В ожидании Айвенго

Наталья Миронова

В ожидании Айвенго

Памяти Нины Фрауд

Глава 1

В квартире художницы Кати Лобановой[1] раздался телефонный звонок. Звонила ее подруга Этери Элиава.

– Можно к тебе?

– Давай, Фирочка, приезжай! – Катя называла подругу уменьшительным именем по русскому варианту ее библейского имени Эсфирь. – Сейчас я только маму отправлю с Лизочком гулять.

Катя тут же перезвонила матери.

– Мам, побудешь выездной бабушкой? Мне Этери позвонила, мы с ней сто лет не виделись. Она сейчас приедет.

– Уже иду.

Положив трубку, Катя задумалась. Давно она не видела Этери, и даже по телефону после рождения дочки толком поговорить не удавалось. Все на бегу: «привет – привет, как дела – нормально». А сейчас ей показалось, что голос Этери звучит как-то странно. Очень даже странно. Если бы не имя на определителе, пожалуй, Катя ее и не узнала бы…

Она принялась собирать четырехмесячную дочку на прогулку: сменила подгузник, нарядила в теплые одежки, надела чепчик и пинетки, уложила в коляску, укрыла одеяльцем… Повернулся ключ в замке – мама пришла.

Выйдя замуж за Германа Ланге, Катя нашла квартиру поближе к родителям на Чистых прудах, в Большом Казенном переулке. По иронии судьбы – в том самом доме, где жил когда-то ее первый муж Алик Федулов. Это была не его квартира, но похожая – бывшая коммуналка в семиэтажном темно-сером доме, где в одной половине почему-то жили генералы (и никаких коммуналок), а во второй – простые смертные, теснившиеся друг у друга на голове.

Но то было при советской власти, когда Большой Казенный – в нем, как и в Малом Казенном, селились до революции дворцовые ремесленники, отсюда и название – назывался переулком Аркадия Гайдара. Генералы с тех пор то ли поумирали, то ли попродавали свои квартиры, коммуналок тоже не осталось, все давно были расселены. Именно в этом доме, куда Катя когда-то ездила ухаживать за умиравшей свекровью, женщина-риелтор нашла и предложила им квартиру. Катя не стала говорить мужу, что у нее с этим домом связаны неприятные воспоминания, да и сами воспоминания решительно выкинула из головы. Это был просто дом, удобно расположенный по соседству с Лялиным переулком, где она выросла, это была просто квартира – просторная, добротно отремонтированная, красиво и без выкрутасов обставленная Катиными руками. И мама рядом, всегда на подхвате.

Катя уже планировала, как вырастет ее Лизочек и она отдаст дочку в родную 330-ю школу – здесь же, в Большом Казенном переулке.

Когда родилась дочка, Катя уговорила маму уйти с работы. Анна Николаевна согласилась.

– Где там мой Лизочек? – проговорила она ласково. – Катенька, я раздеваться не буду, давай ее сюда.

Катя назвала дочку Луизой в честь свекрови. Среди своих родителей провела подготовительную работу: Луиза Эрнестовна такая хрупкая, столько в жизни настрадалась, пусть она порадуется! Родители не возражали. Они были счастливы, что у дочки после долгих горестей и тягот наконец-то жизнь наладилась. И муж хороший, и работа, и сын за ум взялся, и дочка-куколка родилась, дай ей, боже, здоровья… Но пока девочка была маленькой, ее звали Лизочкой, Лизочком, песенку ей пели:

Мой Лизочек так уж мал, так уж мал,

Что из листика сирени

Сделал зонтик он для тени

И гулял, и гулял!

Лизочек был не так уж и мал – с такими производителями, как Катя и Герман, девочка оказалась настоящей Брунгильдой, – но на песенку отзывался довольным «гугу».

– Мама, я тут ее вещички собрала, бутылочку, памперсы, заберешь ее к себе? – спросила Катя. – Мне кажется, у Этери что-то случилось. У нее голос какой-то… мне не понравился. Кажется, у нас будет долгий разговор.

– Конечно, заберу! – Анна Николаевна улыбнулась внучке.

У них с Катиным отцом это называлось «дали внучку поносить». Давали часто. Родители Германа живут на Оке, в сотне с лишним километров от Москвы, к ним – только летом. А они с отцом – под боком. Всегда на подхвате. Можно бабадедствовать целыми днями без зазрения совести. «Бабадедствовать» – это было еще одно придуманное ими слово.

– Ты мне потом все-таки расскажи, как там дела у Этери, – попросила Анна Николаевна, ловко вкатывая коляску в лифт. – Привет ей передавай.

– Конечно, передам.

Лифт тронулся, Катя заперла дверь и отправилась на кухню. Налила свежей воды в чайник, выставила на стол чашки, печенье на блюде… Ей было тревожно. Что же случилось с Этери? И как она, Катя, проглядела, не почувствовала, что подруге плохо?

Страшным прошлым летом, когда в Москве стояла удушающая жара и горели леса, Герман сгреб всю семью в охапку и увез в Германию. Дом большой снял на все лето на озере Аммер под Мюнхеном, перевез и ее с Лизочком, и Саньку, и ее родителей, и своих. Густав Теодорович пытался артачиться, но Герман сказал ему: «Папа, вы собой яблони от солнца не закроете. Сгорят, значит, новые посадим». А Луиза Эрнестовна пригрозила, что без мужа не поедет, и Густаву Теодоровичу пришлось смириться.

Этери тоже увезла семью из России. Потом, когда жара миновала и все вернулись в Москву, Катя звонила, и не раз, но Этери все последнее время было некогда. Даже на день рождения не позвала… Катя позвонила, поздравила, а Этери сказала, что отмечать не будет – дел много.

А теперь… Катя еще никому не говорила, в том числе и мужу, но снова чувствовала признаки беременности. Что ж, это хорошо. Родить Герману сына… Мечта всей жизни. Но если Этери нужна помощь, надо помочь. Катя поклялась себе, что уж на этот раз ничто, даже новая беременность, ей не помешает. Этери ей помогала, пора отплатить тем же.

Так рассуждать не годится, хмурясь, напомнила себе Катя. Когда один из друзей начинает подсчитывать, сколько он для другого сделал, дружбе конец. Но она и не подсчитывала. Просто Этери ее, можно сказать, спасла. Надо быть благодарной.

Этери приехала. Она никогда не запоминала и не записывала домовых кодов, позвонила от подъезда по мобильному, и Катя ей продиктовала. Когда Этери поднялась в квартиру, Катя невольно ахнула.

– Фира, что случилось? Ты заболела?

Высокая худая Этери совсем истончилась в ниточку. Щеки ввалились, под глазами залегли черные круги. Она молча обняла подругу, потом разделась. Катя хотела пригласить ее на кухню попить чаю или кофе, но передумала и увела Этери в гостиную на просторный диван.

Обе забрались на него с ногами.

– Ну? Что случилось? – повторила Катя.

– Леван от меня ушел.

– Этого не может быть! – ошарашенно выпалила Катя.

Этери улыбнулась жалкой фальшивой улыбкой.

– Мне самой не верится. Но это правда.

– Фира… Он же так тебя любил! Я… я не понимаю. Он сам тебе сказал?

– Сам сказал. – Этери нащупала в сумке любимые сигариллы. – Пойдем на лестницу. Мне надо закурить.

Катя захватила пепельницу и покорно проследовала за подругой на лестничную площадку.

– Расскажи, что случилось.

Этери закурила.

– Пришел, сказал, что встретил другую женщину. Что только с ней он счастлив. Что он, – Этери пальцами показала в воздухе кавычки, – «не жил до сих пор». – И все-таки добавила: – Это он сам так сказал.

– Что, вот так прямо вдруг? Он не мог вот так взять и уйти – в один день!

– Мог – не мог… – Этери жадно затянулась дымом и выпустила его через ноздри. – Меня предупреждали. Я не верила.

– Кто предупреждал?

Этери пожала тонкими плечами. Катя впервые присмотрелась к ее наряду. Поначалу ее так поразило несчастное, осунувшееся, с запавшими глазами лицо подруги, что на остальное она просто не обратила внимания. Отметила подсознательно некую странность, но не додумала, не поняла.

Этери Элиава всегда одевалась ослепительно элегантно. Особый стиль – дерзкий, вызывающий, присущий только ей одной. Не на острие моды, а чуть в стороне от нее. У Этери были великолепные драгоценности. И муж дарил, и от бабушки достались старинные. А сейчас на ней были потертые вельветовые джинсы и старый мешковатый свитер. И то и другое – оливкового цвета, который совершенно не шел к ее смуглому лицу. В таком прикиде разве что в саду работать. Ни одного украшения. И даже губы не накрашены.

– Предупреждали разные доброхоты… доброхотки… Да какая разница?! Предупреждали, а я не слушала. Я ж думала, тылы у меня прочные, я за мужем, как за каменной стеной…

Этери вдруг разрыдалась. Катя обхватила ее за плечи и увела в квартиру. Усадила на тот же диван, забрав у нее пепельницу. А Этери все никак не могла остановиться. Она рыдала в голос – страшно, некрасиво, по-бабьи подвывая, она повалилась на диван, свернулась тугим клубком, горе кромсало и плющило ее, выворачивало наизнанку, рыдания доходили чуть ли не до рвоты.

Катя побежала на кухню и принесла ей воды.

– На, попей.

Этери, судорожно захлебываясь, втянула в себя воду. Катя подала ей коробку бумажных салфеток.

– Прости, – прохрипела Этери. – Я… я держалась, а тут…

– Не грузи, – ответила Катя ее любимыми словами. – На что ж тогда друзья? Давай я тебе валерьянки накапаю, у меня есть.

Но Этери покачала головой.

– Не надо.

– Тогда давай чаю выпьем. Кофе тебе сейчас лучше не пить, ты и так на взводе. Пошли на кухню. А может, все-таки валерьянки?

– Нет. Знаешь, я хочу это пережить. Без всяких лекарств, без тумана. Хочу осознать с ясной головой. Мама говорит, что бог всегда дает ношу по плечам. Ты понимаешь, что это значит?

– Пожалуй, – задумчиво согласилась Катя. – Мне отвесил такую, что вспомнить страшно. Но я же выдержала. И ты выдержишь.

Она включила чайник и заварила чай.

– Сейчас настоится.

– Ты больше переживала по-пустому, – возразила Этери. – Агонизировала, что денег у меня заняла…

– Нет, я за сына переживала. Ладно, это в прошлом. Расскажи мне, что случилось. Честно говоря, у меня в голове не укладывается… Извини, это я уже говорила. Все-таки объясни: что за женщина?

– Блондинка.

– Я тоже блондинка. – Но Катя решила не обижаться. – Говори толком.

– А я и говорю: блондинка. Этим все сказано.

– Ты ее видела?

– Как тебя сейчас. Блондинка, – в третий раз упрямо повторила Этери.

– Все-таки давай поподробнее.

– Двадцать четыре года, но делает вид, что ей двадцать один. Платиновые волосы, фигура Мэрилин Монро, лицо буфетчицы. Мечта командировочного, – презрительно добавила Этери. – В общем, чучундра, – продолжала она, намекая на популярный сериал «Одна за всех». – Губы диваном, знаешь, как на рекламе «Орифлейм»? Кстати, звать тоже Кристиной[2]. Уж этим точно все сказано. Кристиночки, Анжелочки – особая порода такая. Помнишь Анжелу?

Этери говорила о жене компаньона Катиного первого мужа, которому – компаньону, а не мужу – Катя на своем дне рождения закатила пощечину с тяжелыми последствиями. Катя сама тогда делилась с Этери соображениями о том, что «Анжела» – это уже не имя, а диагноз, и Этери с ней согласилась.

– Не напоминай, – поежилась Катя. – Но эта твоя Кристина далеко не глупа, если сумела увести Левана. Неужели он клюнул на чучундру?

– Мужики – идиоты, – пожала плечами Этери. – А у нее мотивация сильная, она типичная золотоискательница. Знаешь, как она его называет? «Моя золотуська».

– И Леван это терпит? – ахнула Катя.

– «Терпит»? – насмешливо переспросила Этери. – Да он млеет! Слушай, я, пожалуй, пойду.

– Куда! – остановила ее Катя. – Никуда ты не пойдешь!

Этери устало опустилась на стул.

– Мне опять курить хочется.

– Завязывай с этим. Ты посмотри на себя: моща мощой! И при такой комплекции дымом травиться?

– А о чем жалеть? – тяжело вздохнула Этери.

– Фирка, а ну-ка отставить эти разговоры! – возмутилась Катя. – Ты что, на тот свет собралась? А как же дети?

– Только ради них и терплю.

– Где они?

– Сейчас каникулы, я попросила папу с мамой с ними посидеть.

У родителей Этери, художника Авессалома Элиавы и его жены Нателлы, был большой загородный дом на Николиной горе, но они никогда не отказывались навестить внуков..

– Да, кстати, – спохватилась Катя, – Леван же так любил детей! Что он… Как вы договорились?

– А я уже не знаю, любил ли он детей… вообще, хоть когда-нибудь. Я уже вообще ничего не знаю.

– Как? – растерялась Катя.

– У Никушки, – так Этери называла своего младшего сына Николая, – четвертого был день рождения, а Леван не пришел. Я Никушке новый нетбук подарила, он же только в школу пошел. Пришлось сказать, что это от папы. Врала не помню что. Что папа занят на работе. Я ему потом позвонила – ну, Левану, – говорю: как ты мог так с сыном поступить?

– А он?

– А он: прости, говорит, совсем замотался, а спохватился – уже поздно было. Я ему сказала про нетбук, так он – представляешь? – прости, говорит, я тебе деньги верну. – Глаза Этери опять наполнились слезами. – Я прожила с ним десять лет, и вдруг оказалось, что я его совсем не знаю.

– Давай все-таки о детях, – предложила Катя. – Ты им сказала, что папа ушел? Как они восприняли?

Слезы высохли, в глазах Этери блеснул сумрачный грузинский огонь.

– Я хотела, чтобы Леван сам им сказал. Почему я должна говорить? Это же не я, это он ушел из дома!

– И? – осторожно спросила Катя.

– Он увильнул. Просто ушел, и все. И от разговора ушел. Я ему тысячу раз звонила: когда ты с детьми поговоришь? А он: ну я так счастлив, а ты мне все портишь! Ну поговори сама!

– Фира, тут уж не надо считаться, кто прав, кто виноват, надо самой сказать. Это же дети! Они же не понимают!

– Наверно, ты права, но… Ладно, я им скажу. Только это ужасно несправедливо. Я все время себя спрашиваю: что я сделала не так? В чем провинилась?

– Не надо. – Катя ласково взяла подругу за руку. – Ты ни в чем не виновата.

– Нет, виновата! – Этери вскочила и возбужденно прошлась по кухне. – Ты меня извини, но если я не закурю, я сейчас просто сдохну.

– Ладно, пошли на лестницу, – покорно вздохнула Катя.

Она взяла пепельницу, и они опять вышли за дверь. Будь дело летом, можно было бы на балкон, но стоял ноябрь.

– Ты ни в чем не виновата, – повторила Катя уже на лестнице.

– Да? А я чувствую себя тифозной Мэри.

– Кем-кем? – не поняла Катя.

– Была такая дура упертая в Америке сто лет назад. Здоровая носительница тифа. Работала поварихой и всех заражала. Трое умерли. А она все поверить не могла, что это из-за нее. В конце концов ее заперли принудительно.

– Все равно не понимаю.

– Не понимаешь? – желчно переспросила Этери. – Или просто придуриваешься? Мне кажется, сейчас все бабы смотрят на меня и думают: а ну как завтра мой припрется и скажет, что нашел любовь всей жизни?

– Ах, вот ты о чем… Могу тебя разочаровать: я ни о чем таком не думаю.

– Я тоже не думала, – вздохнула Этери. – Хотя примеров полно. Вот возьми Абрамовича. Жена ему пятерых детей родила! Чего ему еще в жизни не хватало?

– Пятого дворца, – улыбнулась Катя. – Седьмой яхты. Команды «Челси».

– Да это ладно, – отмахнулась Этери. – Это так, синдром трудного детства. Мальчик жил в детдоме, теперь редуты строит из дворцов и яхт между собой и этим самым детдомом. Нет, ему Дарьи Жуковой не хватало для полного счастья. Или Познера возьми. Так любил жену, столько вместе прожили, и вот – ему за семьдесят, о душе пора подумать, но нет, нашел себе бабу помоложе, отплясывает с ней твист в телевизоре, срам смотреть.

– Ну… может, это любовь? – робко предположила Катя.

Этери жадно, бездонно затянулась сигариллой и поморщилась.

– Я тебя умоляю! Хоть ты не говори мне про любовь.

– Фира… – Катя с тревогой вглядывалась в лицо подруги. – Тебе надо поговорить с Софьей Михайловной Ямпольской.

– А кто это?

– Женщина-психиатр.

– Думаешь, я сумасшедшая? Может, ты думаешь, мне все это привиделось?

– Ты не сумасшедшая, и ничего тебе не привиделось. Но я тебе очень советую с ней поговорить. Она поможет.

– Как? – горько отозвалась Этери. – Левану мозги на место поставит? Может, сеанс семейной терапии проведет?

– Нет, вряд ли, – покачала головой Катя. – Но она поможет тебе преодолеть горе.

– А я даже не знаю, надо ли его преодолевать, – упрямилась Этери.

– Конечно, надо! Ты докурила? Идем в дом.

Катя обняла подругу за плечи и чуть ли не насильно увела в квартиру. Опять они забрались с ногами на диван в гостиной. Чай был забыт.

– Ты посмотри на себя, – повторила Катя. – От тебя половина осталась, а ведь и раньше почти ничего не было! Что на тебе надето? Ты никогда так не выглядела! Непричесанная, ненакрашенная…

– Да-да, знаю. Распустилась. Но у меня нет сил на всю эту муру. Я раньше всегда ходила причесанная, накрашенная, а толку? Он все равно ушел.

– Фирочка, на нем свет клином не сошелся. Ты молодая, интересная… Есть на свете мужчины кроме Левана…

– А знаешь, – опять глаза Этери блеснули неистовой ненавистью, – я бы собрала всех мужиков, взяла пулемет и веером от живота.

– И твоего папу? – спросила Катя. – И дедушку?

– Дедушки уже нет на свете.

– Это не ответ, – нахмурилась Катя. – Тебе так хочется, чтобы я тебя выгнала? Не дождешься. Фирка, вспомни, как ты мне помогла, когда я загибалась! Теперь я тебе помогу.

– Подумаешь, денег одолжила! – пренебрежительно отмахнулась Этери.

– Дело вовсе не в деньгах. Ты мне работу нашла и жилье, когда я от Алика сбежала. А главное, ты меня поддержала. Могла бы запеть: какой-никакой, а муж…

– Нет, вот уж этого я никогда не спою, – отрезала Этери.

– Это ты сейчас так говоришь. Ладно, это дурацкий спор…

– Вот именно, – буркнула Этери. – Ты меня извини, я твоего Алика всегда на дух не переносила, с низкого старта. А ты знаешь, что он пытался за мной приударить? У тебя за спиной? Я тебе не говорила, расстраивать не хотела.

– Да бог с ним, с Аликом! – отмахнулась Катя. – Фира, ты должна посоветоваться с Софьей Михайловной! Я понимаю, тебе хочется злиться. Но она тебе поможет не зацикливаться, жить дальше, думать не только об этом. Она Герману помогла…

– А что, у Германа проблемы с психикой? – насторожилась Этери.

– А ты как думаешь? Он в Чечне воевал! Такого насмотрелся… Он мне потом рассказал… Тот чеченец, ну, который Саньку похитил, он мальчика десятилетнего убил. Горло перерезал из мести, за то, что этот мальчик им – Герману и его солдатам – в Грозном дорогу показал. Герман, когда узнал, что этот боевик Саньку увез… Я думала, это мне плохо, у меня сына похитили. А Герману было в тысячу раз хуже, но он и виду не подал.

– И все это заслуга Софьи Михайловны? – насмешливо спросила Этери.

– Зря ты так, – укоризненно посмотрела на нее Катя. – Это заслуга Германа, но Софья Михайловна ему очень помогла. Он сам так сказал. И Саньке моему она помогла. Он был совсем безбашенный, уже воровать начал. У мамы золото украл, представляешь? Мама-то мне, конечно, ничего не сказала, чтоб не расстраивать, а Софья Михайловна заставила его сознаться. И играть он бросил, теперь учится. Но до сих пор раз в месяц к ней ходит. Для профилактики. Фирка, не ломайся. Хочешь, я сама ей позвоню?

И Катя, больше ни о чем не спрашивая, взяла телефон.

– Софья Михайловна, здравствуйте, это говорит Катя Лобанова. Я не помешала? Софья Михайловна, у меня к вам огромная просьба: примите мою подругу. Ее зовут Этери, Этери Элиава. Да, она внучка того самого художника… Вы его знали? Я так и думала. Я вас очень прошу, пожалуйста. Ее муж бросил, она в ужасном состоянии. Ей надо помочь. Вы сможете? Я ее сама привезу, если надо будет… Конечно, лучше добровольно, но вы же понимаете… Я ее уговорю. Когда? Записываю. Спасибо большое. Ну вот, она назначила на послезавтра. Слушай, Фирка, переночуй у меня, а?

– Думаешь, сбегу? – криво усмехнулась Этери.

– С тебя станется.

– Нет, не буду я у тебя ночевать, – отказалась Этери. – Мне надо к детям. Ты права, надо о них подумать. Сандрик уже о чем-то догадывается, ему же девять… Никушка все спрашивает, где папа, а Сандрик молчит. Набычился весь, ест меня глазами исподлобья.

– Дай мне слово, что пойдешь к ней, – потребовала Катя.

– Не хочу. Вот поверишь, все внутри на дыбы встает. Я тебе еле-еле сказала, а как чужому человеку рассказывать?

– Она не чужая. Она бабушка Дани Ямпольского. Ты же знаешь Даню Ямпольского?

– Не знаю я никакого Дани! – занервничала Этери. – Отстань!

– Фира. – Катя заговорила чуть ли не по слогам. – Помнишь, ты мне билеты устроила на «Бесприданницу»? Ты же потом тоже сходила, я точно знаю.

– Это было еще в прошлой жизни, – проворчала Этери. – С Леваном.

– Не важно. Ты же знаешь эту актрису – Королеву? Ты ж меня водила на ее вечер в «Эльдаре»! И на «Олесю»! Даня Ямпольский – ее муж.

– Ну и что? Поэтому я должна его знать? А тем более его бабушку?

– Фирка, кончай тупить! Королева – подруга Нины Нестеровой. Может, ты и Нину не знаешь? И вообще, дело не в этом. Незнакомому человеку даже легче рассказать, чем знакомому. Как в «Крейцеровой сонате». Или в «Идиоте». Знакомство завязывается в поезде. Чужие люди изливают друг другу душу. Короче, не морочь мне голову. Ты должна к ней пойти. Она поможет.

Этери упорно молчала.

– Я твоей маме позвоню, – пригрозила Катя. – Фирочка, – она опять обняла Этери, – надо вылезать из этой беспросветки. Я эскиз написала, хотела тебе показать, а теперь заикнуться боюсь.

– Покажи, – через силу попросила Этери.

– Лучше не сейчас, а когда ты к Софье Михайловне сходишь. Послезавтра к двенадцати. Она сказала, что у нее «окно», кто-то из пациентов заболел и отказался, а то пришлось бы тебе месяц ждать, у нее все забито.

– Ладно, схожу, – вздохнула Этери. – Покажи эскиз. Я и правда все забросила – и галереи, и все вообще.

– Пошли в студию.

И они отправились в студию, специальную комнату в бывшей коммунальной квартире, где был самый удачный свет, поэтому Катя устроила там рабочее место.

На картине было изображено небо. На этот раз без крыш и даже без веток деревьев, которые могли бы обозначить хоть какие-то реперные точки. Здесь было только небо без горизонта, увиденное снизу, с земли, образованное слоями облаков и уходящее в бездонную высь.

– Очень хорошо, – одобрительно кивнула Этери. – Здесь есть объем. Фу, даже голова закружилась.

– Потому что не жрешь ни черта. Ой, мы же чаю не попили! – спохватилась Катя.

– Я не хочу, – отказалась Этери. – Я сейчас поеду, а вдруг по дороге в туалет захочется? А почему ты говоришь «эскиз»? Вполне законченная вещь.

Катя улыбнулась, и Этери невольно улыбнулась вместе с ней. Они поняли друг друга без слов. У них был давний спор двух коллег, вместе окончивших Суриковский институт и профессионально связанных с живописью. Этери нравились неоконченные работы. Она считала, что незавершенные наброски говорят воображению и сердцу куда больше, чем замученные переделками и лессировками[3], залакированные до обморока выставочные экспонаты. А Катя сердилась на подругу и в шутку уверяла, что стоит ей, Кате, подойти к мольберту с кистью, как Этери уже кричит: «Оставь! Больше ничего не трогай! Только все испортишь!»

Они вдруг бросились друг к дружке и обнялись.

– Обещай мне, что сходишь к Софье Михайловне, – шепнула Катя.

– Вредина, – шепнула в ответ Этери. – Ладно, схожу. Я же обещала.

– Я тебе адрес напишу и объясню, как к ней подъехать.

– В Гугле посмотрю. Да, а пейзажик я возьму. Ты права, надо приниматься за работу.

– Я упакую. Скажи мне только вот что: как у тебя с деньгами?

– Думаешь, не потяну твой скайскейп? – иронически усмехнулась Этери.

– Скайскейп?.. Есть такое слово?

– Конечно, есть! Скайскейп – рисунок неба.

– Ладно. Так вот, скайскейп я тебе дарю.

– Не надо, – отказалась Этери. – Вот чего-чего, а денег мне хватает. Леван позаботился. Повесил на меня кучу разной собственности, пока мы еще вместе жили, и вся она теперь моя. Это не я, это он сам так сказал. Семнадцать процентов акций мне отдал. Не то что детям, еще внукам хватит. Дом на Рублевке теперь мой. Сам-то он своей золотуське диснеевский дворец строит на Новой Риге. Типа как у Максима Галкина.

Катя тем временем запаковала картину и протянула ее Этери.

– Я за нее запрошу тысяч шесть баксов, не меньше. А ты не возникай. Давай ваяй еще. Ты же у нас любишь повторные эскизы.

– Скайскейп невозможно повторить, – улыбнулась Катя.

– Ну а ты у нас будешь как Моне. «Стог сена. Впечатление».

– Вот в том-то и дело, что небо не стог сена. Небу не скажешь: замри, не двигайся.

– А стогу скажешь? – язвительно заметила Этери.

– А чего ему говорить, он и так стоит. Но вообще-то за Моне спасибо, польстила. Фира… если еще что-то понадобится… если просто захочешь поплакать в жилетку… В общем, ты знаешь, где меня найти.

Глава 2

Этери сдержала слово: через день приехала к двенадцати в Кривоарбатский переулок на прием к Софье Михайловне Ямпольской. В груди у нее словно сирена выла, до того ей не хотелось идти на эту встречу. Рассказывать чужому, незнакомому человеку о своей утрате, о своем унижении… У Этери была приятельница, несколько лет назад бурно расставшаяся с мужем. Свои переживания она изливала в толстых общих тетрадях и попросила Этери их прочитать. Этери прочла. Это был постыдный и мелочный бабский бред. «А помнишь, как мы ездили на дачу к Рыжовым, как нам было хорошо? Значит, уже тогда ты меня обманывал, значит, уже тогда у тебя была эта девка? А когда мы на выставку пошли и встретили твоих однокурсников? Ты меня представил как свою жену, а на самом деле ты уже тогда…» И далее в том же роде.

Этери посоветовала приятельнице не показывать эти тетрадки мужу, не унижаться, хотя та с маниакальным упорством порывалась их ему предъявить. «Нет, пусть прочтет, подлец! Пусть знает, какой он подлец!» Этери ее тогда еле отговорила. Но вышло еще хуже. Однажды эта приятельница столкнулась с бывшим мужем и его новой женой в ресторане. Этери при сем присутствовала. Брошенная жена устроила громкую публичную сцену. В кратком варианте пересказала подлецу содержание всех трех общих тетрадей. Даже драться пробовала, ее еле оттащили. А бывший муж холодно обронил:

– Если кому-то еще было неясно, почему я с тобой развелся, то теперь уж весь белый свет в курсе.

Словом, она унизила только себя. У нее началась истерика, и Этери выпало сомнительное счастье отвозить ее домой. Провести вечер в ресторане, в компании близких и приятных ей людей, в тот раз так и не довелось. Потом эта женщина узнала, что Этери поддерживает отношения с ее бывшим мужем. Не интимные отношения, боже упаси, просто приятельские, но ей и этого хватило. Она позвонила Этери с воплем: как ты могла?! Я считала тебя подругой!!!

После этого случая Этери перестала с ней общаться, хотя та еще много раз звонила, жаловалась на судьбу и одиночество. А теперь Этери чувствовала, что сама на грани такого же унижения. Правда, та бывшая приятельница через пару лет снова вышла замуж и даже уехала с новым мужем за границу, но Этери считала, что ей такая судьба не грозит. Никому она не нужна…

Но ей понравилась встретившая ее женщина. Этери не знала и никогда особенно не задумывалась, как должен выглядеть психиатр, но Софья Михайловна уж точно не походила на психиатра. У нее не было демонических черт и сверлящего взгляда. Маленькая, кругленькая, уютная старушка. Добрая бабушка. И кушетки – непременного атрибута работы психоаналитика – у нее в кабинете не было.

– Здравствуйте, – сказала она приветливо, – садитесь. Я вас слушаю.

Этери растерялась.

– Я не знаю, что говорить, – призналась она. – От меня муж ушел. Что я еще могу сказать?

– Вам тяжело, – подсказала Софья Михайловна. – Вы чувствуете себя униженной, незаслуженно обиженной.

– Ну… да.

– Что ж, случай весьма распространенный.

– Зачем вы мне это говорите? – обиделась Этери. – Думаете, мне легче оттого, что мой случай – не единственный?

– Нет, я прекрасно знаю: всем хочется, чтобы их случай оказался уникальным. Но я говорю правду. Таких случаев много.

– У вас такое было? – спросила Этери. – У вас же есть внук, мне Катя сказала. Значит, есть сын или дочь. Значит, есть муж. Или…

– У меня был муж, – со спокойным достоинством ответила Софья Михайловна. – Он умер пять лет назад. И у меня был сын. Он погиб вместе с женой и ее родителями под Чернобылем. – И Софья Михайловна повернула к Этери стоявшую на столе фотографию в рамке. – Остался только внук.

– Простите, – пролепетала убитая стыдом Этери. – Я не знала…

– Ничего, не извиняйтесь. Конечно, вы не могли знать. Но я не ответила на ваш вопрос. Ответ: нет, у меня такого не было. Вот мой случай, пожалуй, редкий. – Софья Михайловна повернула к Этери другую фотографию. – Мой муж был удивительным человеком. Никогда бы он не унизил себя и меня изменой. Полюбил бы другую, сказал бы прямо. Но он всю жизнь любил только меня. Мы с ним были… Он шутил, что мы с ним похожи на сказочный зачин: «Долго ли, коротко…» Он высокий, я низенькая. Извините, мы отвлеклись. Давайте поговорим о вашем муже. Вы его любите?

– Я не знаю, – тяжело вздохнула Этери. – Думала, что люблю, но когда люди расходятся, говорят, всегда виноваты оба.

– Совсем не обязательно. Вы хотите его вернуть?

– Не знаю, – повторила Этери. – Когда это случилось… несколько недель назад. Так вот, когда это случилось, мне казалось, я все отдам, только бы он вернулся, только бы все забыть, как страшный сон. А теперь я уже ни в чем не уверена. Я даже не знаю, любила ли я его когда-нибудь. Я… принимала как должное. Мне казалось, я за ним как за каменной стеной, и со мной никогда ничего не случится. Наверно, я виновата. Не надо было быть такой самоуверенной…

Софья Михайловна смотрела на нее спокойно и доброжелательно, ничем не выдавая своих чувств и мыслей.

– Расскажите мне, что произошло.

– Он встретил другую женщину. Совсем не похожую на меня. Увлекся… Она красивая…

– Вы тоже красивая.

Этери безнадежно покачала головой.

– Она гораздо красивее меня. Женственнее. Моложе Я всю жизнь работаю, а она просто украшает собой пространство… Я галеристка, – пояснила Этери. – Разрываюсь между двумя галереями, их очень трудно держать на плаву. Да, и дети… У меня двое детей. Но я была ему хорошей женой! – Софья Михайловна с удовлетворением отметила, что Этери наконец-то перешла от униженного самобичевания к гневу. – Всегда его поддерживала в делах, вела дом, не роптала, ездила на его скучные корпоративы, на презентации, водила знакомство с его партнерами по бизнесу, приглашала их к себе… Мне кажется… Нет, мне не кажется, – решительно тряхнула головой Этери, – я точно знаю: я помогала ему в бизнесе. А он этого даже не замечал.

– Как это? – заинтересовалась Софья Михайловна. – Расскажите подробнее.

– Мой муж – бизнесмен от бога. У него чутье на выгоду прямо звериное. Он прекрасно знает, как устроен бизнес, знает все рычаги и механизмы, знает, на что нажать, чтоб заработало. Но он… – Этери задумалась, подыскивая нужное слово. – Он человек не красноречивый, мягко говоря. Словом, первоначальный контакт налаживала я. Не всегда, но… часто. У нас часто бизнесмены бывали в гостях. И я видела, как Левану – это мой муж – трудно объясняться на первом этапе. Я ему помогала.

– А его новая пассия, очевидно, этого не делает, – вставила Софья Михайловна.

– Куда ей, – усмехнулась Этери. – Ее дело – деньги тратить. А я, между прочим, никогда у него денег не просила на мои дела…

– А он вас в этом упрекает?

– Ни в чем он меня не упрекает, – помрачнела Этери. – Но он хочет, чтобы я отошла в сторону и не мешала ему быть счастливым. Я никогда не думала, что он может быть таким жестоким. Говорить мне прямо в глаза, что он не жил до сих пор… И чтоб я ему не мешала… Как будто я…

Этери смешалась и замолчала, чувствуя, что подступают слезы.

– Сколько вам лет? – задала Софья Михайловна следующий вопрос.

– Двадцать девять.

– А вашему мужу сколько лет?

– Пятьдесят два.

– Опасный возраст для мужчины, – заметила Софья Михайловна. – Многим начинает казаться, что уже старость подступает, пенсия не за горами, а они еще не все успели урвать от жизни.

– И если он не переспит вон с той блондинкой, у него начнется кризис личности, – с презрением закончила за нее Этери.

– Примерно так, – улыбнулась Софья Михайловна. – Скажите, он вам раньше изменял?

– Не знаю, – с тоской ответила Этери, – я уже ничего не знаю. Может, и изменял. Но если бы он и дальше изменял мне втихую, гулял бы налево, но так, чтобы я не знала… Знаете, как говорят? «Здоровый левак укрепляет брак». Так вот, если бы он изменял мне по-тихому, я бы слова не сказала. Мне кажется, когда мужик изменяет тайком, значит, щадит и уважает жену. А может, я не права? – встрепенулась она. – Может, надо было за ним следить? Может, я сама упустила… Принимала все как должное, вот и нарвалась.

– Думаете, вы жили бы счастливо, если бы не доверяли мужу, шпионили за ним? Мне кажется, ваш брак распался бы гораздо скорее.

– Я уже ничего не знаю, – повторила Этери с упрямой безнадежностью. – Может, было бы лучше, если бы наш брак распался раньше? Может, было бы не так больно? Вот только дети… У меня двое сыновей. Муж любил их… гордился ими… Так мне казалось. И не только мне. Все мои подруги считали его образцовым отцом. А теперь…

Этери рассказала, как Леван забыл о дне рождения сына.

– Он от меня деньгами откупается, – добавила она. – И вот опять же: я не знала, что он такой. Что он может так себя вести и… так верить в деньги. Оказывается, я десять лет прожила с чужаком.

– А вы не думаете, что деньгами он пытается вас контролировать?

– Контролировать? – переспросила Этери. – Нет, мне даже в голову не приходило. Значит, он знает меня еще меньше, чем я его.

– Ваш муж – человек состоятельный?

– Скажите уж прямо: богатый, – мрачно усмехнулась Этери. – Группа компаний «Мартэкс».

– Мужчины часто верят, что деньги могут все уладить, – вздохнула Софья Михайловна.

– Женщины тоже, – угрюмо добавила Этери. – Эта его новая пассия – типичная золотоискательница… Не понимаю, как он может быть так слеп.

– Ну, значит, она его еще порадует, – уверенно спрогнозировала Софья Михайловна. – И что вы сделаете? Если он вернется?

– Не знаю. Сейчас я его убить готова.

– Это не выход. Знаете, как китайцы говорят? Хочешь мстить – рой сразу две могилы.

– Да я понимаю… Что ж вы думаете, я не понимаю? Мне детей жалко. Он даже не хочет с ними поговорить, сказать им честно, что уходит к другой. Хочет, чтобы я сама им все объяснила. А он потом сможет меня обвинить, что я настраиваю против него детей.

– Это он сам так сказал? – уточнила Софья Михайловна.

– Нет, это я домысливаю, – признала Этери. – Я хочу настоять, чтобы он сам им сказал.

– Правильно, – одобрила ее Софья Михайловна. – Но нам надо подумать, как вам дальше жить.

– Курить очень хочется, – пожаловалась Этери.

– Здесь курить нельзя. Потерпите, у нас не так много осталось времени, не стоит тратить его на перерыв. Могу я задать вам еще один вопрос? До ухода мужа… как у вас обстояли дела с интимной близостью?

Надо говорить правду.

– В последнее время постепенно сошла на нет.

– Вас не влекло к мужу?

Этери не знала, как отвечать на этот вопрос.

– Я старалась не думать… Заполнила жизнь работой… Какая же я дура! Конечно, у него были любовницы! А я, как страус, прятала голову в песок.

– Этери, – мягко прервала ее Софья Михайловна, – я не об этом спрашиваю. Вас тянуло к нему?

– Нет, не очень. – Этери низко наклонила голову.

– Не надо ничего стыдиться. Многие женщины находят утешение в работе. Многие всячески уклоняются от сексуальных контактов с мужьями. Вам я посоветую то же, что советую всем: составьте план и живите по нему.

– Не понимаю.

– Ваш день должен быть забит так, чтобы малейшего просвета не осталось. Лучше откажитесь от одной из галерей, продайте ее или закройте на время. Или сдайте в аренду. Заблокируйте в телефоне номера необязательных приятельниц. Займитесь благотворительностью. Волонтерской работой.

– Я занимаюсь благотворительностью, – отозвалась на это Этери. – Работаю в фонде Чулпан Хаматовой. «Детские сердца».

– Прекрасно. Это благородная и нужная работа, – одобрила Софья Михайловна. – Но это фандрейзинг – сбор денег. А я вам предлагаю поработать в больнице с реальными больными.

– Думаете, мне станет легче, если я увижу, как плохо другим? – скептически поджала губы Этери. – Думаете, я с жиру бешусь?

– Конечно, нет! Вам нанесли тяжелую психическую травму. Вам больно, вы растерянны…

– Это точно, – кивнула Этери. – Я привыкла, что у меня всегда все под контролем. А теперь… Я впервые попала в ситуацию, когда нельзя просто переключить машину на нейтраль, если вы меня понимаете.

– Я не вожу машину, но догадываюсь, что вы имеете в виду. Волонтерская работа помогла бы вам отвлечься и забыть. Понимаю, сейчас вам не хочется забывать. Вам хочется без конца бередить рану и упиваться горем. Только так вы чувствуете себя живой.

Этери глянула на нее со страхом.

– Откуда вы знаете?

– Работа у меня такая! – добродушно рассмеялась Софья Михайловна.

– Хорошо, я пойду в больницу.

– Вот и отлично. Я вам запишу несколько адресов и телефонов. И ко мне прошу… – Софья Михайловна перелистала ежедневник. – Через неделю. – Она бросила взгляд на часы. – Говорят, счастье – лучшая месть. Хотите поквитаться с мужем? Будьте счастливы.

– Это легко сказать…

– Мы с вами должны найти дорогу к счастью. Кстати, счастье обычно познается задним числом. Живешь полной жизнью с кучей проблем и неприятностей, справляешься с ними, как можешь… Оглядываешься назад – ба, да я, оказывается, был счастлив. Только не надо путать счастье с сиюминутным торжеством. Вот, я вам талончик выписала. В следующий четверг прошу ко мне. И вот вам моя карточка с телефоном. Если будет что-то экстренное, звоните.

Выйдя на улицу, Этери позвонила мужу.

– У нас суд назначен на шестнадцатое. – Шестнадцатого ноября должно было слушаться их дело о разводе. – Если ты не приедешь поговорить с детьми, я не дам тебе кончить дело миром. Понятно?

– Ты что, сама не можешь? – недовольно протянул Леван.

– Это твои дети. И это ты уходишь из дому, а не я.

– Ну сколько можно попрекать! Я уже устал извиняться. Любила бы меня хоть чуть-чуть, ты бы за меня порадовалась. Я не могу переносить суд, пойми ты, у меня свадьба на носу!

– Я не прошу переносить суд, – холодно отозвалась Этери. – Я прошу приехать и поговорить с детьми. Можешь прямо сегодня. Но никто за тебя этого не сделает, даже не надейся.

– Сегодня я занят, мне надо на стройку…

Этери поняла, что Леван имеет в виду дворец в диснеевском духе на Новорижском шоссе, о котором она говорила Кате.

– Меня это не волнует, – холодно перебила она мужа. – Найди время. Прямо сегодня. Только помни: в девять они ложатся спать.

Он приехал. Ужасно недовольный, виноватый, не знающий, что говорить.

Семилетний Никушка обрадовался, с разбегу бросился к папе, а насупленный Сандрик остановился в дверях, Этери пришлось мягко подтолкнуть его, чтобы вошел в комнату.

Все это происходило в малой гостиной их дома на Рублевке, который Леван, уходя, оставил жене.

– Сандро, Нико, я должен вам что-то сказать.

– А где ты был? – ничего не слушая, спрашивал младший сын. – А почему тебя не было?

– Нико, помолчи, послушай папу, – приказала Этери.

Леван беспомощно взглянул на нее. Ему так хотелось, чтобы она взяла все на себя! Ну почему они не могут просто его отпустить? Оставить в покое?

Все молчали. Говорить пришлось ему.

– Сандро, Нико, нам с вашей мамой придется расстаться. Так… так надо. Так получилось. Я буду жить в другом месте… Но я буду вас навещать. Я… буду вас любить.

В эту минуту он их всех ненавидел. Но больше всех – Этери. Из-за нее он чувствовал себя нашкодившим школьником.

– Звоните мне, – выдавил из себя Леван. – Я вам всегда рад. Ведите себя хорошо, слушайтесь маму.

Никушка так ничего и не понял.

– А почему ты не можешь жить с нами, пап? Почему?

– Ну… так получилось, – беспомощно повторил Леван.

– А когда ты вернешься? – не отставал младший сын.

– Я… я не знаю. Я буду приезжать! – нашелся Леван. – Да, я буду приезжать в гости!

– А почему мы не можем жить с тобой? – продолжал малолетний мучитель.

– Потому что я теперь буду жить в другом месте. – Леван чувствовал, что его терпение на исходе. – У меня теперь другая семья. – Даже в его собственных ушах это прозвучало нестерпимо фальшиво, аж зубы заломило. Он рывком поднялся с дивана. – Тебе мама все объяснит.

Он вышел из гостиной, пересек короткий коридорчик и попал в просторный холл. Этери вышла следом за ним, приказав мальчикам оставаться в комнате.

– Ну что, довольна? – проговорил он в бешенстве. – Заставила меня унижаться, время терять…

– Если общаться с детьми для тебя – время терять, значит, я не за того вышла замуж.

– Да уж, похоже на то. Надеюсь, теперь ты явишься в суд.

– Явлюсь, не беспокойся. Можешь больше не приходить. Моим сыновьям такой отец не нужен.

Они стояли у стенного шкафа, Леван нервными, дергаными движениями одевался. Замотал шею шарфом, накинул дубленку… Но при этих словах он резко повернулся к Этери, одновременно всовывая руки в рукава дубленки, и задел ее по лицу. Удар оказался так силен, что она чуть не упала, оперлась одной рукой о стену, а другой схватилась за вспыхнувший болью глаз.

Леван перепугался, бросился к ней.

– Прости, я нечаянно… Я не хотел… Ты сама подставилась…

– Ну конечно. Я все сама. Уходи, а? Сам сказал: ты тут больше не живешь. Вот и уходи.

– Ты придешь в суд?

– Тебя только это волнует? Приду, не бойся. Да не одна, а с фингалом.

Этери подошла к зеркалу, взглянула на мгновенно заплывший глаз.

– Я же не нарочно… Я же извинился… – бубнил Леван у нее за спиной.

– Уходи, Левушка. – Этери машинально, по привычке, назвала его ласковым именем, которым называла, когда они любили друг друга. – Просто уходи. Ты уже сегодня сделал все, что мог. Я не знаю, как детям на глаза показаться.

– Ты сама виновата. Нечего было меня сюда тягать.

Этери повернулась к нему.

– Убирайся, а то охрану позову. Это теперь мой дом.

Он ушел.

Зажимая ладонью полыхающий болью глаз, Этери подошла к переговорному устройству на стене, чтобы вызвать экономку, и вдруг заметила в дверях коридора горничную Дану, переминающуюся с ноги на ногу.

– Ой, это Леван Лаврентьевич вас так? – спросила Дана.

Ее глаза горели жадным любопытством.

Этери терпеть не могла эту «украиньску дивчину». Дана была лентяйкой и сплетницей, набивалась хозяйке в подруги и конфидентки, хотя в ее обязанности входила только уборка помещений. Этери вдруг пришло в голову, что это Дана снабжает соседей и скандальных репортеров пикантной информацией об их с Леваном распавшемся браке, и мысленно дала себе слово завтра же ее уволить.

– Не ваше дело, – бросила она. – Позовите Валентину Петровну.

Дана (уменьшительное от «Богдана», правда, за что бог дал ей такую радость, Этери не знала) даже с места не сдвинулась.

– Сырое мясо надо приложить, – посоветовала она.

– Я дала вам поручение, – сухо напомнила Этери. – Хватит на меня пялиться.

Но Дана все не спешила выполнять распоряжение. Уж больно интересно было глазеть на хозяйку.

– Дана, я вас уволю, – пригрозила Этери. – Завтра же с утра.

– А я что, я ничего… – забормотала Дана.

Больше не обращая на нее внимания, Этери все-таки включила устройство.

– Валентина Петровна, выйдите, пожалуйста, в холл.

Вот с Валентиной Петровной у Этери всегда было полное взаимопонимание. Но и она, увидев, что хозяйка прижимает руку к глазу, ахнула и подбежала с криком «Что случилось?»

– Тише, – поморщилась Этери, – я не хочу, чтобы дети слышали. Ничего не случилось, ударилась.

– Надо сырое мясо приложить, – повторила следом за Даной Валентина Петровна.

– Валентина Петровна, – заговорила Этери ледяным тоном, – я не спрашиваю у вас советов. Уложите, пожалуйста, мальчиков, а потом рассчитайте девушку. – Этери кивком указала на не богом данную Богдану, и опять голова взорвалась болью. – Выдайте ей двухмесячную зарплату, и чтобы сегодня же ноги ее здесь не было. Рекомендаций я ей не дам.

– Как? – взвизгнула Дана. – А куда ж я пойду? Зима на дворе, мне и ночевать-то негде!

– Меня это не волнует, – отрезала Этери. – У меня тут не постоялый двор.

– Я что, виновата, что Леван Лаврентьевич ушел?

– Вы меня слышали, Валентина Петровна. – Этери обращалась исключительно к экономке. – Уложите мальчиков и рассчитайте ее. Попросите Игоря отвезти ее в город. Я не хочу, чтобы она хоть на минуту здесь задержалась. Ей волю дай, она, того гляди, дом подожжет.

И зачем она это сказала? Промолчала бы, может, ничего бы и не было… Одним глазом Этери не сразу увидела, что в холл вышли ее сыновья.

Никушка бросился к ней.

– Мама, что это?

– Ничего, сынок. Я стукнулась нечаянно. Вам пора спать, завтра в школу. Идите с Валентиной Петровной, она вас уложит. А мне еще работать надо. Я потом приду пожелать вам спокойной ночи.

– Идем, Никушенька, – позвала Валентина Петровна, – идем. Маму надо слушать.

Сандрик так ничего и не сказал, молча ушел за экономкой, но выражение его лица Этери очень не понравилось. Она дала себе слово поговорить со старшим сыном.

А пока она пошла на кухню, отыскала в холодильнике кусок говяжьей вырезки, нарезала его круглыми медальонами и приложила первый к глазу. До послезавтра не пройдет. Ехать в суд с таким «фонарем»? Лучше позвонить адвокату, написать доверенность, и пусть он там… представляет ее интересы. Но их семейный адвокат завербован Леваном. Этери подумала-подумала да и набрала на сотовом номер Нины Нестеровой[4].

С Ниной Нестеровой, модельером женской одежды и женой хозяина компании «РосИнтел» Никиты Скалона, Этери была знакома всего ничего, каких-то года три или четыре, с тех пор как она стала Никитиной женой, но они подружились. Этери знала, что на Нину можно положиться.

– Привет, – раздалось в трубке.

– И тебе привет, – откликнулась Этери. – Нина, мне нужен адвокат-цивилист, я развожусь. У Никиты вроде был кто-то.

– Наш друг Павел. – Нина помолчала. – Я видела новости в Интернете, но надеялась, что это неправда.

– Это правда.

– Ладно, держись. Я дам тебе номер Павла, но сначала попрошу Никиту с ним поговорить.

– Спасибо. Мне надо срочно: суд послезавтра, а сама я не смогу пойти. Стукнулась, под глазом жуткий синяк. – Этери переменила мясную примочку.

– Стукнулась? – переспросила Нина. – Лицом? Прости, что лезу не в свое дело, но ты, часом, не об Левана стукнулась?

– Быстро схватываешь, – усмехнулась Этери и тут же поморщилась от боли. – Но это не то, что ты думаешь. Он меня не бил. Случайно вышло.

– Ты уверена?

– Нина, я уже ни в чем на этом белом свете не уверена, но… Нет, он меня не бил. Правда, болит все равно как чертова мать.

– Надо сырое мясо приложить.

– Еще раз услышу про сырое мясо, и я кого-нибудь покусаю. Меня уже все задолбали с этим сырым мясом.

– Хочешь, я приеду? – предложила Нина.

– Нет, спасибо, ты лучше мне друга Павла мобилизуй. Как там Лизочка поживает? – спохватилась Этери.

У Нины была своя Лизочка, родившаяся на несколько месяцев раньше Катиной. Но это была не Луиза, а полновесная Елизавета, названная в честь покойной бабушки ее мужа Никиты.

– Ничего, тьфу-тьфу-тьфу. Ползает, лазает… Кусачая стала. Зубы лезут, и она ими все кусает. Но ты же все это проходила. Мы позвоним Павлу, – перешла к делу Нина, – и потом я тебе перезвоню. Или лучше он сам перезвонит. Я дам ему твой телефон, хорошо?

– Хорошо. Спасибо. Жду звонка.

Дожидаясь звонка, Этери опять переменила примочку и закурила. Ничего, на кухне вытяжка, тут можно.

Послышался цокот когтей по полу, и в кухню вплыли два громадных острова черной шерсти. Ньюфы – Леди и Лорд. Мясо унюхали, поняла Этери. Одной рукой придерживая нашлепку на глазу, она другой погладила шелковистые морды, легшие ей на колени.

Этери купила Леди, когда ее старшему сыну было пять, а младшему – три. Она специально выбрала ньюфаундленда – самую добрую, умную и терпеливую собаку, начисто лишенную агрессии. Дети полюбили Леди, ездили на ней верхом, а она стоически их возила. А три года назад Этери повезла собаку на случку, и Леди принесла четырех щенков. Трех раздали по знакомым, а четвертого как-то не успели. Так он и остался в доме. Разумеется, ему дали кличку Лорд. Дети были в восторге. Сама Этери тоже.

– Идите спать, ребятки, – тихонько скомандовала она, когда запел ее мобильник. – Место! – Черные острова послушно убрались, дробно цокая когтями. – Алло, – сказала Этери в трубку.

– Этери Авессаломовна? – послышался мужской голос в трубке.

– Просто Этери. А вы – Павел?

– Я Павел, – подтвердил голос. – Я вас слушаю.

Этери вкратце описала ему ситуацию.

– Хорошо, я возьмусь за это дело. Но вам придется завтра приехать ко мне в контору и подписать доверенность. К трем сможете?

– Смогу.

Он продиктовал ей адрес. В центре города, на Делегатской улице. Этери записала, поблагодарила и пошла желать сыновьям спокойной ночи. По пути на второй этаж ей встретилась экономка.

– Легли? – спросила Этери.

– Легли. Этери Авессаломовна, а как же ужин? Вам бы покушать.

– Я не хочу, Валентина Петровна. Кусок в горло не лезет.

– Вам уже который день кусок в горло не лезет, – проворчала экономка. – Я на стол соберу, попрощайтесь с мальчиками и поешьте. А то я удивляюсь, как вы ноги таскаете.

Этери ничего не ответила, поднялась по лестнице и вошла в спальню Никушки. Тихонько поцеловала его. Он уже засыпал. Бесшумно ступая, Этери заглянула к Сандрику и сразу поняла, что он не спит: затаил дыхание, когда она вошла.

– Я знаю, что ты не спишь, – прошептала Этери, склонившись над кроватью, и тихонько поцеловала его в щеку. И почувствовала, что он плачет. – Не надо плакать, сынок.

– Это папа тебя ударил? – спросил Сандрик тоже шепотом. В темноте почему-то хотелось разговаривать шепотом.

– Ну что ты, малыш, конечно, нет! Это нечаянно получилось. Он одевался, а я рядом стояла. Он меня просто задел. Извинялся, прощения просил… Забудь.

– Но он не будет с нами жить…

– Нет, не будет. – Этери стиснула зубы от ненависти. Как объяснить девятилетнему ребенку, что его отец – кобель? – Он полюбил другую женщину. Так бывает. Вырастешь – поймешь. Но вас он всегда будет любить, вы его дети.

– Я хочу, чтоб он тебя любил, – упрямо прошептал Сандрик. – Чтоб мы жили все вместе.

– Я тоже этого хотела, – вздохнула Этери.

– А теперь не хочешь?

Надо говорить правду.

– Нет, не хочу. Теперь уже не хочу.

– Значит, это он тебя ударил, – с непостижимой детской логикой сделал вывод Сандрик.

– Ну что ты, глупенький, наш папа не такой! Никогда он меня не бил и теперь не стал бы. Забудь. Спи. Тебе завтра в школу.

– Я не хочу в школу.

– Это что еще за новости? Хочешь неучем остаться? Ты у меня кем работаешь? Ребенком. Вот и изволь трудиться.

Это была их старая шутка: когда Сандрик еще ходил в детский сад, он говорил, что работает там ребенком.

Сандрик промолчал, ничего не ответил. Повернулся на другой бок.

Этери спустилась вниз.

– Я в столовой накрыла, Этери Авессаломовна, – встретила ее экономка.

– Лучше в кухне, – отозвалась Этери. – Там вытяжка, хоть покурить можно.

Кажется, Валентина Петровна хотела сказать, что она слишком много курит, но, заглянув в лицо хозяйке, передумала.

– Я отнесу в кухню, – кротко согласилась она.

Этери вернулась в кухню, твердо намереваясь поесть, но увидела, что это палтус по-креольски, и отказалась.

– Мне не хочется рыбы, тем более на ночь. Потом жажда замучит. У нас есть мацони?

– Конечно, есть! Хотите, молочный суп приготовлю?

– Нет, – отказалась Этери, – дайте мне просто кружку мацони.

– С хлебом?

– Ладно, давайте с хлебом.

Валентина Петровна подала мацони и кроме хлеба выложила на стол еще и мамалыгу. Этери с трудом заставила себя проглотить кусочек, запивая мацони. Ей казалось, что она жует древесные стружки. В детстве родители возили ее в Грузию, и во дворе их дома работал столяр. Маленькая Этери смотрела, как из-под колодки рубанка выходит длинная, завивающаяся штопором стружка, красивая и приятно пахнущая свежей древесиной. Она решила попробовать стружку на вкус и на всю жизнь запомнила, как перепугались взрослые.

– Могла язык порезать! – укоряла ее мама.

Стружку она тогда так и не распробовала толком, но теперь все равно решила, что вкус у мамалыги и хлеба примерно такой же, хотя это был прекрасный хлеб и прекрасная мамалыга.

Как хорошо было в детстве, когда она еще была невинна и не знала, что такое предательство! Нет, знала, конечно. Вот папа с дедушкой не встречались и не разговаривали, хотя оба любили Этери. Оба называли друг друга предателями. Но то были идеологические разногласия, по мнению Этери, ерунда. Правда, они до самой дедушкиной смерти так и не помирились… Этери знала, что папе это больно, и сама ужасно огорчалась, но ни отец, ни дед не сумели переступить через себя.

Она и не заметила, как потекли слезы. Экономка тактично удалилась, пожелав ей спокойной ночи. А Этери после еды снова закурила и прижала к глазу очередной кружок вырезки. Потом приняла таблетку болеутоляющего и – не без внутренней борьбы – снотворное.

Все это время она держалась без дурманящих средств, сознательно проживая каждую минуту своей боли, но в этот вечер поняла, что без снотворного ей просто не уснуть. Не есть, не пить – куда ни шло. Но еще и не спать? Нет, так она не договаривалась.

Глава 3

Утром посыльный доставил в дом букет великолепных тепличных тюльпанов. Двухцветных, пламенно-алых с желтой каймой. Букет огромный, целый сноп в роскошной подарочной упаковке лощеного белого картона с зубчатыми краями и золотым тиснением. Этот белый картон с зубчатыми краями почему-то вызывал ассоциацию с открытым гробом. Этери поежилась.

В букете была спрятана карточка в кокетливом конвертике, на карточке нацарапано одно слово: «Прости». Этери мстительно разорвала карточку пополам, как раз посредине слова «Прости», сунула ее в тот же конвертик и настояла, чтобы посыльный вернул букет отправителю, но не назад в магазин, а прямо в офис Левану. Пусть это мелочно с ее стороны, но она не была готова простить бывшего мужа. Причем за фингал – в последнюю очередь. Этери уже начала понимать ход его мыслей: он вовсе не чувствует себя виноватым, просто волнуется, придет ли она в суд. Вот и пусть помучается. Надо подержать его в неизвестности, ему полезно.

Глаз выглядел ужасно, хотя боль притупилась. Этери отвернулась от зеркала. Надо жить дальше. Покормить детей, отправить их в школу… Надо пораньше выехать в город: могут быть пробки. Она решила ехать сразу после завтрака. До трех времени будет много, она заглянет в галерею на Арбате, ту самую, где год назад работала ее любимая подруга Катя Лобанова. Менять экспозицию ей сейчас не под силу, но хоть прикинуть, что снять, что оставить. Потом перекусить где-нибудь – можно и в «Праге»! – и ехать на Делегатскую.

Этери проследила, чтобы мальчики умылись, оделись, поели, и сама проводила их до машины. Школа здесь же, на Рублевском шоссе, но пешком не дойдешь. Она велела водителю сразу же возвращаться: ей нужно в город. Позвонила матери одного из одноклассников Сандрика и договорилась, чтобы та завезла мальчиков домой после школы. Матери одноклассника хотелось потрепаться за жизнь, расспросить о разводе, но Этери отговорилась занятостью. «Заблокируйте в телефоне номера необязательных приятельниц», – советовала ей Софья Михайловна. Так и надо будет сделать, но потом. От этой приятельницы она покамест зависит.

Сандрик был по-вчерашнему мрачен и хмур, Никушка тоже куксился, и это не добавило ей оптимизма. Но Сандрик хотя бы не заговаривал больше о том, что не хочет в школу. И то хлеб, решила Этери. На прощание она поцеловала обоих, велела быть умными и хорошо учиться.

Есть по-прежнему не хотелось, она с трудом заставила себя проглотить то же, что и вчера: кружку мацони и немного мамалыги. И чашку крепкого кофе. Экономка спросила, что готовить на ужин, и услышала в ответ: все равно. Что-нибудь легкое, но не рыбу. Цыпленка или телятину.

Этери поднялась к себе в спальню. Что надеть? Да какая разница! Нет, надо одеться, она же идет к адвокату. Нельзя себя запускать. Она попыталась сделать прическу «пикабу» с прядью, опущенной на один глаз, но у нее ничего не вышло. Волосы у нее были слишком густые, слишком длинные. Прямо как в «Бахчисарайском фонтане»:

…Но кто с тобою,

Грузинка, равен красотою?

Вокруг лилейного чела

Ты косу дважды обвила…

Этери не обольщалась насчет своей красоты, но вот коса – да, коса имела место. Из такой косы не соорудишь прическу «пикабу». К тому же она решила, что это слишком манерно.

Ей вспомнилась история о том, как Эрта Китт[5] однажды попала в аварию перед самой премьерой мюзикла. У нее тоже был травмирован глаз, но она не сорвала премьеру: сделала из серебристой парчи тюрбан, а от тюрбана прямо на полщеки спустила серебряную повязку с бахромой. Вроде как это костюм такой экстравагантный. Так и вышла на сцену. Так и пела. Этери отыскала тонкий шелковый шарф с бахромой и соорудила тюрбан с таким расчетом, чтобы выпустить конец шарфа на лоб и прикрыть бахромой глаз. Это тоже выглядело манерно, бахрома неприятно щекотала щеку, но Этери устала возиться. Ничего, и так сойдет.

Она надела серый со стальным отблеском деловой костюм, подобрала драгоценности в тон – жемчуга, идеальный вариант, – сделала несколько нужных звонков, захватила новую Катину картину и велела водителю подавать машину. Только-только миновал утренний час пик, день был холодный, но бесснежный, Этери без приключений добралась до центра города.

Зашла в галерею. Когда здесь хозяйничала Катя Лобанова, можно было душевно пообщаться, твердо зная, что тебя еще и угостят чем-нибудь вкусненьким, домашним, чашку кофе предложат… Теперь здесь всем заправляла Алина Сазонова, одна из аспиранток отца. Хорошая девушка, но не подруга. Питается фаст-фудом, квартирку над галереей, так чудесно обставленную Катей, ухитрилась запустить. Ладно, пусть живет, как хочет. Этери ей свою голову на плечи не поставит, ох, не поставит!

Она отдала картину, велела повесить в первой выгородке, вместе с другими картинами Лобановой.

– А там места нет, – простодушно заявила Алина.

Для нее вопрос был исчерпан.

– Придумайте что-нибудь. Ну там, я не знаю, перекомпонуйте, передвиньте, перевесьте!

Ей не хотелось злиться, тупая, ноющая головная боль не покидала ее с утра, нет, со вчерашнего вечера, но безволие нового куратора галереи бесило Этери до чертиков. Неудивительно, что продажи упали! Уволить? Скажут, что она срывает зло на ни в чем не повинном человеке. Вот на горничной Богдане сорвала же…

Несчастная заведующая, она же сторожиха, стояла перед хозяйкой в полной растерянности.

– Отключите сигнализацию, – приказала Этери.

Она сама перекомпоновала картины в выгородке так, чтобы для новой нашлось место в самой середине. Скайскейп словно воронкой втягивал в себя остальные картины.

– Ой, как здорово, – восхищенно протянула Алина. – Мне бы самой ни за что так не суметь, – добавила она честно.

– А как же вы собираетесь работать? Выставки оформлять?

Алина повесила голову. Она хотела польстить хозяйке, сказать комплимент, но ничего не вышло. Хозяйка осталась недовольна. Ну это понятно, вон у нее какой «фонарь» под глазом…

– А что у вас с лицом? – спросила она.

– Ничего, – отрезала Этери. – Загрузите в каталог цену на новую картину. Шесть тысяч долларов.

Она чувствовала страшную слабость. Вышла из галереи и еле добралась до «Праги», где оставила машину. Пришлось забраться в салон и переждать, пока дурнота пройдет. «А все потому, что не ешь ни черта», – сказала себе Этери.

Она выпила воды, отпустила водителя поесть и вошла в ресторан – высокая, страшно худая, но по-прежнему эффектная женщина в темно-бордовом лайковом манто с пышным песцовым воротником, в сапожках на высоком каблуке и с тюрбаном, свешивающимся бахромой на один глаз.

К ней кинулся метрдотель.

– Я посижу в баре, – объявила Этери. – Можете меня там обслужить.

– Прошу в Посольский зал, там будет удобнее, – пригласил метрдотель. – Там никого, уютно, тихо… Прошу.

– Я курю, – предупредила Этери.

– Все сделаем.

Она прошла в Посольский зал, просто чтобы не спорить. Выбрала угловой столик и села спиной к окну. Официант принес ей пепельницу и меню.

– Мне что-нибудь итальянское, – не глядя в меню, попросила Этери. – Спагетти с тефтельками есть?

– Белые предпочитаете или в соусе? Пармезан?

Нет чтобы принести, ни о чем ни спрашивая! Этери чуть не пожаловалась ему на головную боль.

– В соусе, пармезан отдельно. Я сама положу.

– Понимаю, – мурлыкал официант. – Закусочку?

– Ничего не нужно.

– Что пить будем?

Выпить вина? Этери боялась, что ее развезет. Ничего, один бокал можно.

– У вас есть вальполичелла?

– Да, конечно. «Амароне».

«Амароне»… «Амароне» означает «большая горечь». Что ж, к ситуации подходит.

Этери заказала бокал терпкой, горьковатой вальполичеллы и, когда его принесли, отхлебнула сразу половину.

Подали спагетти. Этери через силу заставила себя поесть. Официант долил ей вина. Она боялась наклюкаться – перед встречей с адвокатом это просто никуда не годится! – но все-таки выпила.

– Еще что-нибудь желаем? – спросил официант, когда она отодвинула тарелку.

– Чашку эспрессо и тирамисэ.

– Кофейный, персиковый, клубничный, лимонный? – затараторил официант.

Скрипнув зубами от злости, Этери решила не оставлять ему чаевых.

– Классический. Эспрессо двойной. И сразу счет.

– Понял вас… Прошу прощения, одну минуточку…

«Надо взять себя в руки, – подумала Этери. – А то скоро начну на людей бросаться. Нервы ни к черту».

А ведь многие женщины, вдруг пришло ей в голову, отдали бы что угодно, лишь бы оказаться на ее месте. Она еще не старая. Красавицей не назовешь, но и не урод (вот только бы синяк поскорее прошел). У нее двое прекрасных детей. Она богата. По-настоящему богата, без дураков. А главное, свободна. Вот и незачем так психовать. Надо напоминать себе об этом почаще. Ты свободна. У тебя дети, интересная работа. И никакой Леван тебе не нужен.

Почему же ей так горько и вино вальполичелла, называемое в народе «вам полегчало», ей ни капельки не помогает? И тирамисэ не взбадривает?

«Крокодил не ловится, не растет кокос», – мысленно сострила Этери. Она расплатилась за еду, оставила чаевые, просто чтобы не выглядеть стервой, хотя ей хотелось сказать официанту: «Вы не чувствуете настроение клиента», оделась в гардеробе, на ходу вызванивая водителя. Посмотрела на часы. Половина второго. Пока машина доберется с Арбата на Делегатскую… Даже если приехать раньше трех, не страшно: там неподалеку недавно открылся еще один магазин-салон Нины Нестеровой, можно туда заглянуть.

Водитель доставил Этери с запасом, она отыскала магазин на задворках Музея прикладного искусства и неожиданно для себя купила, даже не примеряя, платье-тунику из двухцветного бархата. Оставила покупку в машине и отправилась на встречу с адвокатом.

Он ей понравился. Да, она раньше уже видела его в театре, и не раз, даже кланялась типа «здрасте – здрасте». Но Этери не стала возобновлять светское знакомство, да и сам адвокат держался подчеркнуто по-деловому. В отличие от официанта, сразу почувствовал настроение клиента. Внимательно прочитал бумаги и вскинул умный, все подмечающий взгляд на Этери.

– Простите, я не хочу вмешиваться не в свое дело… Скажите сразу, если вам неприятно. Но этот ваш глаз… На одном этом мы могли бы ободрать вашего мужа как липку. А может, и уголовное дело открыть. Вам стоит только слово сказать…

Этери вспомнились слова Софьи Михайловны Ямпольской: «А вы не думаете, что деньгами он пытается вас контролировать?»

– Нет, мне не нужны деньги, я не хочу обдирать его как липку. Этот глаз… это все, что есть. Он меня не бил. Я бы не потерпела побоев. Он меня предал, сделал мне больно, бросил детей, но не бил. Это вышло случайно. Я не хочу его за это наказывать. Деньгами тут все равно не поможешь. Это он верит в деньги, а я… Я бы, кажется, десять лет жизни отдала, чтобы все это обернулось страшным сном. Чтобы он вернулся к детям и чтобы ничего этого не было.

– Хорошо, если вы так хотите, оставим все как есть. Но я по опыту знаю: многим деньги приносят утешение.

– Только не мне. Наверно, потому, что я никогда не знала нужды в деньгах. Как раз вот только что ехала к вам и думала: многие небось мне завидуют…

– Ладно, идемте к нотариусу, оформим доверенность. Это прямо здесь, у нас свой нотариус. Нет, погодите. Позвольте-ка мне этот глаз сфотографировать.

– А без этого никак? – уныло протянула Этери.

– Просто доверьтесь мне. Уверяю вас, так будет лучше. – Адвокат достал из ящика стола миниатюрную цифровую камеру. – Можете откинуть шарф? – Этери покорно подняла конец шарфа с бахромой, и он сделал несколько снимков. – А у врача вы были?

Этери отмахнулась.

– Говорю же, это вышло случайно.

– Случайно можно и под машину попасть, но это же не значит, что врач не нужен! Мой вам совет: сходите к окулисту.

– Хорошо, я схожу.

Оформив доверенность и расплатившись, Этери попрощалась с адвокатом.

У него была хорошая улыбка. Лицо некрасивое, но эта улыбка его прямо преображала.

– Как говорят в шпионских романах, будем держать связь, – сказал он ей на прощание, и Этери благодарно улыбнулась в ответ.

Знаменитое Рублево-Успенское шоссе, гнездилище новых русских мультимиллионеров, считается федеральной трассой, но представляет собой постыдный и жалкий проселок. Узкоколейка, по одной полосе в каждую сторону. Ездить по нему было бы крайне опасно, если бы оно вечно не стояло в пробках.

Этери вернулась домой на Рублевку еще до часа пик, но на въезде в поселок машина встала намертво. Этери хотела попросить водителя посмотреть, в чем там дело, но, увидев красно-белую пожарную технику, сама выскочила из машины и опрометью бросилась вперед. Сердце подсказало, что горит ее дом, опасность грозит ее детям.

Позже, оглядываясь назад, Этери поняла, что уже в ту первую минуту знала все. Но сейчас ей было не до размышлений. Ее не пускали, она отчаянно пробивалась к месту пожара, подоспевший на помощь водитель-охранник прокладывал ей дорогу.

– Пустите, я здесь живу! – кричала Этери. – Здесь мои дети!

– Не положено, – басил в ответ здоровенный пожарный в брезентовой робе.

С помощью водителя она все-таки прорвалась в ворота и подбежала к дому. Увидела Сандрика и Никушку – их держала за руки Валентина Петровна, – увидела остальную прислугу и обоих ньюфов. Вообще вблизи все выглядело не так страшно, как издали. К тому времени, как она подбежала, пожарные уже сбили пламя и делали так называемую проливку.

– Вы хозяйка? – подошел к ней один.

В своих марсианских робах все они были на одно лицо, но этот, разглядела Этери, прижимая к себе сыновей, оказался молодым и симпатичным.

– Да, – подтвердила она, – я хозяйка. Простите, а нельзя ли это прекратить? – Этери кивком указала на струи воды, бьющие из брандспойтов в открытое настежь чердачное окно. – Там внутри ценные картины и другие вещи…

– Поговорите со старшим, – смутился молодой пожарный. – Возгорание небольшое на чердаке, мы уже все потушили…

Он указал на другого пожарного, того самого, что не пускал ее к детям. Только глянув ему в лицо, Этери прочла в этом лице всю скопившуюся, густо настоянную и уже даже успевшую подкиснуть ненависть к понаехавшим, скупившим, захапавшим и так далее. Что же делать? Звонить в вышестоящие инстанции, вот что. У нее были знакомые повсюду, но Этери решила сделать попытку урезонить начальника пожарной бригады.

– Отключите, пожалуйста, эту воду. Пожар уже потушен, вода портит интерьеры, а у меня там картины.

– Пожар потушат, когда я скажу, – неприязненно откликнулся начальник. – Проливку, – вот тут Этери и услышала впервые это слово, – надо делать, чтоб снова не загорелось.

– Я понимаю, но больше уже не загорится. Отключите воду, пожалуйста.

– Вы мне тут не командуйте, тут я старший! Когда скажу, тогда и отключат. – И он добавил, понизив голос, именно то, что она и ожидала услышать: – Понаехали тут… А теперь командуют.

Этери поняла, что спорить с ним бесполезно. Кому позвонить? В мэрию? А если эти – подмосковные? Лучше в МЧС, ведь пожарная охрана им подчиняется… Почему бы не начать с самого верха? Звонить неловко, этот человек вечно занят… пожалуй, больше, чем любой другой человек в стране. Но он сам дал ей прямой номер и разрешил звонить в случае чего. Тут в доме что-то грохнуло – она примерно догадывалась, что именно, – и Этери решилась. Вынула мобильник, отыскала в памяти нужный номер и, спохватившись, вновь обратилась к упрямому начальнику пожарной бригады:

– Представьтесь, пожалуйста.

– Чего?

– Назовите ваше имя и фамилию. Звание, должность, номер части.

– Еще чего? Чтоб я какой-то черножопой номер части называл? Да кто ты такая?

– Сейчас узнаете. И не ругайтесь при детях. Итак, фамилия, звание, должность, номер части?

– Да иди ты…

Сандрик чуть не бросился на него, Этери обхватила сына одной рукой за плечи.

– Не надо, милый, правоту доказывают словами, а не кулаками. Сейчас мы поговорим. – Она вызвала номер. – Сергей Кужугетович? Прошу прощения за беспокойство, это говорит Этери Элиава. Надеюсь, вы меня помните. Да-да, та самая. Еще раз простите за беспокойство, но у меня проблема. У меня в доме был небольшой пожар на чердаке… Нет, ничего страшного, его уже потушили, но начальник бригады хочет залить водой весь дом, а у меня картины, вы же знаете… Он не представился. Хорошо, передаю трубку.

Этери любезно протянула айфон начальнику пожарной бригады.

За его лицом стоило понаблюдать. Видимо, сначала он не поверил, решил, что она блефует. Его кожа приобрела оттенок малинового варенья, потом – не заправленного сметаной свекольника, потом покрылась буроватым налетом, уже ни на что съедобное не похожим. Он махнул рукой пожарным, впрочем, прекратившим проливку и без его команды, как только прозвучало имя-отчество, которое никто, никогда, ни при каких обстоятельствах не смог бы спутать ни с чьим другим.

При этом он бормотал в телефон:

– Мы действовали по инструкции… Слушаюсь… Так точно…

И он с убитым видом вернул телефон Этери.

– Спасибо, Сергей Кужугетович, – поблагодарила она.

– Мы тепловую пушку подгоним, Этери Авессаломовна, – пообещал министр. – Все просушим. Вам есть где ночевать?

– Да, спасибо вам за заботу. Тепловой пушки не нужно, у меня в подвале аварийная подстанция, сушить надо в особом режиме. Я справлюсь. Еще не знаю, велики ли повреждения внутри, но в самом крайнем случае у нас есть гостевой дом. Еще раз огромное вам спасибо.

Отключив связь, Этери вновь повернулась к начальнику пожарной бригады.

– Мы можем войти внутрь?

– Сперва инспектор, – проговорил он с ненавистью, – и кто-нибудь из наших. Парни говорят, похоже на поджог. Нет, а за что выговор?

– Это вы у своего министра спросите, – сладчайше улыбнулась Этери. – Нечего было хамить. Представляться надо по всей форме, согласно закону о госслужащих. Да, а где инспектор? Мы что, должны его ждать?

– Я инспектор. – К ней шагнул невысокий немолодой мужчина в черной кожанке. Из пожарного снаряжения на нем были только шлем и рукавицы. – Инспектор пожарной охраны Кригер Владимир Андрианович.

– Позвольте мне пройти вместе с вами, – попросила Этери. – Я не буду ничего трогать без вашего разрешения. Но мне нужно хоть на картины взглянуть! Пожалуйста!

Владимир Андрианович Кригер оказался не таким вредным, как начальник пожарной бригады, так и не пожелавший представиться вопреки предписаниям закона о госслужащих. Он кивнул и сделал знак молодому пожарному, тому самому, что отослал ее к начальнику.

– Валентина Петровна, – распорядилась Этери, – отведите, пожалуйста, детей в гостевой дом. Что вам на холоде стоять? И собак заберите. – Она нежно погладила лохматые черные шкуры тычущихся в нее носами ньюфов. – Идите, ребятки. Хозблок, как я понимаю, не пострадал? Вот и отлично, все расходитесь по домам, – приказала Этери прислуге. – Нечего тут погорельцев изображать. Ничего страшного не случилось.

Примечания

1

Судьбе Кати Лобановой посвящен роман «Случай Растиньяка». (Здесь и далее примечания автора.)

2

Персонаж Эвелины Бледанс в сериале «Одна за всех» носит имя Кристи.

3

Лессировка – живописная техника, нанесение полупрозрачных красок поверх основного цвета для получения глубоких переливчатых цветов.

4

Истории Нины Нестеровой посвящен роман «Глаза Клеопатры».

5

Эрта Китт (1927–2008) – негритянская певица и актриса, ставшая секс-символом.

Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.