Современная электронная библиотека ModernLib.Net

'Беспощадный'

ModernLib.Net / Биографии и мемуары / Негода Григорий / 'Беспощадный' - Чтение (стр. 5)
Автор: Негода Григорий
Жанр: Биографии и мемуары

 

 


      - Товарищ командир, разрешите остаться на корабле, - взмолился матрос. - Я здесь лучше поправлюсь.
      - Нельзя. В госпиталь, и быстрее в госпиталь. Там вас быстро вылечат. Вам нужно переливание крови, на корабле это сделать невозможно. Поправляйтесь - и мы снова встретимся.
      Матросы подняли носилки, несут их к трапу. Колесниченко просит остановиться. С большим усилием повертывается на бок, дотягивается до леерной стойки и прижимается к ней губами. По впалой щеке катится слеза. Матросы, сняв фуражки, смотрят, как их товарищ прощается с родным кораблем.
      Колесниченко хочет что-то сказать, но голова бессильно падает на подушку. Он без сознания. Носилки поспешно грузят в машину...
      Я еще не пришел в себя от этих проходов, когда меня тронул за рукав комиссар.
      - Григорий Пудович, народ тебя хочет видеть.
      - Какой народ?
      - Разве не видишь, сколько людей на стенке?
      Схожу с трапа. Меня обступают старики, женщины, подростки, засыпают вопросами: много ли моряков пострадало? Не нуждаемся ли мы в чем? Ко мне протискивается старый рабочий.
      - Мы видели, как вы сражались с вражескими самолетами. Я сам воевал когда-то, еще в империалистическую. Страшно бывало. Но такого, как сегодня, я еще не видывал. Мы на берегу и то замирали от ужаса. А вы выдержали. Мы гордимся вами, сыны наши, - старик повернулся к толпе и добавил сурово и громко: - Не видать фашистам Одессы!
      Благодарю старого рабочего за теплые слова и обращаюсь к собравшимся:
      - Да, сегодня нам выпало нелегкое испытание. Но у нас изумительные люди. Взгляните на них, - показываю рукой на матросов, собравшихся на палубе эсминца. - Вы привыкли видеть моряков в белых форменках, в белых фуражках, с жизнерадостной улыбкой на лицах. Сейчас они грязные, в порванной и прожженной одежде. Но они прекрасны своим мужеством и отвагой. Именно такими людьми сильны наши корабли, флот, армия. Это ваши сыновья. Это вы их такими вырастили. И за это вам большое спасибо! Вы, весь народ наш может смело положиться на таких людей. Они все выдержат! Они победят!
      Через некоторое время я приказал построить личный состав по большому сбору. Да, вид у людей неважный. Помощник докладывает, что большая часть обмундирования попорчена. Когда в помещениях корабля обнаружилась течь, моряки заделывали пробоины всем, что попадалось под руку, пуская в ход и свою одежду. Жалко, конечно, обмундирование. Но моряки спасли корабль. Это куда важнее...
      Оставаться нельзя
      Бытует на флоте термин "живучесть корабля". Это широкое понятие. Оно означает способность корабля противостоять боевым и всем прочим повреждениям, в любых условиях оставаться на плаву и поддерживать свою боеспособность. О высокой живучести корабля заботятся его конструкторы, инженеры-кораблестроители, постоянно заботится о ней и экипаж. С первых же дней своей службы каждый моряк овладевает так называемыми правилами и приемами борьбы за живучесть корабля, учится заделывать пробоины, тушить пожары, устранять повреждения техники и оружия. Этот вид учебы является неотъемлемой частью боевой подготовки. Вопросам борьбы за живучесть корабля на нашем флоте всегда придавалось первостепенное значение, и это принесло большую пользу в годы войны. Случалось, диву только даешься: корабль в бою получит десятки пробоин, тысячи тонн воды ворвутся в его истерзанный корпус, а моряки все-таки приведут корабль в базу, залатают, подремонтируют - и снова стальной ветеран бороздит море, наводя ужас на врага.
      Теперь такое испытание выпало на долю нашего "Беспощадного". Когда мы в Одессе осмотрели его получше, то удивились, как только нам удалось довести эсминец до спасительной стенки гавани. Взрывами почти начисто оторвало носовую часть корпуса вплоть до первой пушки. Сейчас этот кусок полубака чудом висит на листах обшивки. Сильно деформирован корпус в районе румпельного отделения в корме, второй машины и первого котельного отделения. В этих местах разошлись швы. Течь удалось приостановить, но достаточно небольшого толчка, чтобы в помещения снова хлынула вода. Чтобы выровнять корабль, пришлось откачать за борт триста тонн мазута.
      Теперь у нас топлива еле хватит до Севастополя, если вообще мы сможем дойти до него. Главная энергетическая установка цела, но при дырявом корпусе и это не радует. Затоплены носовые погреба боезапаса, центральный артиллерийский пост. У нас осталось очень мало снарядов, да и пушки могут стрелять только аварийным способом. К тому же каждый выстрел грозит расхождением швов корпуса.
      Вышел из строя гирокомпас. На магнитный компас тоже надеяться нельзя: после того как его котелок был сброшен на палубу, рискованно полагаться на точность этого нежного прибора.
      Собираю офицеров. Совещаемся, что делать. Оставаться в Одессе нельзя. Отремонтировать корабль здесь не сможем: завод разрушен. Каждый час пребывания в порту, который беспрерывно бомбит вражеская авиация, грозит кораблю гибелью. Решили своими силами сделать все, что возможно, для подготовки к переходу в Севастополь. Кабистов уже предпринял кое-что. С полубака сняли шпиль, якоря с цепями и другие тяжести перенесли на шкафут, к торпедным аппаратам.
      Матросы под руководством Хасика продолжают бороться с поступлением воды. Старшины Грыцук и Омельченко, матросы Абрамис, Козлов и Емельянченко в полузатопленных отсеках конопатят швы. Непрестанно работают помпы, выкачивая воду из помещений.
      Бормотин докладывает, что осушено помещение гирокомпаса. Штурманские электрики пытаются запустить гирокомпас. В крайнем случае воспользуемся шлюпочными компасами, они оказались исправными.
      Решение принято одно: спасти корабль любой ценой.
      Отправляюсь к командиру Одесской базы контр-адмиралу Кулешову. Хочу просить его, чтобы дал автогенный аппарат отрезать еле держащийся, мешающий движению корабля кусок полубака. Контр-адмирал перебивает меня на середине первой же фразы:
      - Никаких автогенов. Сегодня же вы обязаны уйти из Одессы. Видите, налеты участились. Вас могут в любой момент утопить. А рисковать эсминцем мы не можем. Уходите немедленно. Это распоряжение командующего оборонительным районом. - Кулешов протягивает мне руку: - Желаю вам счастливого перехода. Буксир из Севастополя за вами уже послан. Должен быть здесь в пятнадцать часов.
      По тротуару, изрытому воронками, то и дело обходя груды битого закопченного кирпича, возвращаюсь в гавань. По пути решил заглянуть в госпиталь, навестить Колесниченко. В приемном покое пожилая няня, услышав фамилию матроса, смахнула слезу.
      - Умер он, батюшка, сегодня ночью умер. Кровью истек. Врачи все удивлялись, как только живым его довезли.
      Начальник хирургического отделения не меньше меня был удручен случившимся.
      - Уже ничем нельзя было помочь...
      - Когда мы сможем похоронить его?
      - Не раньше чем через два дня, когда будут известны результаты вскрытия.
      - Жаль. Мы сегодня уходим.
      - Не беспокойтесь. Доверьте нам. Похороним со всеми почестями.
      На корабле Кабистов доложил, что буксир "СП-14" уже прибыл. Чтобы не терять времени, мой помощник сам отдал команду готовить корабль к походу. Матросы закрепляют за торпедные аппараты якорную цепь, она заменит нам брагу, к которой присоединяется буксирный трос.
      - Воздух! - слышится возглас.
      Над портом на большой высоте летят вражеские бомбардировщики. Падая, завывают бомбы. Грохочут взрывы. Бомбы рвутся на середине гавани, на берегу. Осколки долетают до нас. Матросы, занятые своим делом, ничего не замечают. Спокойно работают на палубе. Команда буксира тоже не обращает внимания на бомбежку. Видно, обстрелянный народ. Приглашаю к себе капитана буксира, договариваемся о действиях в море. Тянуть "Беспощадный" он будет кормой вперед. Выход, назначен в шестнадцать ноль-ноль, чтобы ночью пройти узкий фарватер среди минных полей. Предупреждаю, что поврежденный эсминец будет плохо слушаться руля. Буксировать нужно сугубо осторожно.
      Самолеты, отбомбившись, улетели. Пользуемся случаем, чтобы незамеченными выйти из гавани. Миновали боны у Воронцовского маяка. В вантах засвистел ветерок. Он крепчает. В море крупная зыбь. Нас начинает покачивать. Взгляды всех, кто находится на мостике, устремлены на полубак. Выдержит ли?
      - Штурман, - говорю Бормотину, - проверьте, с какой скоростью мы идем.
      Сам изучаю облака: усилится ветер или нет? Подует по-настоящему - беда нам.
      Прохаживаюсь по мостику. Трогаю рукоятки машинного телеграфа, которые стоят на "стоп", поглядываю на неподвижные стрелки тахометров, замершие на нуле: машины наши не работают. Тоска!
      Бормотин определил, что идем со скоростью 4,2 узла. Не идем, а ползем. Велю сигнальщикам передать на буксир, чтобы прибавил ход. Приходит ответ: "Больше хода дать не могу".
      Начинает темнеть, а мы все еще недалеко от Одессы. Эх и длинным покажется нам знакомый путь до Севастополя!
      Когда топором рубят сталь
      Рассвет застал нас у Тендровского маяка. Погода ухудшилась. По морю уже гуляли приличные волны. Пока шли навстречу ветру, все было хорошо. Но вот повернули к ветру лагом - и началось!
      Крен достигает тридцати градусов. Корабль стонет, скрипит, как несмазанная телега. Взгляды всех прикованы к полубаку. Оторванная его часть, висящая на живой нитке, не хочет качаться вместе с кораблем. Эсминец ложится на правый борт, а полубак стоит на месте, словно раздумывает, в какую сторону ему податься. Когда корабль уже выпрямится, оживший полубак вдруг спохватывается и быстро-быстро валится набок. При этом разорванные стальные листы скрежещут и лязгают так, что у нас озноб пробегает по телу. И без того кровью сердце обливается, когда слышишь этот стон истерзанного корабля, а тут еще крик с сигнального мостика:
      - Справа по курсу три самолета!
      "Юнкерсы" летят на "Беспощадный". Приказываю буксиру отойти в сторону: незачем и его под удар подставлять. Буксир выполняет приказание. Туго натянутый трос срывается с его кормы и с шумом падает в воду. "Беспощадный" без хода раскачивается на волне. Самолеты устремляются в пике. С визгом падают бомбы. Прозрачные, как из стекла, столбы вырастают над волнами. Тяжело, отрывисто вздыхает море. Все бомбы падают перед носом корабля. Кабистов вытирает с лица пот и брызги, смеется:
      - Опять их одурачил "Беспощадный". Они брали поправку на наш ход, а мы стоим. Не было бы счастья, да несчастье помогло!
      Сбросили "юнкерсы" бомбы перед нашим носом, угостили шумовым эффектом и скрылись. Буксир, дымя и пыхтя, снова тянет нас на поводу.
      Прошли минное поле. Вползаем в Каркинитский залив. Здесь на просторе и вовсе разыгрался ветер. Теперь он достигает шести баллов. Оторванный полубак с громом болтается из стороны в сторону. Кабистов спустился на палубу, перегнулся через леер. Временами он весь скрывается в брызгах. Его доклады с каждой минутой тревожнее. Оторванный, висящий на листах обшивки полубак, раскачиваясь, все дальше разрывает борт. Раньше повреждения доходили до пятнадцатого шпангоута. Теперь они распространились уже дальше пятидесятого. Еще немного - и вода хлынет в первое котельное отделение. Уже сейчас матросы выбиваются из сил, борясь с течью во всех носовых помещениях. А прорвет переборки котельных отделений - конец. Тогда уже не удержать корабль на плаву. Погибнет наш "Беспощадный".
      Надо принимать решение. Это решение должен принять я, командир. Больше некому. Правильно решу - спасу корабль. Ошибусь - погублю все. Но что же решать? В такие минуты убеждаешься, какая страшная ответственность вмещается в короткое привычное слово "командир".
      Вместе с Козинцом осматриваем помещения корабля. Инженер-механик мрачен и подавлен. Хуже всего сознавать свое бессилие. На виду у матросов он еще держит себя в руках. Бодрым голосом отдает распоряжения, покрикивает на замешкавшихся или упавших духом. Но когда остаемся одни, Козинец не скрывает отчаяния. Я понимаю его. Этот человек влюблен в корабль, и никто больше его не сделал в эти дни, чтобы спасти эсминец. Тем горше ему сознавать, что все его усилия напрасны.
      Сообщаю радиограммой о положении корабля командующему флотом. Понимаю, что помочь он ничем не сможет: слишком далеко мы от Севастополя.
      Козинец стоит рядом со мной и рассуждает вслух:
      - Сейчас бы к берегу приткнуться, на песочек. Ну, немного потрепало бы волной и только... Но некуда нам приткнуться. Здесь, у Скадовска, немцы. А до Крыма не дотянем. Нет, не дотянем. Потонет наш "Беспощадный"...
      - Рано ты его в поминанье записываешь, Яков Степанович, - обрываю я причитания механика. - Сам вижу, что трудно. Но погибнуть и дурак сумеет. А мы права на это не имеем. Слышишь, права не имеем погибать х корабль губить! Бороться надо. И думать. Пока время есть.
      - У меня и так голова скоро лопнет от дум, да ничего не придумаю.
      - А ведь на тебя вся надежда. Ты же механик, инженер. Созови-ка своих офицеров. Сообща умом пораскинем.
      Офицеры пятой боевой части собрались на мостике.
      - Ну вот, товарищи, - обращаюсь к ним, - настала критическая минута, когда мы должны сказать: в силах мы довести "Беспощадный" до Севастополя или, как крысы, побежим с него на буксир? Повреждения для нас ясны. Прошу конкретно предлагать, что нам делать.
      Предложений много. Но при детальном рассмотрении они отвергаются одно за другим.
      А внизу, на палубе, тоже идет совещание. Матросы, не вошедшие в аварийные команды, собрались, о чем-то спорят. Среди них выделяется рослый старшина 2-й статьи Сихнешвили. Он все время поглядывает на мостик, словно безмолвно спрашивает: "Разрешите доложить?"
      - Вы хотите что-нибудь сказать, Владимир Георгиевич?
      - Так точно!
      - Идите сюда, - приглашаю его на мостик. Старшина излагает свою мысль:
      - Товарищ командир, если на пути трещины сделать зарубку, она изменит свое направление. Сейчас у нас обшивка рвется по заклепкам, горизонтально. А вот сделаем вертикальную насечку, трещина пойдет вниз.
      - Но насечка должна быть солидная. А чем мы ее сделаем?
      - Топором. Кто-нибудь спустится на беседке и станет рубить топором.
      - Мысль хорошая, - сказал я, - но пойдите додумайте ее. Опасно человека спускать за борт в такую волну.
      Сихнешвили ушел. Механики наши не придали значения его предложению. Фантазия! Где это видано, чтобы стальную громаду топором рубить? Такое и Жюлю Верну не снилось. К мнению механиков присоединился и командир старшины Сихнешвили корабельный артиллерист Ярмак.
      - В такую погоду спускать на беседке и рубить борт топором - нелепость, сказал он. - Просто будем гробить людей. Они будут падать в воду, что груши с ветки.
      Неожиданно предложение Сихнешвили поддержал Кабистов.
      - Правильная идея, - заявил он. - Тем более правильная, что другого выхода у нас нет.
      - Обязательно нужно прислушаться к мнению матросов, - вставил свое веское слово и комиссар Бут. - Ведь если разобраться, это мысль не только Сихнешвили. Вся команда думает, как спасти корабль. Сихнешвили только черту подвел под эти рассуждения. Он же перед тем, как сюда прийти, почти со всеми матросами поговорил. Настоящий агитатор. Не только говорить с моряками, но и слушать умеет. Головастый парень!
      - Пойду к матросам, потолкую, - сказал Кабистов. - Надо и топором попробовать.. Поручите мне заняться.
      - Приступайте, - сказал я. - Отрубить бак нам нужно во что бы то ни стало. Только в этом спасение. Подберите самых ловких матросов, пусть по очереди спускаются на беседке.
      Когда Сихнешвили сообщил матросам своего отделения, что их предложение одобрено командиром, они готовы были "ура!" кричать. И конечно, комендоры никому не захотели уступать чести осуществить эту смелую идею. Под руководством Кабистова они сами снарядили беседку - канат с перекладиной, на которую может усесться человек. Первым спустился на этом шатком сооружении старшина Сихнешвили. На длинном шкерте - тонкой веревке - к его поясу привязан топор, чтобы не утонул, если вырвется из рук.
      С высоты палубы мы наблюдаем за смельчаком. Страшно смотреть. Корабль раскачивается, волны налетают на старшину, того и гляди, бросят его на стальную стену борта. Старшина ногами и одной рукой старается смягчить удар, а в правой сжимает топор. Выбрав момент, с размаху бьет стальной лист. Звука удара не слышно за грохотом и лязгом трущихся друг о друга рваных краев обшивки. Снова налетает волна, и старшина с ловкостью акробата увертывается от удара о борт. И опять бьет и бьет топором. Несмотря на все старания, у него ничего не получается: никак не удается попасть топором в нужное место. Измучился, набил шишек на голове, ободрал колени, но ничего не сделал. Мокрого, в синяках и ссадинах, его подняли на палубу. Наготове уже другой доброволец - матрос Никифоров. Извлекаем урок из неудачи. Приказываю буксиру немного развернуть корабль, чтобы волна не так сильно била в скулу эсминца. Никифорову удается нанести несколько метких ударов. Раздается легкий треск.
      - Пошла! - кричат матросы.
      Трещина, тянувшаяся параллельно палубе, под крутым углом свернула вниз.
      Полубак начал отрываться. Вертикальная трещина доползла до ватерлинии.
      Никифоров все болтался над волнами, наблюдая, как ведет себя полубак. Волны расшатывали изувеченный нос корабля. Трещина расширялась.
      Произошло чудо. Топор, обыкновенный топор, которым рубят только дерево, рассек сталь борта и заменил нам автогенный аппарат.
      На время полубак перестал опускаться. Что дальше будет? Сейчас его удерживает киль - толстый стальной брус, самая нижняя деталь конструкции корабля. Вдруг киль не поломается под тяжестью отрывающейся глыбы? Тогда он начнет отрываться от стальной части корпуса, вспарывая по всей своей длине днище эсминца. Это худшее, чего можно ожидать. Мало того, что в гигантскую рану хлынет вода. Дело и в другом. Киль можно назвать становым хребтом корабля, к нему крепятся шпангоуты - ребра корабельного корпуса. Оторвется этот хребет - и рассыплется весь стальной скелет "Беспощадного". Тогда уж гибель корабля будет неотвратимой.
      Моряки молчат, вслушиваясь в удары волн и в равномерный скрежет трущихся друг о друга глыб металла. Но вот мы чувствуем рывок, вслед за ним слышится звук, очень похожий на треск разрываемой материи, только усиленный во много раз. Палуба подпрыгивает под ногами. Я смотрю на нос корабля. Шатающегося куска полубака больше не видно. Море в том месте, где он упал, клокочет от пузырей воздуха.
      - Штурман, - приказываю я Бормотину, - отметьте на карте эту точку. Настанет время - и мы еще поднимем с морского дна полубак "Беспощадного".
      Вызываю Сихнешвили и Никифорова, благодарю их. Умные головы! Ни алгебры, ни геометрии они пока не знают, не изучали сопромат, а придумали такое, до чего инженеры не могли додуматься. Вот она - матросская смекалка, которой искони славится наш флот! С таким народом мы любую задачу решим!
      На море настоящий шторм. Корабль валит с борта на борт. Но теперь мы твердо уверены: дойдем! Из внутренних помещений докладывают, что вода не поступает. Значит, все в порядке.
      Вообще-то шторм доставляет нам немало хлопот. То и дело рвется буксирный трос. Сращиваем его, снова заводим. Волны гуляют по палубе, сбивают людей с ног. Но матросы, мокрые, продрогшие, работают весело. К шторму им не привыкать. А то, что небо хмурое, нам только на руку: можно не опасаться воздушных налетов.
      Время подошло к обеду. Сегодня мы без горячей пищи. Камбуз разрушен. Варить негде. Матросы получают хлеб, консервы и чай. В кубриках тесно. Ведь мы лишились трех носовых кубриков, которые теперь покоятся на дне Каркинитского залива. Матросы не сетуют на тесноту. Жильцов погибших кубриков встречают со всем гостеприимством, на которое способна широкая морская душа.
      За столами моряки сидят в мокрой грязной одежде. Переодеться не во что. В последние часы остатки обмундирования пустили на заделку пробоин и конопачение разошедшихся швов. Матрос Чередниченко всю свою одежду потратил на это, осталось у него только старое порванное рабочее платье, которое сейчас на нем. А баян уберег, и сейчас моряки благодарны ему, наперебой просят сыграть что-нибудь. И, наскоро покончив со скудным обедом, Чередниченко уступает их просьбам...
      Офицеры сошлись пообедать в единственной уцелевшей каюте. Сохранилась она относительно. Дверь покорежило - ни открыть, ни закрыть. Пришлось ее снять и унести на верхнюю палубу. Диван порван и вымазан мазутом. Над головой свисают обрывки проводов. Вогнулись внутрь переборки - стены каюты, - с них осыпается потрескавшаяся краска. Все еще пахнет гарью, на палубе плещет вода, перекатываясь с борта на борт в такт качке. И все же здесь терпимо. В других каютах выбиты иллюминаторы, гуляет пронизывающий ветер, вода стоит по колено.
      Кое-как расселись мы вокруг покоробленного стола. По рукам пошли банки. Консервы из них достаем кто ложкой, кто ножом, кто чудом уцелевшей вилкой.
      На радостях, что нос корабля благополучно оторвался, я приказал выдать команде по чарке вина. Поднимаем тост за "Беспощадный", за быстрейшее окончание его ремонта, за будущие походы.
      Завязывается оживленный разговор. Офицеры вспоминают недавние переживания, шутят, смеются. Лейтенант Лушин, сидя на комингсе - пороге каюты (места за столом не досталось), рассказывает о том, как Селецкий остался без брюк. Инженер-лейтенант руководил аварийной партией. В отсеке было по пояс воды. Офицер разделся и работал в одних трусах. А тут новая течь образовалась. Главный старшина Вакуленко стал искать, чем заткнуть пробоину. Видит, брюки лежат, схватил и сунул их в дыру. Инженер-лейтенант, закончив работу, стал искать свои брюки, а их нет. Вакуленко так и обомлел. "Это ваши брюки были? А я ими пробоину заткнул". Так и щеголял бы Селецкий в трусах, ладно матросы где-то раздобыли ему парусиновые рабочие брюки.
      Селецкий смеется вместе со всеми. Сам в свою очередь рассказывает какую-то смешную историю. Их в эти дни хоть отбавляй. Это хорошо, что весело людям, что и тени уныния не заметить на корабле, который только что был на грани гибели. Общее настроение передается и мне. Посылаю вестового за баяном. Довольный матрос принес инструмент. Я растянул мехи, взял несколько аккордов и рванул плясовую. В тесной каюте, конечно, не. до пляски. Но лица людей расцвели улыбками.
      - Ну а что споем мы? - спрашиваю друзей, на миг прервав игру.
      - Про Ермака, - предлагает Лушин. - Обстановка подходящая: и буря ревет, и дождь шумит, и мы отдыхаем после боя. Совсем как в песне.
      И полилась песня о русском богатыре, любившем родину больше жизни. Дружный хор заглушает звуки баяна, сколько я ни нажимаю на мехи. В коридоре собираются матросы, тоже подтягивают. Люди забыли про шторм, про качку, про беду,
      Допели песню. Воцаряется тишина, нарушаемая лишь свистом ветра да ударами волн о борт корабля.
      В дверях каюты показывается рассыльный, сообщает, что подошел эсминец "Сообразительный", просит разрешения взять нас на буксир.
      - По местам! - обращаюсь я к товарищам. - И помните: морская культура на флоте требуется всегда, если даже ваш корабль и остался без носа.
      На мостике меня встречает Кабистов. Он уже приказал буксиру отдать конец.
      - Хорошо, - одобряю я, - давайте и дальше действуйте самостоятельно. Играйте "Аврал".
      Кабистов улыбается. Я совсем позабыл, что у нас не работают авральные звонки. "Аврал" приходится играть горном.
      Товарищи с "Сообразительного" со страхом и уважением посматривают на наш корабль. Мы, глядя со стороны, тоже, наверное, удивлялись бы, как такой обрубок держится на воде.
      И возможно, потому наши матросы работают на палубе подчеркнуто спокойно и деловито, стремясь всем видом, всей организованностью своей показать: жив "Беспощадный"!
      Ветер начал стихать. Из просвета в облаках вынырнули два наших истребителя. Пронеслись над нами, приветливо покачивая крыльями.
      Вскоре на буксире "Сообразительного" "Беспощадный" вошел в севастопольскую бухту.
      "Пластическая операция"
      В ожидании дальнейших распоряжений "Беспощадный" встал на бочке в Южной бухте. Утром к нам прибыл начальник штаба эскадры Андреев. Капитан 1 ранга поздравил с успешным переходом и попросил рассказать о всем случившемся.
      Мы сидели в моей каюте, пострадавшей чуть меньше других. Андреев достал из кармана трубку, набил ее, протянул кисет. "Золотое руно" - давно уже не доводилось пробовать этого чудесного табака.
      - Не завидуй, - улыбнулся Владимир Александрович. - Последки докуриваю. Не скоро мы теперь получим такое лакомство.
      По своему обыкновению, Андреев вынул записную книжку и карандаш. Он всегда так разговаривает - с карандашом в руке, чтобы не упустить какой-нибудь интересной мысли. Я доложил о выполнении задания, о бое с вражескими самолетами, о повреждении корабля, гибели матроса Колесниченко. Рассказ о том, как мы полубак отрубили топором, Владимир Александрович выслушал с живейшим интересом.
      - Ну и дела, - засмеялся он. - Попробуй сказать об этом где-нибудь - не поверят. Фантазером назовут.
      Я выразил уверенность, что если завод нам поможет, то ремонт займет не более месяца. Андреев покачал головой:
      - На завод не надейтесь. Он эвакуирован на Кавказское побережье. Здесь осталось лишь несколько специалистов и самое скромное оборудование.
      - Мы знаем об этом, - сказал я. - Ремонтировать будем своими силами. Пусть только заводские подучат немного наших матросов, дадут инструмент и материалы. А мы уже и ремонтные бригады создали.
      - Идем, покажи мне повреждения, - Андреев поднялся с дивана.
      Мы с ним облазили весь корабль. Владимир Александрович осмотрел рванины, пробоины, гофры в обшивке корпуса, руками попробовал надежность крепления подпор.
      - За живучесть корабля боролись хорошо, - похвалил он. - А работы вам предстоит страшно много. Здесь, в Севастополе, вы, конечно, не сможете все исправить. Приклепайте хотя бы новый нос, чтобы дойти до Кавказа.
      Андреев пообещал сегодня же договориться с заводом, чтобы дали нам инструкторов из опытных рабочих.
      - Поставьте их во главе бригад. Я знаю здешних мастеров: они за два дня матросов всему обучат. Уже у трапа Андреев предложил мне:
      - Идем со мной. Навестим Владимирского.
      - Он жив?! - радостно воскликнул я.
      - Жив. Только тоже в порядочном ремонте нуждается. В госпитале лежит. Мы все за него переживали. Знаете ведь его: о себе нисколько не думает. Когда "Фрунзе" потопили, наш адмирал, будучи сам ранен, руководил спасением экипажа...
      Катер повез нас к пристани на Павловском мысу. Андреев предупредил меня:
      - О повреждении корабля Владимирскому не говори. Ему нельзя волноваться. Он интересовался "Беспощадным", я сказал, что все в порядке, скоро должен прийти.
      Катер мягко толкнулся о причал. Мы сошли на берег. Утро было ясным, солнечным. В городе стояла тишина. Ее нарушали лишь гудки буксиров, сновавших в бухте.
      В госпитале дорогу нам преградила медсестра, заявив, что начальник отделения запретил кого бы то ни было пускать к Владимирскому.
      - Сестрица, - взмолился Андреев, - я вот привел командира корабля, он привез хорошие вести с фронта. Это будет благотворнее всех ваших лекарств.
      Сестра вздохнула, оглянулась по сторонам и шепнула:
      - Ладно, ступайте. Только недолго.
      Входим в палату. Владимирский стоит у окна. Заслышав шаги, оборачивается к нам. Он в больничной пижаме, бледный, осунувшийся. Один глаз скрыт повязкой. Узнал нас, приветливо улыбнулся:
      - Здравствуйте, здравствуйте! Садитесь. Мы справляемся о самочувствии. Владимирский машет рукой.
      - Какое там самочувствие! Видите, держат под строгим арестом. Ты лучше расскажи, - обращается он ко мне, - как тебе удалось дойти без носа. Убитых и раненых много?
      Мы с Андреевым переглянулись. Адмирал уже все знает. Вот и скрой от него что-нибудь!
      Рассказываю ему все как было.
      - Погоди, а почему ты молчишь о своей контузии? И это ему известно!
      - Да пустяк, - говорю. - Просто попробовал, что крепче: моя нога или корабль.
      - Ну и что же?
      - Корабль оказался крепче. Вот и остался синяк у меня на бедре.
      В разгар беседы в палату вошла дежурный врач - миловидная, но очень строгая женщина в белом халате. Она тигрицей накинулась на нас:
      - Кто вас сюда пустил? Сейчас же уходите. Дайте отдохнуть раненому.
      - Товарищ врач, - начал ее уговаривать Андреев, - разрешите нам хотя бы минутку поговорить. Войдите в наше положение: встретились начальник и подчиненный, которые не надеялись увидеться больше. И вдруг видят друг друга живыми. Правда, немного поцарапаны оба, да это все пройдет с вашей помощью. Ведь вы тут чудеса делаете. Можно сказать, мертвых к жизни возвращаете. Что бы мы без вас, врачей, делали? Смело можно сказать, на вас весь флот держится. Ваши умелые, заботливые руки моряки после всю жизнь помнят.
      Владимир Александрович еще несколько минут воспевал медицину. Его слова подействовали бы на кого угодно.
      Врач понемногу сменила гнев на милость.
      - Сколько времени вам еще надо? - спросила она, отвернув рукав и взглянув на свои часики.
      - Тридцать минут. Уверяю вас, эта встреча на пользу будет больному.
      - Хорошо. Оставайтесь. Но не больше чем на тридцать минут. И еще условие: дополнительного времени просить не будете.
      - Вот видите. Я же знал, что у вас доброе сердце. Врач покосилась на Андреева карими глазами, улыбнулась и вышла.
      - Ну и мастак ты говорить, Владимир Александрович, - рассмеялся адмирал. Не зря стихи сочиняешь.
      Капитан 1 ранга подошел к двери, закрыл ее плотнее и извлек из кармана бутылку.
      - А теперь выпьем за встречу. Я вам тут, Лев Анатольевич, вашего любимого рислинга раздобыл. Чудодейственная влага, от всех хворостей исцеляет.
      Владимирский стал искать стаканы. Их оказалось всего два. Я заметил на окне кружку, сполоснул ее водой из графина, поставил на стол.
      - Отлично! - сказал Андреев, открывая бутылку. Мы выпили за победу и за быстрейшее выздоровление адмирала.
      - Как думаете ремонтировать "Беспощадный?" - спросил Владимирский.
      Я познакомил его с нашими предварительными наметками.
      - Посмотрите как следует на заводе. Там должны быть заготовки для корпусов эсминцев. Может, наберете себе на новый нос. - Владимирский вздохнул. - Задача нелегкая перед вами. Хирурги, когда к телу пришивают недостающие части, называют операцию пластической. Вот и вы должны "Беспощадному" пришить новый нос, который, сами знаете, весит многие десятки тонн.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7