Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Каталина

ModernLib.Net / Классическая проза / Моэм Сомерсет / Каталина - Чтение (стр. 11)
Автор: Моэм Сомерсет
Жанр: Классическая проза

 

 


Он повел решительную борьбу с нарушителями священных обетов. Тех, кто упорствовал, епископ карал без жалости, как и в Валенсии, не взирая на лица. Священнослужители, за редким исключением, сопротивлялись ему, как могли. Одни открыто выступали против епископа, другие втихую саботировали его указания. В нескольких случаях дело чуть не дошло до рукоприкладства и потребовало вмешательства городских властей. Не мир принес епископ в Сеговию, но меч. Доминго прибыл в город в начале страстной недели, и, зная, что религиозные обязанности не позволят дону Бласко принять его, появился в епископском дворце, огромном, мрачном, отделанном гранитом здании, лишь во вторник следующей недели. Назвавшись привратнику, он после короткого ожидания поднялся по широкой каменной лестнице, прошел анфиладу просторных холодных комнат с потемневшими от времени картинами библейских сюжетов, развешанных по стенам, и, наконец, вошел в крошечную келью, где едва хватало места на письменный стол и два кресла с высокими прямыми спинками. Дальнюю стену украшал одиноко висящий черный крест ордена доминиканцев.

Епископ поднялся из-за стола и крепко обнял Доминго.

— Я думал, мы уже никогда не увидимся, брат. Что привело тебя в этот город?

— У меня беспокойная душа, — ответил Доминго. — Я люблю путешествовать.

Епископ, одетый, как обычно, в рясу своего ордена, постарел. Морщины на лице стали глубже, а в глазах угас яростный огонь.

— Ты давно здесь, Доминго? — спросил епископ, предложив ему сесть.

— Неделю.

— Почему же ты не навестил меня раньше? С твоей стороны это, по меньшей мере, нелюбезно.

— Ты был очень занят в эти дни. Я видел тебя в торжественных процессиях и в соборе, в великую страстную пятницу и на пасху, во время представления.

— Я в ужасе от этих спектаклей, устраиваемых в доме бога. В других городах Испании их показывают на площадях, и это можно лишь приветствовать, так как религиозные пьесы служат просвещению народа. Но Арагон цепляется за старые обычаи, и, несмотря на мои протесты, капитул настоял, чтобы пьесу показывали в соборе, как принято с незапамятных времен. Я присутствовал на представлении только потому, что этого требовало мое положение.

— Но пьеса соответствовала столь торжественному событию, дорогой Бласко. Я не услышал ни единого слова, которое могло бы оскорбить твое благочестие.

Епископ нахмурился.

— Приехав сюда, я обнаружил чудовищную распущенность тех, кто своим поведением должен показывать пример верующим. Некоторые каноники не появлялись в городе много лет, священники жили в грехе, в монастырях не придерживались устава ордена, а инквизиция забыла о своем долге. Я решил прекратить эти безобразия, но встретил лишь ненависть, угрозы и сопротивление. Мне удалось восстановить некоторые нормы приличия, но я хотел, чтобы они вернулись на путь истинный из любви к богу, а они выполняют мои требования из страха передо мной.

— Об этом говорят в городе, — кивнул Доминго. — Я слышал, что предпринимались попытки лишить тебя сана епископа.

— Как я был бы рад, если б одна из них удалась!

— Но, дорогой друг, не забывай, что народ любит и уважает тебя.

— Бедняги, если б они знали, как недостоин я их любви.

— Они чтят тебя за простоту в жизни и милосердие к бедным. Они слышали о чуде в Кастель Родригесе. Они смотрят на тебя как на святого, брат, и кто я такой, чтобы винить их за это.

— Не смейся надо мной, Доминго.

— Ах, дорогой друг, я слишком люблю тебя, чтобы позволить себе подобную вольность.

— И тем не менее иногда случается и такое, — слабо улыбнулся епископ. — За эти три года я часто вспоминал нашу последнюю встречу. Тогда я не придал особого значения твоим словам. Мне казалось, что ты говорил только ради того, чтобы позлить меня. Но в уединении этого дворца меня начали мучать сомнения. Я спрашивал себя, возможно ли, что мой брат, пекарь, скромно выполнявший свой долг, служил богу лучше, чем я, посвятивший ему всю жизнь. Если это так, что бы ни говорили остальные, не я совершил чудо, но Мартин, — он пристально взглянул на Доминго. — Говори. Ради любви ко мне скажи мне правду.

— Что ты хочешь услышать от меня?

— Ты считал, что излечить бедняжку мог только мой брат. Ты уверен в этом и сейчас?

— Так же, как и прежде.

— Тогда почему, почему небо даровало мне знак, развеявший мои сомнения? Почему дева Мария произнесла слова, которые можно истолковать самым различным образом?

И так велико было его отчаяние, что вновь, как и три года назад, сердце Доминго дрогнуло. Он хотел утешить епископа, но не решался высказать свои мысли. Несгибаемый фанатизм дона Бласко и присущее ему чувство долга указывали на то, что епископ мог сообщить в Святую палату содержание разговора с другом, если, по его мнению, тот оскорбил церковь. А старый семинарист не испытывал желания стать мучеником за свои убеждения.

— С тобой трудно говорить открыто. Я опасаюсь, что оскорблю твое благочестие.

— Говори, говори, — в голосе епископа слышалось нетерпение.

— В прошлый раз я обратил твое внимание, что, к моему удивлению, люди склонны приписывать богу все, что угодно, кроме здравого смысла. Но еще более удивительным является то обстоятельство, что они лишили его чувства, значение которого трудно переоценить. Я имею в виду чувство юмора.

Епископ вздрогнул, хотел что-то сказать, но промолчал.

— Я удивил тебя, брат? — с полной серьезностью спросил Доминго, но его глаза хитро блеснули. — Смех — драгоценный дар, ниспосланный нам богом. Он облегчает нам жизнь в этом сложном мире и помогает терпеливо выносить удары судьбы. Почему бы не предположить, что он, посмеиваясь про себя, говорит загадками, чтобы потом с улыбкой наблюдать, как люди, неверно истолковав его слова и набив очередную шишку, учатся уму-разуму?

— Ты говоришь странные вещи, Доминго, но мне кажется, что истинный христианин не сможет найти ереси в твоих рассуждениях.

— Ты изменился, брат. Возможно ли, что ты стал терпимее?

Епископ ответил пронзительным взглядом, будто хотел понять истинный смысл вопроса Доминго, затем опустил глаза и, казалось, глубоко задумался. Наконец, он вновь взглянул на Доминго.

— Друг мой, я в растерянности. Я ни с кем не решался поговорить об этом, но, возможно, провидение послало тебя, чтобы я облегчил душу, ибо ты — единственный человек, кого я могу назвать своим другом… — Он помолчал. — Как епископ, я должен присутствовать на религиозных спектаклях, которые показывают в кафедральном соборе по праздникам. Кто-то сказал мне, что на этот раз пьеса посвящена Марии Магдалине. От меня требовалось присутствовать, но не смотреть на сцену. Отвлекшись от всего, я молился. Но душа моя не находила покоя. И неожиданно мою молитву прорезал крик, такой трогательный, такой призывный, что я не мог не прислушаться к происходящему. Тут я вспомнил, что идет спектакль. Игралась сцена, когда Мария Магдалина и Мария, мать Иакова, подошли к погребальному склепу, куда Иосиф из Аримафен положил тело Христа, и увидели, что камень, закрывавший вход, отброшен в сторону. Они вошли и обнаружили, что тело исчезло. Так, стоящими в полной растерянности, и застал их случайный путник, и Мария Магдалина рассказала ему, что она видела с другой Марией. И, так как он ничего не знал о происшедших ужасных событиях, она поведала путнику о пленении, суде и смерти сына бога. Столь живым было это повествование, столь удачны подобранные слова и сладкозвучны стихи, что я не мог заставить себя не слушать.

Доминго, затаив дыхание, наклонился вперед, ловя каждое слово дона Бласко.

— Ах, как же был прав наш великий император Карл, говоря, что лишь испанский язык достоин того, чтобы на нем обращались к богу. Какое яростное негодование звучало в голосе актрисы, игравшей Магдалину, когда она рассказывала о предательстве Иуды, и такой неистовый гнев охватил многочисленных зрителей, что они выкрикивали проклятия изменнику. Так искренне дрожал ее голос, такая неподдельная душевная боль слышалась в нем, когда речь шла о бичевании Христа, что люди вскрикивали от ужаса, а когда она стала описывать агонию Иисуса на кресте, они били себя в грудь и громко рыдали от горя. И ее голос проник в мое сердце, и по моим щекам потекли слезы. Душа моя затрепетала, как трепещет на ветру одинокий лист. Я чувствовал, что-то должно произойти, и меня охватил страх. Я взглянул на актрису, произносящую эти возвышенные и жестокие слова. Ее красота потрясла меня. Не женщина стояла на сцене, не актриса, но небесный ангел. И когда я, как зачарованный, смотрел на нее, луч света пронзил темную ночь, в которой я блуждал столько лет. Он проник в мое сердце, и я застыл в блаженстве. Я умирал от боли и в то же время смеялся от счастья. И чувствовал, что душа моя отделилась от тела и воспарила ввысь. В тот незабываемый момент я прикоснулся к мудрости бога и познал его тайны. Лишь добро осталось во мне, отринув все зло. Не могу описать этого состояния. У меня нет слов, чтобы выразить, что я увидел и что познал. Я слился с богом и, слившись с ним, соединился со всем миром. — Епископ откинулся в кресле, и его лицо осветилось воспоминанием этого волнующего мгновения. — Суетные желания больше не проникали в душу. Я получил высшую награду, достижимую в этом мире. Теперь мне нечего желать и не к чему стремиться. Я отправил его величеству письмо, в котором смиренно прошу разрешить мне отказаться от дарованного мне духовного сана, чтобы я мог удалиться в монастырь и провести остаток дней в молитвах и благочестивых размышлениях. Тут Доминго не выдержал:

— Бласко, Бласко, Марию Магдалину играла моя племянница, Каталина Перес. Убежав из Кастель Родригеса, она присоединилась к труппе Алонсо Фуэнтеса.

От изумления глаза епископа широко раскрылись. И тут же на его губах заиграла улыбка.

— Вот уж действительно пути господни неисповедимы. Как странен его выбор тех, кто привел меня к цели! Через нее он жестоко ранил меня и через нее же и исцелил. Благословенна будет мать, родившая ее, ибо в той божественной сцене ее вдохновлял сам создатель. Я буду молиться за нее до последнего вздоха.

В этот момент в маленькую комнату вошел фра Антонио. Взглянув на Доминго и сделав вид, что не узнает его, секретарь наклонился к епископу и что-то прошептал ему на ухо. Тот тяжело вздохнул.

— Хорошо, я приму его, — и добавил, обращаясь к Доминго: — К сожалению, я вынужден просить тебя уйти, дорогой друг, но я с радостью увижу тебя вновь.

— Боюсь, этого не случится. Завтра утром я уезжаю в Кастель Родригес.

— Мне очень жаль.

Доминго преклонил колени, чтобы поцеловать руку епископа, но дон Бласко поднял его на ноги и крепко расцеловал в обе щеки.

35

Доминго, исхудавший старик с тяжелыми мешками под глазами и красным, в синих прожилках, носом, в залатанной одежде с пятнами от вина и еды, не шел, а летел по воздуху. В этот момент он, как когда-то и говорил епископу, не поменялся бы местами ни с императором, ни с самим папой. Он разговаривал сам с собой и размахивал руками. Прохожие принимали его за пьяного, и он действительно опьянел, но на этот раз не от вина.

— Таинство театра, — пробормотал Доминго, довольно хмыкнув. — Искусство тоже может творить чудеса.

Ибо именно он, никому не известный драматург, ничтожный писец, написал строки, так глубоко тронувшие душу епископа…

Каталина осталась довольна первыми двумя актами пьесы Алонсо. Он представил Марию Магдалину любовницей Понтия Пилата, и в первом акте она появлялась в великолепных нарядах, упивающаяся жизнью в грехе, сладострастная и беспутная. Ее прозрение происходило во втором акте. Особенно удалось Алонсо та часть, когда Мария пришла в дом, где остановился Иисус, и омыла ему ноги. Действие третьего, последнего акта происходило на третий день после распятия. В одной из сцен жена Пилата укоряла последнего за то, что он позволил убить невинного человека, в другой Иуда Искариот приходил к старейшинам храма и бросал им в лицо тридцать сребреников, полученных за предательство. Мария Магдалина появлялась лишь однажды, на короткое мгновение, чтобы обнаружить, что могила Иисуса пуста. Пьеса заканчивалась сценой на дороге в Эммаус, где к двум апостолам присоединялся какой-то незнакомец, в котором впоследствии они признали воскресшего Христа. Каталина три года была ведущей актрисой и пришла в ярость, узнав, что третий акт пройдет практически без ее участия. Но Алонсо даже не стал ее слушать.

— А что мне делать? — воскликнул он. — Два первых акта полностью твои. В третьем ты можешь появиться на сцене только один раз.

— Но это просто невозможно! Обо мне эта пьеса или не обо мне? Зрители придут, чтобы посмотреть на мою игру. И будут возмущаться, если действие пойдет без меня.

— Но, дитя мое, в такой пьесе я не могу дать волю воображению. Я должен придерживаться фактов.

— С этим я не спорю, но вы же автор! И обязаны найти для меня место. Почему бы мне не появиться во время объяснения Понтия Пилата с женой?

Алонсо начал злиться:

— Но, Лина, ты же любовница Пилата. Как ты можешь находиться в его дворце, да еще в тот момент, когда он говорит с ней без посторонних?

— Ну и что? Сделайте так, чтобы я все рассказала жене Пилата, а уж потом, с моих слов, она будет обвинять его самого.

— Лина, это же чушь. Попытайся ты встретиться с женой Пилата, она бы отправила тебя на конюшню и велела отхлестать плетьми.

— Совсем наоборот. Я упаду на колени и буду умолять простить меня за грешное прошлое. Мои слова тронут ее сердце, и она не найдет в себе сил наказать меня.

— Нет, нет и нет! — вскричал Алонсо.

— А почему я не могу идти в Эммаус вместе с двумя апостолами? Женская интуиция подскажет мне, кто этот незнакомец, а он, поняв, что я узнала его, приложит палец к губам, призывая меня к молчанию.

— Я скажу, почему ты не можешь идти в Эммаус с двумя апостолами, — проревел Алонсо. — Если бы Мария Магдалина шла в Эммаус, об этом говорилось бы в святом писании. И когда мне потребуется твоя помощь в сочинении пьес, я сам обращусь к тебе.

Каталина так расстроилась, что даже хотела отказаться от роли, но, подумав, что Алонсо немедленно отдаст ее Розалии, смирилась, тем более что первые два акта позволяли ей рассчитывать на успех у зрителей.

— Если б он писал для Розалии, — пожаловалась она Диего, — то не решился бы полностью урезать ее роль в третьем акте.

— В этом нет никакого сомнения, — согласился Диего. — Он не ценит тебя.

— Я поняла это, как только он взял в труппу Розалию.

Каталина поделилась своим горем и с Доминго. Тот сочувственно покивал и попросил у нее текст пьесы. Но актерам раздавались лишь их роли, а вся рукопись находилась у Алонсо, из опасения, что кто-нибудь продаст ее другой труппе.

— Алонсо ужасно тщеславен, — добавила Каталина. — Подойди к нему после репетиции и скажи, что ты в восторге от пьесы и хочешь насладиться ею еще раз, прочитав перед сном. Он не сможет отказать и даст тебе рукопись.

Алонсо, польщенный вниманием Доминго, действительно отдал ему рукопись, но попросил вернуть ее через два часа. Прочитав пьесу, Доминго пошел погулять, а придя домой, предложил Каталине свой план действий. Она бросилась ему на шею и расцеловала старика.

— Дядя, ты — гений!

— И, как многие другие, непризнанный, — усмехнулся Доминго. — А теперь слушай, дитя мое. Никому ничего не говори, даже Диего, а на репетициях играй так, как не играла никогда в жизни. Будь мила с Алонсо, и пусть он решит, что ты хочешь забыть о ваших разногласиях. Я хочу, чтобы он остался доволен тобой.

В субботу они собирались репетировать дважды, а последний прогон Алонсо назначил на воскресное утро. Днем они давали спектакль. После первой субботней репетиции, когда актеры отправились на обед, Каталина задержала Алонсо.

— Вы написали чудесную пьесу. С каждым днем меня все больше восхищает ваш талант. Такой пьесой гордился бы и великий Лопе де Вега. Вы — прекрасный поэт.

Алонсо просиял.

— Должен признать, что пьеса действительно неплоха.

— Но, мне кажется, в одном месте ее можно усилить.

Алонсо сразу помрачнел, ибо для любого автора унция критики с лихвой перевешивает фунт похвалы. Но Каталина продолжала, будто не замечая перемены его настроения:

— Я убеждала, что вы допустили ошибку, урезав мою роль в третьем акте. Алонсо раздраженно махнул рукой:

— Мы уже говорили об этом. Сколько можно повторять, что в третьем акте для тебя нет места.

— И вы были правы, тысячу раз правы, но выслушайте меня. Как актриса, я чувствую, что, стоя у могилы воскресшего Иисуса, должна сказать больше, чем несколько отведенных мне слов.

— И о чем же ты собираешься говорить? — насупился Алонсо.

— Я могла бы пересказать историю предательства нашего господина, суда над ним, распятия и смерти. Это выглядело бы очень эффектно. И заняло бы не больше сотни строк.

— Да кто будет слушать эти сто строк в самом конце пьесы?

— Все, если говорить их буду я, — твердо ответила Каталина. — Зрители будут рыдать и бить себя в грудь. Как драматургу, вам же совершенно ясно, что этот монолог произведет сильное впечатление.

— Это невозможно. — упорствовал Алонсо. — Спектакль завтра. Я не успею написать эти строки, а ты — их выучить.

Каталина обворожительно улыбнулась:

— Видите ли, мы с дядей говорили об этом, и он, вдохновленный совершенством вашей пьесы, написал эти строки. Я выучила их наизусть.

— Ты? — негодующе воскликнул Алонсо, взглянув на Доминго.

— Красноречие вашей пьесы потрясло меня, — ответил тот. — Я не находил себе места. Казалось, в меня кто-то вселился, и, сев за стол, я чувствовал, будто вы сами водите моим пером.

Алонсо переводил взгляд с одного на другую, и Каталина, видя, что он колеблется, взяла его за руку.

— Позвольте мне прочитать эти строки. Если они вам не понравятся, я обещаю, что забуду о них. Алонсо, пожалуйста, выслушайте меня.

— Говори мне эти чертовы строки, да побыстрей, — пробурчал Алонсо. — Мне пора обедать.

Он сел и, нахмурившись, приготовился слушать. Ее голос, мягкий и агрессивный, нежный и гротесковый, гибкий и необычайно послушный, за три года набрал силу, и Каталина владела им в совершенстве. Эмоции, отражавшиеся на ее подвижном лице, дышали жизненной правдой. Предчувствие беды сменялось тревогой, страхом, негодованием, ужасом, душевной болью и неподдельным горем. Даже разозлившись, Алонсо оставался драматургом и не мог не понять, что несравненный голос и пластика Каталины зачаруют зрителей. Монолог захватил и его самого, и, наконец, покоренный страстной силой и искренностью стихов Доминго, он не смог сдержать себя, и по его щекам покатились крупные слезы. Каталина смолкла, и Алонсо вытер глаза рукавом. Взглянув на Доминго, он заметил, что тот тоже плакал.

— Ну? — с триумфом спросила Каталина.

— Стихи вполне терпимы, во всяком случае для любителя, — с излишней резкостью ответил Алонсо и пожал плечами. — Будем репетировать эту сцену, и если она мне понравится, введем в спектакль.

— Душа моя, я вас обожаю! — восторженно воскликнула Каталина.

— От Розалии я услышу менее приятные слова, — пробурчал Алонсо.

Сцена действительно произвела огромное впечатление, и не только на зрителей. Розалия гневно упрекала Алонсо, что тот благоволит к Каталине, и, чтобы успокоить ее, ему пришлось наобещать многое из того, что он наверняка не смог бы выполнить. К тому же, к неудовольствию Алонсо, пьесу в основном хвалили именно за сто строк Доминго, полагая, что и они написаны руководителем труппы. Когда же Диего шепнул двум-трем актерам, кто является истинным автором этих строк, Алонсо оскорбился и в ответ заявил, что Каталина не бог весть какая актриса и никогда бы не снискала любви публики, если б не его советы. Слова Алонсо, повторенные Каталине, стали последней каплей, побудившей ее к решительному шагу. Женщина, сказала она Диего, не должна забывать о чувстве собственного достоинства. И Каталина, порвав с неблагодарным Алонсо, с мужем и детьми уехала в Мадрид.

36

Его величество, Филипп Третий, принял отставку дона Бласко, и тот удалился в доминиканский монастырь. Спустя несколько лет его здоровье ухудшилось, и, хотя врачи не могли найти какой-то определенной болезни, всем стало ясно, что очень скоро создатель освободит его от бренной плоти. Дон Бласко так ослаб, что большую часть дня проводил в постели. Его жизнь напоминала мерцающий огонек свечи, готовый угаснуть при малейшем дуновении ветерка. Однажды утром отец Антонио, последовавший в монастырь за доном Бласко, зашел в келью, чтобы, как обычно, проведать своего бывшего господина. Стояла зима, и землю покрывал снег. В келье было холодно, как в могильном склепе. К удивлению отца Антонио, щеки дона Бласко горели румянцем, а глаза светились давно угасшим огнем. В сердце монаха закралась надежда, что больной преодолел кризис и начал выздоравливать, и мысленно он возблагодарил бога.

— Сегодня у вас хороший цвет лица, сеньор, — сказал отец Антонио. — Как вы себя чувствуете?

— Со мной все в порядке. Я только что видел грека Деметриоса.

От неожиданности отец Антонио вздрогнул, так как он прекрасно помнил, что грека, как он того и заслуживал, сожгли на костре много лет назад.

— Во сне, сеньор?

— Нет, нет. Он вошел в эту дверь, остановился у моей кровати и говорил со мной. Он ничуть не изменился. Я сразу узнал его.

— Это был дьявол, — испуганно воскликнул отец Антонио. — Вы прогнали его прочь?

Фра Бласко улыбнулся.

— Прогонять гостя по меньшей мере невежливо, сын мой. Я думаю, дьявол тут ни при чем. Ко мне приходил сам Деметриос.

— Но он в аду и несет наказание за преступную ересь.

— Я тоже так думал, но это не соответствует действительности.

Отец Антонио слушал со все возрастающим страхом. Подобные видения посещали не только дона Бласко. Педро де Алкантара и мать Тереза частенько видели дьяволов, а мать Тереза, чтобы отгонять их, держала при себе святую воду. Но дон Бласко говорил с такой уверенностью, что отцу Антонио оставалось надеяться лишь на помутнение сознания его учителя.

— Я спросил, как он поживает, и он ответил, что хорошо. Я рассказал ему, как мучился из-за того, что он попал в ад, а грек в ответ рассмеялся и сказал, что еще до того, как языки пламени коснулись плоти, его душа оказалась на развилке дорог, ведущих в ад и на небеса, и, так как он жил по справедливости и законам божьим, Радамантас послал его на острова блаженных. Там он нашел Сократа, окруженного, как всегда, юношами-учениками, задающего вопросы и отвечающего на них. Видел он мирно беседующих Платона и Аристотеля, Софокла, упрекающего Еврипида за то, что тот погубил драму своими новациями, и многих, многих других.

У отца Антонио сжалось сердце. Не оставалось сомнения, что дон Бласко бредил. В горячке он не понимал, что говорит.

— И тут пропел петух, и Деметриос сказал, что должен меня покинуть.

Отец Антонио решил не спорить с больным.

— А он сказал, почему пришел к вам?

— Я задал ему этот вопрос. Он сказал, что пришел попрощаться со мной, так как больше мы не увидимся. «Завтра, — сказал он, — когда кончится ночь, но еще не начнется день, как только ты сможешь различить очертание руки, лежащей на груди, душа твоя отлетит в мир иной».

— Он желал вам зла! — воскликнул отец Антонио. — Доктор говорит, что ваша болезнь не смертельна, и сегодня вы выглядите гораздо лучше. Позвольте дать вам лекарство и позвать цирюльника, чтобы он пустил вам кровь.

— Мне не нужны лекарства, и я не хочу, чтобы мне пускали кровь. Зачем задерживать мою душу, которая давно рвется из темницы плоти. Иди и скажи приору, что я хочу исповедаться и причаститься. Завтра, когда я смогу разглядеть в темноте очертание своей руки, я уйду из жизни.

— Это был сон! — вскричал несчастный монах. — Поверьте мне, это был сон.

Дон Бласко слабо улыбнулся.

— Не будем спорить, сын мой. Я говорил с ним, как с тобой. А теперь иди и исполни мою просьбу.

Тяжело вздохнув, отец Антонио повернулся и вышел из кельи. Дон Бласко исповедовался, причастился и благословил монахов, с которыми прожил последние годы. Он пожелал остаться один, но отец Антонио так умолял не прогонять его, что дон Бласко согласился, с условием, что монах будет молчать. Он лежал на спине, укрытый, несмотря на холод, лишь тонким одеялом. День сменился ночью, и дон Бласко заснул. Прислушиваясь к его ровному дыханию, отец Антонио вновь обрел надежду. Единственная лампадка ярко вспыхнула и потухла. Опустившись на колени, он молился за здоровье дона Бласко. Неожиданно тот пошевелился. Ничего не видя в кромешной тьме, отец Антонио понял, что он ищет крест, лежащий на груди, и вложил его в руку умирающего. Едва слышный вздох сорвался с губ дона Бласко, и монах понял, что его любимый друг и учитель умер. Он упал на каменный пол кельи и разрыдался.

Дон Мануэль к тому времени уже давно жил в Мадриде. Донья Беатрис отказалась выдать за него свою племянницу, маркизу де Каранера, которая вскорости постриглась в монахини. В столице дон Мануэль вошел в доверие к герцогу Лерме, фавориту Филиппа Третьего, и лестью, двуличием, полным отсутствием моральных принципов и продажностью достиг, наконец, высокого положения. После смерти дона Бласко он решил использовать репутацию брата для поднятия престижа своей семьи (небеса наградили его двумя сыновьями), добившись его причисления к лику блаженных, а потом и святых, и начал собирать необходимые документы. Однако его усилия ни к чему не привели, так как Рим требовал подтверждения чудес, происшедших у тела кандидата в святые после его смерти. Адвокаты обещали дону Мануэлю, что, опираясь на чудо в Кастель Родригесе, они добьются причисления дона Бласко к лику блаженных, но тот решил, что в этом случае игра не стоит свеч, и удовлетворился тем, что перевез останки брата в Кастель Родригес и воздвиг на могиле пышный монумент, если не в память дона Бласко, то для того, чтобы подчеркнуть свое богатство.

Третий сын дона Хуана де Валеро, Мартин, продолжал, как и прежде, печь хлеб. Он так и не осознал, как, впрочем, и остальные жители городка, что однажды, милостью пресвятой девы, смог совершить чудо. Донья Беатрис в полном здравии прожила много лет и могла бы прожить и дольше, если бы не неприятное известие о причислении матери Терезы к лику блаженных. Тогда она слегла на три дня, но в 1622 году, когда папа римский объявил мать Терезу святой, донья Беатрис пришла в такую ярость, что ее хватил удар. Она пришла в сознание, но половина тела осталась парализованной, и стало ясно, что дни ее сочтены. Она не испытывала страха и до последней минуты сохраняла спокойствие и выдержку. Она послала за духовником, чтобы тот выслушал ее исповедь, а затем собрала монахинь и дала им несколько советов по их дальнейшей жизни. Несколько часов спустя она захотела причаститься. Вновь послали за духовником. Она попросила плачущих монахинь молиться за нее, чтобы ей простились ее грехи. Некоторое время она молчала, а затем произнесла громким голосом:

— Женщина весьма низкого происхождения.

Монахини подумали, что она говорит о себе, и, зная, что в жилах доньи Беатрис течет кровь королей Кастилии, в который раз поразились ее смирению. И лишь ее племянница знала, что аббатиса имела в виду мятежную монахиню, ставшую святой Терезой Авильской. Это были последние слова доньи Беатрис Хенрикес и Браганса, в монашестве Беатрис де Сан Доминго, и вскоре она умерла.

37

Когда Каталина приехала в Мадрид, у нее все еще хранилось золото, подаренное ей доньей Беатрис три года назад. Она вообще знала цену деньгам и могла спокойно смотреть в будущее. В Мадриде они обратились к своим покровителям и получили обещанную финансовую и моральную поддержку. Успех новой труппы превзошел все ожидания. Множество знатнейших дворян искали расположения Каталины, но, принимая с благодарностью их подарки, она отвечала лишь улыбкой. И скоро предметом всеобщего восхищения стали не только ее красота и талант, но и добродетельное поведение. Она послала за Доминго, и тот привез дюжину пьес. Каталина поставила две, и они с треском провалились. Доминго вернулся в Кастель Родригес и вскорости умер от вина и разочарования в жизни. Несколько лет спустя Каталина поставила еще одну его пьесу, не упоминая, правда, имени автора. Пьеса понравилась. Мало того, ее даже приписывали перу несравненного Лопе де Вега, и, хотя тот отрицал свою причастность, ему никто не верил. Да и теперь она входит в собрание сочинений великого драматурга, так что Доминго лишили признания не только современников, но и потомков.

Диего, несмотря на внешнюю привлекательность и уверенность в себе, не поднялся до высот актерского мастерства, однако он выказал недюжинные организаторские способности, и их труппа процветала. О сверхъестественных событиях, участницей которых стала Каталина, они не упоминали ни в труппе Алонсо Фуэнтеса, ни в Мадриде. Как и предполагала Каталина, с ней больше не случалось чудес, но Диего так и не стал хозяином в собственном доме. Впрочем, Каталина всегда представляла дело так, будто окончательное решение принимал именно он. Иногда Диего изменял ей, но Каталина воспринимала его проделки довольно спокойно, понимая, что от мужчины нельзя требовать невозможного, и следила лишь за тем, чтобы они не превращались в серьезные увлечения и не стоили много денег. Короче, это была счастливая семья. Каталина родила шестерых детей. На сцене она еще долго играла преследуемых девственниц и добродетельных принцесс. Голландский путешественник, побывавший в Испании в последний период царствования Филиппа Четвертого, писал, что Каталина, уже располнев и не единожды став бабушкой, грациозностью движений и мелодичностью голоса покоряла аудиторию и спустя пять минут зрители видели перед собой юную шестнадцатилетнюю красавицу. На этом позвольте закончить эту необычную, почти невероятную, но поучительную историю.


25 января 1947 года.

1

Te Deum (laudamus) — Тебя, бога (хвалим) (лат.), благодарственная молитва. — Примеч. перев.

2

Сукин сын! (исп.) — Примеч. перев.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11