Вечерний день

– Сколько раз тебе говорить, Виктор, – Палыч сам себя ощущал старым брюзгой, но ничего не мог с собой поделать, – чтобы ты разговаривал нормальным, человеческим языком. Шкатулку я оставлю себе.

У них был уговор: если вещь идет в продажу, доход пополам. А если кто-то хочет оставить предмет себе…

– Сколько пролетариату полагается? – безразличным голосом спросил Плющ.

Он всегда нуждался в деньгах и предпочитал получать свою долю, хоть и меньшую, но сразу.

Платонов прикинул: здесь такую шкатулку можно продать где-то за пятерку, уплачена – тысяча. Если в долгую, заработок – по две на нос.

– Килограмм устроит? – спросил он.

– Вполне, – в голосе Плюща слышалось теперь почти ликование, видимо, изначально он рассчитывал на другие деньги. – Когда прикажете подавать тарантас?

Завтра был день обхода и объезда антикварных магазинов. За последние лет пятнадцать Платонов ни разу не покупал и не продавал ничего в этих лавочках и салонах. Девяносто процентов московских антикваров считали его милым дедом, который неплохо разбирается в материале, но, по сути, для бизнеса совершенно бесполезен.

Только немногие знали, что этот высокий худой человек, с короткими седыми волосами мог продать то, что казалось непродаваемым, что его домашняя коллекция стоит шестизначную цифру, а для некоторых весьма серьезных коллекционеров его мнение было последним и решающим в споре о подлинности самых разнообразных предметов.

Всю техническую работу в их тандеме делал Плющ: покупал, возил на атрибуцию, реставрацию, иногда продавал. Задача Платонова была в том, чтобы высмотреть, проверить подлинность, понять, сколько нужно платить. Потом сложить цену, объяснить, зачем человеку необходим предмет, да и самого человека придумать. Клиент же не всегда понимает, что ему нужно, и даже не всегда догадывается, что он – клиент.

Плющ обычно дожидался Палыча в машине где-нибудь неподалеку. Роль «второго» его вполне устраивала. Он только недавно, буквально несколько лет назад пришел в этот бизнес, после того как основная работа (он был то ли преподавателем в техникуме, то ли школьным учителем) перестала кормить его самого и его многочисленных подружек.

– Нет, Виктор, – покачал головой Платонов, – завтра у тебя выходной, я к Болтуну должен наведаться.

– Как скажешь, шеф.

В этот момент книга про «да Винчи», которую Владимир Павлович все это время продолжал держать в руках, упала на пол. Платонов положил трубку, поднял книгу, увидел случайно открывшуюся страницу и автоматически прочитал место, отмеченное галочкой:

«В этот момент вы становитесь обладательницей истины, способной полностью изменить ход истории».

«Эге…» – сказал он сам себе, как герой Гоголя. Что-то забрезжило в его голове, какая-то смутная мысль постучалась в сознание, но не успела войти, потому что зазвонил будильник. Чтобы не пропустить время выхода на работу, Палыч заводил будильник, поэтому мысль так и осталась не пойманной.

И вот сейчас, после реплики Болтуна, она вдруг вернулась опять, но уже не призрачной, почти бестелесной, а взрослой и вполне сформировавшейся.

Глава 5

Болтун до этого довольно долго крутил шкатулку, цокал языком, совал в отверстия и скважины разные штуковины, потом сказал:

– Ключ, похоже, был все-таки один, а отверстий пять. Эти две дырки, которые ты нашел еще, или обманка, или просто технические отверстия. Ну, чтобы смазывать механизм или чтобы воздух куда-то поступал, – ответил он на недоуменный взгляд Платонова. – Ключ, судя по скважине, должен быть довольно сложной формы, у меня таких нет.

– А может, как в кино, – предложил Владимир Павлович, – там вечно воск заливают в замок и получают слепок…

– Так это в кино, – отозвался Болтун, – там все можно. Для того чтобы так работать с замками, они должны быть определенного устройства – не плотными, но и не с пустотами. Иначе в первом случае воск никогда не вытащишь, а во втором достанешь бесформенную блямбу.

– Так что же делать?

– Думать пока… Думать, дорогой мой. Вот тут он и произнес свой вопрос о содержимом ларца.

Почему-то в мозгу Платонова мгновенно всплыла отмеченная в романе фраза о ключе и шкатулке, скрывающей секреты. Он вдруг понял, что это, быть может, вовсе не образ, не метафора, а вполне могло быть сказано об этом вот, конкретном ларце. И тогда все или почти все отмеченные строки приобретали новый и гораздо более интересный смысл.

Владимир Павлович, забыв о Болтуне, достал из кармана свой листок и лихорадочно побежал глазами по строчкам.

страница 10 – «Так что, когда помрешь, я буду единственным на свете человеком, который знает правду».

Получается, что шкатулка, похоже, досталась кому-то в наследство.

страница 20 – «Они занимаются этим вот уже несколько веков».

Значит, она передается давно из поколения в поколение.

страница 28 – «Игра ваша, правила тоже».

Законы обращения с ней, как ее хранить и открывать переходят из поколения в поколение.

страница 31 – «Вообще не знаком, мы с ним ни разу не встречались».

Здесь не понятно, Платонов отметил ручкой на полях эту выписку.

страница 32 – «Ведь интересы у нас были примерно одинаковые».

И здесь тоже нечто невразумительное.

страница 60 – «“Непонимание рождает недоверие”», – подумал Лэнгдон».

Те, кто хранил шкатулку или последний ее хозяин, очевидно, подвергались не очень приятному давлению или насмешкам.

страница 71 – «“Андорра”», – подумал он. И почувствовал, как напряглись все мышцы».

Непонятно, но, видимо, все это как-то связано с Андоррой.

страница 88 – «Цифровой код не имеет никакого смысла».

Конечно, нужны ключи, а не код…

Дальше почему-то пошло быстрее: «Это не то, это тоже… Ага!»

страница 112 – «А что именно говорит вам пентакл?»

Похоже, эта фраза – наша. Надо будет поискать на шкатулке пятиконечную звезду. Что там дальше?

страница 120 – «И он оставил нам достаточно ключей и намеков, чтобы понять это».

Это тоже про нас, хоть и непонятно, кто он. Так, дальше пустое, и здесь ерунда, а вот это может быть важно:

страница 132 – «И вот теперь дед мертв и пытается говорить с ней уже из могилы».

Мона Лиза в следующей фразе нас, скорее всего, не интересует, но надо подумать, почему такая запись помечена? Дальше:

страница 164 – «Драгоценная тайна потеряна навсегда».

Интересно, он действительно так думал или просто меланхолия одолела?

страница 175 – «И еще дед сказал мне, что ключ открывает шкатулку, где он хранит много разных секретов».

Ну, это понятно…

страница 195 – «Секретные документы остаются предметом постоянных спекуляций и поисков по сей день».

Значит ли это, что в шкатулке – документы?

Дальше шло все неважное, кроме, пожалуй, этого:

страница 242 – «Информацией, содержавшейся в криптексе, мог воспользоваться лишь человек, знавший пароль доступа».

Непонятно, правда, знал ли сам человек этот пароль или это грустное размышление об утраченных возможностях.

Платонов перевернул листок и заглянул на другую сторону. Точно было что-то еще, но что? И почему не записано? Что-то про то, что, узнав секрет, ты получаешь власть над миром…

Нет, не так. А как?

– Узнав секрет, ты можешь изменить ход истории… – неожиданно вслух сказал он сам себе.

– Что? – мгновенно прореагировал Болтун. – Что ты сказал?

– Да так, ерунду всякую, – махнул рукой Платонов.

– Придется оставить коробочку у меня на пару дней, я с ней поколдую.

– Знаешь, – вдруг занервничал Владимир Павлович, – мне только что пришла в голову одна идея, поэтому я пока ларец заберу, а потом принесу тебе, чтобы ты мог разобраться.

Ложь получилась несколько неуклюжей, но отдавать сейчас ларец, в котором, похоже, хранились какие-то важные документы, не хотелось. Тем более Болтуну, который если ее откроет, не сопрет конечно же, но растрезвонит по всему миру.

Тот удивленно поднял голову, посмотрел на старого приятеля и пробормотал:

– Хозяин – барин, – пожал плечами и положил шкатулку на стол.

Платонов шел домой, переступая длинными, как говорила Наташа, «журавлиными ногами», нес странно вдруг потяжелевшую шкатулку и тихонечко мурлыкал какую-то мелодию. Какую, он и сам не знал, и вообще, страшно бы удивился, если бы кто-то ему сказал, что он поет.

Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.