Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Проклятый город

ModernLib.Net / Научная фантастика / Молитвин Павел / Проклятый город - Чтение (стр. 1)
Автор: Молитвин Павел
Жанр: Научная фантастика

 

 


Павел МОЛИТВИН

ПРОКЛЯТЫЙ ГОРОД

Необходимо помнить, что меч правосудия Божия всегда висит над нами и может опуститься на нашу голову в любой момент, как только мера беззаконий наших исполнится; и если гром небесного гнева грянет над нашей страной и над нашим народом, то мы должны знать, что ответственность за это лежит на каждом из нас, поскольку в той массе зла, которая вызовет катастрофу, есть и наши личные грехи.

Святитель Василий, епископ Кинешемский. «Беседы на Евангелие от Марка»

Глава 1

У «ВОРОТ СМЕРТИ»

Кто находится между живыми, тому есть еще надежда...

Екклесиаст. Глава 9. 4

1

Лето здесь выдалось небывало жаркое. Тридцать два градуса по Цельсию — девяносто по Фаренгейту — и это в тени! С ума сойти можно! Эвридика Пархест, Урожденная Вайдегрен, смахнула со лба пот, в который уже раз подумав, что изнывать от жары она могла бы и во Флориде. Обещанной прохладой Северная Пальмира не радовала, а уверения гидов, будто обычно тут в июле редко бывает больше семидесяти градусов — по Фаренгейту, разумеется, странно, что европейцы и русские до сих пор цепляются за устаревшую и повсеместно забытую шкалу температур! — не могли утешить ни Эвридику, ни других туристов, покорно взиравших на взметнувшуюся из воды в ослепительно голубое небо колокольню Петропавловского собора.

— Хочу напомнить, что Петропавловская крепость была первым сооружением, возведенным Петром Великим в Санкт-Петербурге. Строительство ее началось в 1703 году. Тогда же был заложен собор, посвященный апостолам Петру и Павлу. В девятнадцатом веке он был перестроен, и верхнюю его часть вы видите перед собой. — Экскурсовод — крашеная блондинка неопределенного возраста — театральным жестом указала на уступами вздымавшуюся из вод залива башню, увенчанную сверкавшим в жгучих лучах послеполуденного солнца многогранным золоченым шпилем. — Колокольня собора, до 2019 года, была самой высокой точкой Санкт-Петербурга, не считая Телевизионной башни, построенной во второй половине двадцатого века. Ангел с крестом на вершине шпиля был вознесен на 408 футов над землей. В настоящее время из-за неравномерного опускания почвы колокольня перестала быть доминантой города, однако и поныне являет собой величественное зрелище...

Разбредшиеся по плоской крыше краснокирпичного здания, чуть возвышавшейся над водами Финского залива, поглотившего полвека назад значительную часть пятимиллионного города, туристы чуть слышно стрекотали видеокамерами, лениво разглядывали выставленные в витринах киосков сувениры. Собираясь кучками, вяло обменивались впечатлениями, дисциплинированно поглощая кислородные коктейли, предписанные пить перед погружением. Бросив в автомат монетку, Эвридика тоже получила пластиковый стаканчик с ледяной шипучкой и с наслаждением выпила пахнущий малиной напиток.

— Остров, на котором по проекту итальянского архитектора Доменико Трезини была возведена Петропавловская крепость, носил название Заячий, или Веселый. От Кронверка — отдельно стоящего бастиона, соединенного куртинами с двумя полубастионами — крепость отделял Кронверкский канал. Впоследствии Кронверк — то самое здание, на крыше которого мы находимся, был превращен в артиллерийский арсенал, а затем в Артиллерийский музей. Группа отдыхающих, которую вы видите на крыше левого крыла здания, готовится к погружению во двор музея, где выставлены пушки и разнообразная военная техника, применявшаяся на полях сражений до двадцать первого века. Туристы, высаживающиеся с аквабаса на правое крыло здания, намерены совершить вертолетную прогулку над ушедшей под воды Финского залива центральной частью города.

Экскурсовод взглянула на часы и хорошо поставленным голосом продолжала:

— Прошу обратить внимание на уникальную перспективу, открывающуюся перед вами с этой обзорной площадки. Справа, на юго-западе, вы видите верх колоннады и фронтон Фондовой Биржи, построенной по проекту французского зодчего Тома де Томона. Высота здания достигает ста футов, и две трети его находятся ныне под водой. Перед Биржей вы видите верхушки Ростральных колонн, а напротив Стрелки Васильевского острова, на которой они расположены, — крышу Зимнего дворца, увенчанную скульптурами, выбитыми из листовой латуни.

Тем из вас, кто еще не успел побывать в здании осушенного Эрмитажа, настоятельно рекомендую записаться на эту увлекательную экскурсию. Там вы сможете отдохнуть от «бабочек», ласт и гидрокостюмов, насладившись не только прохладой, но и редчайшей коллекцией картин и скульптур. Тех, кто предпочитает смешанные подводно-надводные экскурсии, ожидают потрясающие воображение интерьеры Исаакиевского собора, купол которого вы видите между фронтоном Фондовой Биржи и крышей Зимнего дворца. Исаакиевский собор имеет высоту 343 фута и сейчас возвышается над водами залива на 270 футов. Раньше это величественное сооружение, равное тридцатиэтажному дому, было вторым по высоте зданием Северной столицы России...

— И это они называют величественным? Всего тридцать этажей! Тьфу! — презрительно поджала губы рыжеволосая женщина в закрытом купальнике леопардовой расцветки. — Если поставить его рядом с нашими небоскребами...

— Напрасно вы отзываетесь об этом соборе с таким пренебрежением. Помните фильм «Тарзан в Городе снов»? Так вот интерьеры тамошнего храма Великого Кри снимались в Исаакиевском соборе, — мягко укорила ее Катарина Ривенс — улыбчивая тридцатилетняя женщина, с которой Эвридика успела близко сойтись за время путешествия.

— Что вы говорите? «Тарзана» снимали в этом соборе? Тогда надо обязательно заглянуть туда! В фильме он выглядел весьма импозантно, будет о чем рассказать дома, — вступила в разговор Шанти Дэви — красавица с восточными чертами лица, на которую муж Эвридики время от времени посматривал долгим задумчивым взглядом.

Вспомнив о муже, Эвридика отыскала его глазами: Уиллард Аллан Пархест стоял у металлического ограждения крыши и педантично проверял исправность своей «бабочки» — плавательной фильтрующей маски Робба-Эйриса, обеспечивающей пребывание под водой в течение четырех с половиной часов. Это был упрощенный и абсолютно надежный вариант «жабр», рассчитанных на двенадцатичасовое автономное плавание, и Эвридика не слыхала, чтобы с «бабочкой» хоть у кого-то возникали проблемы. Однако, по инструкции, каждый турист перед погружением должен был проверять исправность фильтрующей поверхности, позволявшей получать кислород для дыхания прямо из воды.

Несмотря на то что этим утром Уилл перестал быть в глазах Эвридики добропорядочным и законопослушным гражданином, к собственной безопасности он продолжал относиться с раздражавшей ее щепетильностью. Но на кой черт, спрашивается, ему проверять исправность ее «бабочки»? Кто его об этом просил? — мелькнуло в голове молодой женщины, когда она увидела, что муж вытаскивает из пакета ее ярко-оранжевый шлем.

— Продолжим осмотр открывшейся вашим взорам панорамы, — жизнерадостно вещала экскурсовод, явно заполняя лекцией паузу, возникшую из-за того, что предыдущая группа туристов, следовавшая по аналогичному маршруту, выбилась из графика. — Между Исаакиевским собором и Эрмитажем вы видите шпиль Адмиралтейства, украшенный корабликом, — так называемую Адмиралтейскую иглу. Бывшее до середины двадцатого века пятым по высоте зданием города, оно достигает 242 футов. Будучи заложено в 1704 году по чертежам Петра Великого, оно дважды перестраивалось. Последний раз по проекту архитектора Захарова в первой четверти девятнадцатого века. По другую сторону Невы, напротив адмиралтейского кораблика парит золоченый «глобус» Кунсткамеры — бывшего Института этнографии, Музея антропологии и Мемориального музея Ломоносова. Выстотой 157 футов, здание Кунсткамеры было возведено в первой половине восемнадцатого века и перестраивалось после случившегося вскоре пожара архитектором Чевакинским, автором великолепнейшего Никольского собора, купола которого находятся чуть правее и значительно дальше Адмиралтейства. Высота собора 187 футов, а построенной подле него колокольни — 180 футов...

Экскурсовод перешла к рассказу о южной и юго-восточной части старого города, и Эвридика перестала прислушиваться к ее словам. Во время обзорной экскурсии на пассажирском дирижабле, состоявшейся в день прибытия их в Санкт-Петербург, она внимательнейшим образом прослушала лекцию гида. Ее очаровало погружение на Сенатской площади, осмотр Медного всадника, Исаакия, памятника Николаю I, Адмиралтейства и Дворцовой площади, с высящейся в центре ее Александровской колонной. Центр бывшей столицы Российской империи произвел на нее неизгладимое впечатление, и, может быть, по контрасту с ним, разрекламированное подводное варьете, кегельбан и прочие увеселения, сконцентрированные на Марсовом поле и в Михайловском саду, показались жалкой клоунадой для не в меру наивной и невзыскательной публики.

Вид вознесшихся над зеркальными водами изысканно-нарядных башен Смольного собора растрогал Эвридику чуть не до слез, но, кроме того что автором его был архитектор, спроектировавший Эрмитаж, — итальянец со страшновато переводимой фамилией[1], — она уже ничего из услышанного об этом сооружении не помнила. Футы, фунты и. даты начала той или иной постройки вылетали из ее памяти с такой быстротой, что не имело смысла прислушиваться к словам гида. Тем паче отыскать эти сведения в Сети при необходимости не составило бы труда.

Экскурсовод, между тем, ничуть не огорченная невниманием слушателей, продолжала разливаться, словно зачарованый собственным токованием глухарь, рассказывая про Казанский, Измайловский и Свято-Троицкий соборы, церковь Петра и Павла, Академию художеств, бывшую Российскую национальную библиотеку и чуть видневшиеся над неподвижными водами корпуса Главного штаба, Сената и Синода...

— Попали вы вчера с Уиллом на Русские горы? — обратилась к Эвридике Катарина и, воспользовавшись тем, что экскурсовод прервала свою лекцию, дабы переговорить с кем-то по внезапно ожившему мобильнику, не дожидаясь ответа, затараторила: — Мы с Мэри, Джорджем и Жаном Келберном отправились вечером на Колесо обозрения. Удивительное зрелище! Благодаря подсветке кажется, что в затопленных зданиях продолжается жизнь! И кормят в тамошнем ресторане восхитительно! Настоящая русская кухня: пельмени в сметане, блины с икрой, го-луб-цы, квас... И эта русская медовуха, «приводящая умы в смущение»! Давненько я так не веселилась! Вам обязательно надо там побывать! Сейчас я тебе покажу, где это... — Катарина потащила Эвридику к табло с электронной картой и защелкала клавишами. — Вот смотри, Колесо обозрения стоит на пересечении Невского и Литейного проспектов. А сегодня вечером мы собираемся в Летний сад. Говорят, прожектора привлекают туда множество рыб, а аллеи вместо деревьев засажены специально выведенными водорослями...

— В рекламном проспекте написано, что мраморные статуи покрыты составом, надежно предохраняющим их от разрушения, и к тому же фосфоресцируют. Эффект, если верить фотографиям, потрясающий, — заметил подошедший к женщинам Жан Келберн. — Кстати, вы не забыли, что завтра состоятся еженедельные гонки на аквастрелах и Джо намерен принять в них участие? Что, если нам...

— Леди и джентльмены, прошу внимание! Через десять минут мы начнем экскурсию по Петропавловской крепости. Прошу надеть гидрокостюмы и проверить «бабочки». Расчетная глубина погружения — пятьдесят футов, — громко объявила экскурсовод.

— Боже мой, они пасут нас, как детей! — всплеснула руками Катарина. — Интересно, как нашим понравится здешний Диснейленд? Я, хотя и выросла из возраста почитателей Микки-Мауса и Бэтмена, охотно бы его посетила. А ты, Рика? У тебя неприятности? Ты выглядишь так, будто вчера здорово покутила или проигралась в пух и прах! Кстати, о местных казино...

Под щебет жизнерадостной Катарины Эвридика направилась к пестрым кабинкам и, отыскав на стойке свой оранжевый — вырви глаз! — гидрокостюм, принялась облачаться в одеяние, без которого даже в столь жаркую погоду на глубине будет холодно.

Напялив на себя «гидру», Эвридика взошла на открытую платформу, которая должна была опустить их к подножию Артиллерийского музея, откуда начиналась экскурсия по Петропавловской крепости. Туристы, успевшие за три дня освоиться с нехитрой процедурой подготовки к погружению, один за другим выходили из кабинок для переодевания, облачившись в разноцветные «гидры» и привесив к поясу набор грузил, чтобы не быть вытолкнутыми с глубины, как пробка из бутылки. Юноша в бело-голубой форме собирал в тележку пронумерованные пакеты с шортами, платьями, сувенирами, сигаретами и косметичками, чтобы отнести их в аквабас, который будет ждать группу на месте завершения экскурсии.

Прилаживая протянутые мужем ласты, Эвридика не могла удержаться от того, чтобы не заглянуть в глаза Уиллу, силясь понять, догадывается ли ее благоверный, какой грандиозный скандал намерена она учинить ему нынешним вечером. Поддакивая в нужных местах Катарине и наблюдая за экскурсоводом, которая, получив «добро» на погружение группы, опустила служебный телефон в притороченную к поясу водонепроницаемую сумку, Эвридика мучительно соображала, зачем понадобилось ее преуспевающему супругу заниматься контрабандой, причем не какой-нибудь безобидной, а той самой, за которую грозит пожизненное заключение? Связаться с доставкой ментореактивов, психотрансферов, клеточных стимуляторов и других препаратов, использование и распространение которых было запрещено Цюрихской международной конвенцией пятнадцать лет назад, мог либо отъявленный мизантроп, либо мальчишка с куриными мозгами. Это мог сделать человек, попавший в безвыходное положение, но что заставило одного из лучших менеджеров могущественной корпорации «Билдинг ассошиэйтед» взяться за столь грязное дело? Преследование какой-нибудь коза ностры или «Триады»? Шантаж? О. если бы она могла хоть на мгновение в это поверить!

Но нет, Уилл выглядел абсолютно довольным, беседуя нынешним утром по визору со здешним получателем проклятых препаратов. Его совесть не тяготили прегрешения молодости, он не был задавлен нуждой и за четыре года совместной жизни ни разу не проявил себя как идейный борец за усовершенствование рода человеческого. Так чего ради ему понадобилось браться за столь подлое и мерзкое, на взгляд любого цивилизованного человека, дело? И как жить ей после того, как она убедилась в причастности супруга к деятельности метазоологов? К тем, кого вот уже два десятилетия упорно называют создателями паралюдей...

Ответ на первый вопрос был, как это ни печально, очевиден:

На земле весь род людской

Чтит один кумир священный...

Он царит над всей вселенной, —

Тот кумир — телец златой![2]

Алчность, порождающая неразборчивость в средствах, — вот и весь сказ. То есть был бы весь, если бы речь шла о ком-то другом, а не о ее муже. Пусть не любимом и не слишком уважаемом — наивная девичья влюбленность рассеялась вскоре после замужества, да иначе и быть не могло. Ибо у мистера Пархеста к тридцати двум годам сложилось множество устоявшихся привычек и определенный образ жизни, который он не собирался менять из-за столь незначительного приобретения, как двадцатидвухлетняя жена.

Младшая из двух дочерей Стивена Вайдегрена, оканчивавшая в то время Бостонский технологический институт, представляла себе замужество чем-то иным, в корне отличным от того, что предложил ей Уиллард Пархест, и первые полгода, как и большинство оказавшихся в ее положении молодых женщин, тешила себя надеждой, что любовью и лаской сумеет изменить существующий порядок вещей. Говоря откровенно — теперь-то Эвридика могла себе это позволить — она намеревалась переделать мужа на свой лад, но ничего путного из этого, естественно, не вышло. Тут бы и разразиться обычному в подобных ситуациях семейному катаклизму, но до этого дело не дошло, поскольку после получения диплома Эвридика, по ходатайству старшей сестры, была приглашена на работу в Институт изучения аномальных явлений при Флоридском центре космических исследований.

Сестрица Ева, она же мисс Эвелина Вайдегрен, терпеть не могла Уилларда Аллана Пархеста и полагала, что, взяв Эвридику под свое крылышко, поможет покончить с «дурацким заблуждением», каковым ей с самого начала представлялось замужество Рики. Старания ее, однако, привели к прямо противоположному результату. То, что неминуемо должно было развалиться в ближайшее время, останься молодые жить вместе, продолжало существовать благодаря частым командировкам супругов и длилось, пока миссис Пархест воочию, окончательно и бесповоротно не убедилась: место ее мужа в тюрьме, а сама она круглая дура, видящая не дальше своего вздернутого носа. Особенно досадно было сознавать, что Ева, общаясь с Уиллом считаные разы, сразу поняла, с кем имеет дело, а ее, Рику, сунуть носом в дерьмо, дабы учуяла наконец, какой запах пытается скрыть мистер Пархест, обильно прыскаясь трижды в день французским одеколоном «Президент», аромат которого будет, вероятно, до конца жизни вызывать у нее рвотный рефлекс и чувство отвращения к собственной слепоте и слабоумию.

Ведь, если вдуматься, не слишком-то Уилл и скрывал, что занимается чем-то не вполне законным, и, пожелай она разобраться в файлах, на которые периодически натыкалась, залезая в его «Ариэль», все было бы кончено давным-давно. И, что самое интересное, она даже несколько раз копировала их, вот только посидеть и подумать над ними времени у нее не хватало. Точнее, не хватало желания. Ей было неохота менять что-либо в благополучной в общем-то жизни, и она легко убеждала себя: мол, все это ерунда, не стоящая выеденного яйца, и незачем засорять ею голову. Ан нет, стоило! Ибо ей-то, работавшей с «аномальщиками», лучше других было известно, к чему приводят искусственно вызванные мутации...

В наушниках надвинутой на голову «бабочки» раздался тихий писк, экскурсовод предупредила о начале погружения, и Эвридика ощутила, как платформа вздрогнула и заскользила по вертикальным направляющим в страшные, темные воды, затопившие большую часть величественного некогда города. Города, объявленного после затопления Свободной Зоной и потому пользующегося многими таможенными и торговыми льготами. Города, где. помимо величайшего в мире Маринленда, Диснейленда и множества более мелких, связанных со спецификой места, конвейеров развлечений приехавших со всего света туристов, работает мощная компания по производству метабиотов, обладающих паранормальными способностями, делающими их настоящим бичом цивилизованного мира.


2

— Так я пошел, Митя? Присмотришь за моими «окнами»? — спросил Смолин, всем своим видом давая понять, что чувствует себя величайшим грешником.

— Присмотрю, ступайте с богом, Григорий Степанович, — ответствовал Митя Маркушев, делая своему напарнику ручкой.

Сцена эта, без каких-либо изменений, разыгрывалась каждое воскресенье вот уже более полугода. Из шести часов воскресного дежурства у экранов наблюдения за безопасностью туристов на посту слежения Григорий Степанович находился от силы час-полтора. Остальное время он, с Митиного дозволения, проводил в ремонтной мастерской, где вместе с тамошними умельцами сооружал из списанной аппаратуры всевозможные электронные цацки, ходко шедшие на Охтинской ярмарке. Созданные Смолиным миниатюрные камеры-шпионы, электронные отмычки и блокираторы для замков, оберегающие от этих самых отмычек квартиры зажиточных граждан, противоугонные системы повышенной надежности и «щупы» для отключения автомобильной сигнализации давали бывшему наладчику точных приборов небольшой, но весьма облегчающий жизнь приработок, некоторой частью которого он неизменно делился с Маркушевым. Митя находил это справедливым и всячески поощрял тягу Григория Степановича к технике, охотно доглядывая за оставленными на его попечение экранами напарника. Работа была — не бей лежачего, особенно если учесть, что за два года мелкие ЧП возникали всего три раза, и ни одного из них не произошло в воскресенье. И произойти, согласно статистике, в ближайшие десять лет во время Митиных дежурств не могло.

Единственное, чего Маркушеву со Смолиным следовало опасаться, — это иррегулярные обходы служебных помещений Петропавловского отделения Санкт-Петербургского Маринленда бдительной администрацией. Проклятые обходы дамокловым мечом висели над отлично сработавшимися партнерами, но и эта проблема благодаря счастливому стечению обстоятельств, Митиной изворотливости и смазливой внешности была в конце концов успешно преодолена.

Электронный замок на двери тихонько щелкнул. Митя бросил последний взгляд на экраны, где фиксировались передвижения трех групп туристов по различным участкам Петропавловской крепости: Иоанновскому и Алексеевскому равелинам и маршруту Бастион Головкина — Нарышкина — Монетный двор. Все вроде в порядке. Сняв руки с панели управления камерами, он лихо крутанулся на вертящемся кресле и увидел вошедшую в комнату наблюдателей рослую блондинку, затянутую в синюю униформу служащих Маринленда.

— Валия, свет очей моих! — нарочито радостно приветствовал гостью Маркушев, с чувством процитировав:

Уж двадцать лет я здесь один

Во мраке старой жизни вяну;

Но наконец дождался дня,

Давно предвиденного мною.

Мы вместе сведены судьбою...

У Пушкина, правда, встрече с Русланом радовался старый чародей, но Валия Смалкайс знать этого не могла, ибо, будучи латышкой, с русской классикой была незнакома. Как и все, от мала до велика, начальники питерского Маринленда, среди которых по традиции не было ни одного русского, она умела кое-как изъясняться на здешнем варварском языке, но с чтением дело у нее обстояло неважно, и Митя мог не опасаться быть уличенным в плагиате. Если женщина хочет, чтобы любовник крапал в ее честь стишки, — она их получит, а коль скоро сам Митя в стихосложении не силен, почему бы не призвать на подмогу мэтров, чьи имена еще смутно брезжили в его памяти, невзирая на то, что после окончания Митей школы прошло уже почти десять лет.

— Как мило ты скасат! Как шарко там наверх — уф! — Валия Смалкайс ткнула пальцем в потолок и со стоном облегчения опустилась в кресло Григория Степановича. — Тела и тут корошо, та?

— Отлично! — браво подтвердил Митя, извлекая из-под пульта заранее припасенную бутылку и рюмки, соседствующие на пластиковом блюде с огромных размеров апельсином.

— Какая прелест! Милый мой малчик! — растроганно протянула Валия, глядя, как Маркушев розочкой взрезает кожуру апельсина и ловко разделяет его на дольки.

У нее были причины называть Митю мальчиком, ибо она была старше его раза в полтора. Через год ей стукнет сорок, срок контракта истечет, и она вернется наконец в дорогую свою Латвию, к дорогому супругу и ставшим уже совсем взрослыми деткам. А пока надо зарабатывать деньги, и терпеть, и радоваться маленьким радостям, которые так трудно получить в этом ненавистном городе.

— Что секотня пем?

— Бразильский ром. Раз уж они его на экваторе трескают, так и нам он нынче в самую пору придется.

— Трескают? Сачем?

— Пьют. Употребляют. Дринкин, — пояснил Маркушев, разливая красно-коричневую жидкость по пластиковым рюмкам разового использования.

— Пют. Та. Все пют, — грустно покачала головой Валия. — Са наше сторове, милый Митя.

Крупная, едва умещавшаяся в кресле Митиного напарника, блондинка, в обязанности которой входило надзирать за дисциплиной работников Петропавловского отделения питерского Маринленда, осторожно пригубила ром, поморщилась и, зажмурившись, одним духом осушила рюмку.

На глазах Валии выступили слезы, Митя заботливо сунул ей в руку дольку апельсина и в свою очередь бестрепетно заглотил обжигающую нутро жидкость.

— Мама родная, и как ее только татары пьют?! — выдал он любимую отцовскую присказку, непременно сопровождавшую первую рюмку водки, вне зависимости от ее качества, и притворно выкатил глаза.

— Фу, катост! — сказала Валия, после чего Митя вновь наполнил рюмки:

— Между первой и второй промежуток небольшой!

— Ты, Митя, фрукт! Ты спаиват меня, своеко началник. Ай-ай, как некорошо! — старательно выговаривая слова, произнесла Валия, грозя Маркушеву пальцем.

— Я спелый фрукт на древе нашей славной цивилизации. И спаиваю тебя умышленно — это ты верно подметила, — согласился Митя, вытягивая из брошенной гостьей пачки «Блэк Джэк» пахнущую клубникой сигаретку. Он предпочел бы закурить «Моряка», но капризная баба на дух не переносит эту «вонючий трян». — Сначала напою, а потом лишу невинности.

— Тавно пора, мой трушочек, тавно пора, — захихикала Валия, на щеках которой уже заалели жаркие пятна вызванного ромом румянца.

«Пора, мой друг, пора, покоя сердце просит... » — всплыли в памяти Маркушева строчки из недавно читанного ради этой стервы пушкинского сборника, и он, дабы прогнать навеянную ими грусть, снова наполнил рюмки.

Пластиковые сосуды соприкоснулись беззвучно, без намека на звон, и, прежде чем госпожа Смалкайс успела бросить в рот дольку апельсина, Митя уже склонился над ней и накрыл ее губы своими. Руки его начали привычно расстегивать форменный пиджак администратора, стягивать кремовую блузку с молочно-белых плеч, высвобождая на волю упругие полушария несколько расплывшихся, но все еще достаточно аппетитных грудей.

— Ух ты! Налетел, как ванак![3] Фуй! Ты портит мой отешт... — едва переводя дух, запротестовала Валия, но Митенька, даром что на голову ниже и с виду совсем заморыш, уже вытаскивал ее из кресла, дабы ловчее было содрать с пышных бедер узкую юбку и влажные от пота трусики.

— Одежду порчу? Ах ты, крэзи блонди! Ах ты, лиса! Как по-вашему лиса? Лапса? Так тебе что же, лапсанька, не нравится, когда я тебя вот тут трогаю? А вот тут?

Белокурая лапсанька начала поойкивать и постанывать, выгибаясь под умелыми руками Мити, предпочитавшего иметь дело с девчонками помоложе себя, ну, на худой конец, с ровесницами. Однако после трехсот граммов он неизменно чувствовал себя в состоянии заставить взвыть от счастья даже эту матерую коровищу и обеспечить тем самым себе и Смолину возможность левых приработков. И после приложенных им усилий она начала-таки издавать напоминающие волчий вой звуки. Худо было то, что удовлетворить эту стоялую кобылу неизмеримо труднее, чем зажечь, а литровка рома опустела уже больше чем наполовину...

Доведя госпожу Смалкайс до готовности, Маркушев сделал передышку, дав ей возможность раздеть и поласкать себя. Позволил ей позабавляться со своим сиполсом[4] и лишь потом вонзил его в ее лоно. Но даже ритмично двигая в нем свой дивный орган, он, глядя на широкую снежно-белую спину Валии, усыпанную мелкими розовыми родинками, сознавал, что рано или поздно похотливая сука пресытится им и заложит его, дабы повысить свой имидж в глазах руководства Маринленда. На этот случай у него, правда, был приготовлен ей маленький сюрприз — несколько дискет, на которых запечатлены их любовные игры. Весьма, к слову сказать, разнообразные и даже порой пикантные.

Одна из изготовленных Григорием Степановичем камер-шпионов работает и сейчас, но какой Мите прок с того, что он сумеет достойно отомстить этой пышнотелой лапсаньке, после того как его попрут из Маринленда? А намекни он ей о существовании веселых дискет, один бог знает, что она выкинет. Во всяком случае, приработкам Смолина, а значит, и его, Митиным, тоже придет конец.

И так плохо и этак нехорошо, размышлял Маркушев под аккомпанемент вскриков и постанываний Валии, совершенно забыв о ленте светящихся экранов и туристах, за передвижением которых по Петропавловской крепости именно сегодня ему следовало бы глядеть в оба.


3

Открытая платформа опустилась на семь футов под воду и застыла, чтобы туристы сделали положенное количество контрольных вдохов и выдохов и проверили исправность работы приемно-передающей аппаратуры «бабочек». Экскурсовод в последний раз пересчитала своих подопечных: шестнадцать человек. Прозвучало столь любимое русскими и повсеместно употребляемое здешними гидами гагаринское: «Поехали!» — после чего платформа плавно пошла в глубину.

Эвридика кинула взгляд на браслет глубиномера и, задрав голову, стала наблюдать за тем. как бледнеет и удаляется от нее сверкающая изнанка водной поверхности. Воздушные пузырьки серебристыми хвостами устремились вверх, и молодая женщина, почувствовав, как засвербело в ушах, сделала несколько глубоких вдохов, сопровождаемых глотательными движениями. У неопытных ныряльщиков боль в ушах возникает после двадцати футов погружения из-за давления, возрастающего сразу вдвое по сравнению с атмосферным. После тридцати-сорока футов оно увеличивается уже медленнее, и организм приспосабливается к нему без напряжения.

Чем глубже опускалась платформа, тем заметней менялось освещение. Вода, казалось, становится все темнее и гуще, рыжие и красноватые оттенки исчезли, сине-зеленый сумрак надвинулся, обступая туристов со всех сторон, а затем его прорезал холодный, рассеянный свет прожекторов, установленных во дворе бывшего Артиллерийского музея.

Несколько минут еще погружались, и Эвридика успела рассмотреть нацеленные прямо на нее жерла орудий и остроконечные оголовья ракет, венчавших громадные, неповоротливые машины, напоминавшие исполинских чудищ, застывших на дне двора. Кто-то придушенно ахнул, и экскурсовод скомандовала:

— Следуйте за мной по световому коридору. — Оттолкнулась от рифленого пола платформы и грациозно поплыла над грозными орудиями к бледно-голубому тоннелю, пробуравленному в сумраке укрепленными на тросах фонарями.

Эвридика последовала ее примеру, с радостью ощутив накатывающее чувство освобождения от земной тяжести. Она представляла себя птицей, способной парить на какой угодно высоте, кувыркаться, повиснуть вниз головой, выписать мертвую петлю или любую другую фигуру высшего пилотажа. Пьянящее чувство свободы поднималось и вскипало в ней, словно пузырьки газа в шампанском, заставляя забыть и об экскурсии, и об Уилле, пренеприятнейший разговор с которым был необходим и неизбежен, и даже о том, что находится она в чужом, недобром городе, ставшем в течение суток могилой миллиона с лишним человек не далее как полвека назад.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29