Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Загадка Прометея

ModernLib.Net / Историческая проза / Мештерхази Лайош / Загадка Прометея - Чтение (стр. 12)
Автор: Мештерхази Лайош
Жанр: Историческая проза

 

 


К этому времени Атрей вдруг «сообразил», что Аэропа уже много лет обманывает его с Фиестом, именно она передала ему тайно золотого ягненка и скипетр Пелопа, символы власти, а между тем это он, Атрей, получил их в наследство от отца! Жену он изгнал, да еще, как говорят, подослал к ней в дороге убийц, Фиест бежал в одно из своих владений, другие утверждают, что его вообще нет на континенте.

Но особенно много говорил Креонт о том (хотя Геракла подробности эти не слишком интересовали), что последний из семи бандитов — Адраст, долго никем не признаваемый, а также шесть вдов и их дети — все теперь живут при микенском дворе. Сопливых щенков растят для того, чтоб отомстили за отцов своих Фивам. Называют их эпигонами и уже заставили принести присягу.

Геракла интересовал прежде всего приход Атрея к власти и оживление военной партии.

Почему? Кто, собственно, был Атрей? И Фиест? Те, кого называли обычно Пелопидами или Танталидами? Любезный Читатель мог видеть воочию, что всюду, где только можно, я стараюсь в этой работе держаться как можно ближе к самому, в конце концов, достоверному моему источнику — мифологии, которая являет собою поразительно точную (что многократно подтверждено новейшей исторической наукой) хронику XIII века до нашей эры. Однако в этом единственном случае мне придется отбросить большую часть античного литературного и мифологического материала, бережно вылущив лишь те крупицы, которыми все же можно воспользоваться. Ибо миф о Пелопидах в значительной части своей — фальсификация и домысел.

Фальсифицировали они сами — Фиест и, главное, Атрей. Силой, интригами, угрозами, лестью навязали они Элладе всеохватный политический и военный союз и ради этого, помимо прочего, ложно приписали к своему семейству бесчисленных родственников, «разыскав» множество общих дедов и прадедов. На Пелопоннесе они были пришельцами, им было важно найти — или придумать — родственные связи со всеми знатными семьями. Если бы можно было доверять их буйно разросшемуся генеалогическому древу, то получилось бы, что у одного лишь последнего Пелопа — от единственной жены! — родилось двадцать два наследника, сыновья и дочери, к тому же все личности незаурядные. (Таким способом они сделали Пелопидами деда Тесея и мать Геракла. Но хотя отдаленное родство через браки их действительно существовало, ни тот, ни другая не были Пелопидами! В этом духе высказывались, кстати, и многие весьма почтенные мифографы.)

Бесчисленным искажениям истины дал основание тот факт, что в роду часто повторялись имена Тантала и Пелопа; оставалось только свести их воедино и дела одного «подшить» другому.

Это семейство причинило грекам больше бед, чем до тех пор и еще долго после того все вражеские силы, вместе взятые. Да, эта семья, именующая себя великогреческой, истинно греческой, самой греческой во всей Греции, принесла своей родине, землям ее и народу больше опустошений, чем персы и римляне (разве что турок прибавить к вышеназванным остерегусь). Не все мифографы и даже писатели знали об этом; были среди них и такие, которым импонировали Пелопиды именно своей бешеной подлостью и сумасбродством. «Вот это да, — восклицали они, — вот это тема!» (Что ж, писатель есть писатель. Примерно то же доводилось мне слышать и от хирурга: «Такой великолепный гнойный аппендицит редко увидишь!») Но народ знал все! Поэтому приписывал этому тысяче— и тысячекратно проклятому семейству, особенно же Атрею и Фиесту, все, что только есть чудовищного и отвратительного: убийства, кровосмешение, пожирание собственных детей за пиршественным столом — причем без конца и в таких количествах, сколько не уместилось бы по времени в человеческую жизнь, даже если человек этот всю жизнь, с рассвета до заката, только и занят злодеяниями.

Поэтому остановимся лишь на том, что из всего этого чудовищного нагромождения истинно или, во всяком случае, вероятно.

Ахейский род Тантала — Пелопа перебрался в Малую Азию спустя десятилетия после захвата Крита. Недолго пожили они в Трое, затем купили у хеттов право на добычу руды вдоль северного морского побережья. В то неспокойное время частых войн и набегов они сказочно разбогатели на рудном и доменном деле; в XIV веке до нашей эры это были уже «рурские бароны» Малой Азии со всей сопутствующей такому семейству славой и грязью. Утверждают, что им подвластно было все побережье от Кавказа до Босфора. У них был колоссальный двор и сильное войско против амазонок и прочих варваров. Однако в период Великого перемирия цены на металл начали катастрофически падать, варварские же набеги участились; теперь прибыль едва покрывала производственные расходы — или не покрывала их вовсе. Тогда они оставили свои совершенно, впрочем, истощенные рудники и попытались осесть «по древнему праву» на троянской земле, чтобы ринуться в новые предприятия. Троянцы, однако, оспаривали это «древнее право», и Хаттусили — сверх ожидания — стал на сторону Трои. Троянцы с их торговлей были для хеттов важнее, чем пока еще сомнительные и неопределенные замыслы «промышленных баронов». После некоторого сопротивления Пелоп — не знаю который — сдался и отплыл на свою древнюю родину. Возможно, эта история сопровождалась коррупцией, подкупом, шумными скандалами; во всяком случае, «бароны» рассорились с властями вконец, так что оставаться уже не было возможности. Однако нельзя сказать, чтобы Пелопу пришлось бежать, поскольку он погрузил на корабли все свое имущество, всех чад и домочадцев, включая слуг, и настоящей небольшой флотилией пришвартовался в Арголидском заливе. Мифология прекрасно донесла до нас изумление отечественных ахейцев при виде всей этой помпы, несметных сокровищ и бесчисленных слуг. Пелопа встречали чуть ли не с таким же воодушевлением, с каким встречают у нас оторвавшегося от родины соотечественника, когда он навещает ее на «опеле», нанятом в Мюнхене. (Конечно, до конца их воодушевлению с нашим не сравниться: все-таки они были греки, трезвый и, даже в те времена, уважающий свое достоинство культурный народ.) Нет сомнения, что, глядя на огромные кованые — восточного производства — колесницы, особенно же на колесницу Пелопа с раскинутыми золотыми крыльями, аргивяне восклицали: божественная работа! О красавцах же конях говорили: божественные кони! Такими эти кони, эта работа и сохранились в памяти людей.

Пелоп (куда какое хорошее имя! Ну как если бы кто-то прибыл вдруг из Америки мультимиллионером и прозывался в довершение всего Арпадом Мадьяром[26]) начал с того, что удачно женился, затем не менее удачно женил сыновей и выдал замуж дочерей от первого, еще азиатского, брака, породнился с самыми знатными семействами Пелопоннеса, а вскоре и с домом Персея. А так как был он несметно богат, то нетрудно представить, что хватало и тех, кто сам набивался к нему в родню без всяких на то оснований либо ссылаясь на весьма далекие и сомнительные связи.

Примерно в середине века старый Сфенел готовился оставить на Эврисфея объединенный после изгнания Амфитриона аргосо-микенский трон. Эврисфей был слабый духом и телом, беспомощный и трусливый молодой человек, не умный, не сообразительный, пожалуй, даже немного с придурью. Сфенел придумал, как ему помочь: он возродил институт «дядюшек» — призвал ко двору двух братьев жены своей (или невестки?), Атрея и Фиеста, сыновей Пелопа. Пелоп принял это с радостью: то ли потому, что сыновья — как судит народная память — отличались на редкость дурным нравом и Пелоп, рано или поздно, все равно их выгнал бы за бесчинства, то ли просто потому, что Пелопидам это сулило окончательный захват господства над всею Элладой.

Согласно некоторым мифографам, владычество Атрея и Фиеста, а с ними и преступные их распри начались после смерти Эврисфея — поскольку они могли воцариться якобы лишь после смерти Эврисфея. Ничего подобного! Память народа называет их царями и в то время, когда они были еще только «дядюшками»; народ всегда безошибочно чует, кто заправляет всем на самом деле. Их перемежающееся официальное царствование могло продолжаться самое большее три-четыре года: в 1208 году Эврисфей был еще жив, в 1204 году в Микенах правил уже сын Атрея — Агамемнон. В действительности же их подлинное господство — их попеременное главенство в микенской политике — длилось начиная от середины века чуть ли не полстолетия. Народная память не сохранила бы, вероятно, даже имени Эврисфея, официального царя, если бы его мать — Пелопида — с помощью азиатского, вызывающего спазмы снадобья не родила его семимесячным, на несколько часов опередив рождение Геракла. Только благодаря этому бесцветная и незначительная фигура микенского царя вообще существует . Правили же вместо него всегда, до самого конца, то Атрей, то Фиест.

Фиест был из них двоих старше, миролюбивее, мудрее, да и внешне более привлекателен. И все-таки на первый план выступило, скорей, имя Атрея: он был предметом самых гневных проклятий, он был отцом Агамемнона и Менелая. У Фиеста остался лишь единственный, неизвестно-еще-чей-сын Эгист, убийца Атрея, а затем Агамемнона. То ли Агамемнон действительно убил или приказал убить остальных сыновей Фиеста — что вполне вероятно, — то ли у Фиеста и в самом деле Эгист был единственным.

В то время, когда разыгрывается наша история — в 1218 году до нашей эры, — Атрей и Фиест уже пожилые люди, ближе к шестидесяти, чем к пятидесяти. Агамемнону четырнадцать, Менелаю двенадцать лет. Эгист, отца которого не знает в точности и сама мать — ведь связь Фиеста с Аэропой длится уже много лет, — живет пока что в доме Атрея и воспитывается как его сын: ему два-три года. Столько же, сколько спартанской Елене.

Все это, разумеется, приблизительно. Однако, поскольку время Троянской войны мы определяем уже достаточно точно и вполне можем восстановить предшествовавшие ей события, не думаю, чтобы я ошибся больше, чем на год-другой.

Итак, что могло скрываться за раздорами Атрея и Фиеста? Просто жажда власти, как утверждает мифология? И на этот раз я считаю вероятным, что народная память сохранила истинную суть. Итак: жажда власти. Но ведь для того, чтобы достичь власти, нужен лагерь — союзники, сторонники. А для этого — какая-то программа. Иная, чем у соперника. Обратимся хотя бы к выборам в Америке! Обе партии ничем друг от друга не отличаются. Действительно ничем, даже хотя бы настолько, насколько разнятся две крупнейшие партии Англии. Следовательно, они в самом деле борются исключительно за власть, доходы, официальные посты, за вполне переводимое на деньги «влияние». Однако же в честь выборов они непременно стряпают какую-нибудь отличающую их от соперников программу. Полагая, что с ее помощью сумеют победить. Определенные силы, интересы — классовые, сословные, групповые — стояли и за борьбой Атрея и Фиеста. И эти интересы следовало сформулировать в программе, обрисовать цель.

Почему бы нам не предположить, что различие их программ тождественно политическим воззрениям, которые разделили тогда Элладу на два лагеря? Обратимся к фактам.

Экспедиция «Арго» около 1240-1235 годов до нашей эры. Акция партии мира.

Египетская авантюра около 1230 года. Акция партии мирового господства. Оканчивается позорным провалом.

Война с амазонками в 1219-1218 годах. Акция партии мира.

И вот теперь, после предательства Калханта и предсказания, верх берет партия войны, чья программа-минимум — незамедлительная Троянская война.

Однако война временно отодвигается: троянцы не оказывают Микенам такой любезности — не нападают первыми. Межпартийные раздоры, надо думать, временно отступают за кулисы.

1208-1207 годы: первое нападение дорийцев. Здесь обе партии, скорее всего, выступают вместе. После победы же напротив, верх берет, ссылаясь на континентальную опасность, партия мира. Атрея убивают.

1204 год: с помощью военного путча Тиндарея микенский трон достается Агамемнону. Фиеста изгоняют, возможно и убивают.

Вероятно, таких поворотов и зигзагов было больше, даже намного больше. Это лишь то, что мы знаем. Но и из этого ясно, что Атрей спал и видел мировое господство, следовательно, был на стороне партии войны. Фиест же — я не стал бы называть его вождем миролюбивых сил, он явно им не был, — Фиест опирался на партию мира.

Из кого состояли та и другая партии? Я имею в виду не главных действующих лиц — те в большинстве своем часто меняли окраску.

Разобраться тут довольно трудно. Развивающиеся сельские города были, как правило, на стороне партии мира. Не все — в Спарте, например, из дома честолюбца Тиндарея вышли главные выборщики военной партии. Города, достигшие вершины богатства, раздираемые социальными противоречиями и надеявшиеся заглушить недовольство, снизив цены на рабочую силу благодаря массовому притоку новых рабов, были, конечно, за войну. Опять-таки не все, Пилос, например, колебался. Нестор все еще высчитывал: что даст ему больше — война или свободное мореплавание?

Большая часть аристократии была на стороне партии войны. Средние слои — земледельцы, торговцы, ремесленники — под угрозой военного призыва стояли за партию мира (разорение дома — наверняка, военная добыча — то ли будет, то ли нет). Но и они не все. Например, кузнецы, изготовлявшие оружие, нимало не возражали против войны. И тем не менее, как во все времена, партия мира была более народна, демократична.

Из всего этого мы должны были бы сделать вывод, что Геракл принял сторону Фиеста. Ничуть не бывало.

Атрей был не только ортодоксальный ахеец, но и правоверный зевсист. В то время как Фиест — чтобы привлечь на свою сторону более отсталые племена, например аркадцев а также суеверно фанатичных бедняков и людей среднего достатка — даже среди олимпийцев выделял наиболее матриархальных богинь — Геру, Артемиду, им и приносил жертвы. (Остальные богини ему не подходили: Афина была воинствующей сторонницей Зевса, Деметра, Гестия слишком равнодушны, покорны — последняя вскоре вообще уступила свое место Дионису; Афродита же представляла идею мирного слияния двух полов, ей, как и теперь, было безразлично, какой из них оказывается наверху, какой внизу, — ее-то боготворят и те и другие.) Похоже на то. что Фиест шел и на более тяжкие компромиссы с религией. В ужасном том пире, устроенном для него Атреем из мяса убитых его сыновей — если это правда, — заключалась и сатанински жестокая ирония! Судя по всему, воинствующе зевсистские задания (Лернейская гидра, Стимфалийские птицы) Геракл получал по подсказке Атрея; задания отвлеченно-молодеческие, ему безразличные — по подсказке Фиеста.

Словом, все сопоставив, можно сказать: для Геракла они были одним миром мазаны.

Он — и, быть может, он единственный — служил Эврисфею. По приказанию Зевса, в согласии с дельфийским оракулом. Дабы очиститься от греха и, по воле отца, обратиться в бога…

(Пелоп, мне думается, еще не мог подкупить Дельфы. Атрей же мог. Все пророчества той поры настойчиво ратовали за войну, «Аполлон» без конца предсказывал гибель Трои. Не удивительно ли, что он ни разу не обмолвился о гибели Эллады?!)

Итак, Геракл видел в борьбе Атрея и Фиеста то же, что и народ: считал ее просто борьбой за власть. А власть вызывала у него отвращение. Та власть, что принадлежала ему самому — в Фивах — и вовлекла однажды в безумные преступления. И та власть, пример которой в Микенах демонстрировали Атрей и Фиест.

Так ли это было на самом деле? Или просто-напросто так хотелось народному поверью? Тому поверью, которое позднее наградило, быть может, образ Геракла — как знать? — таким же букетом небесных совершенств, какой составило из адских подлостей для Пелопидов? (Впрочем и это говорит уже о многом, не правда ли?) Если мы станем разбирать традицию дословно, то есть поверхностно, окажется, что Геракл всю свою жизнь, можно сказать, только и делал, что бежал дающейся ему прямо в руки власти. Словно какой-нибудь Христос, которого Сатана возвел на некую гору и указал вокруг со словами: «Все, что видят глаза твои, весь мир отдам я тебе, если падешь к ногам моим и поклонишься мне». На что Христос, как известно, ответствовал: «Удались от меня в геенну огненную!»

Из-за семейных неурядиц и убийства тестя Амфитриону пришлось покинуть Микены; он отказался от своего сана и, будучи выдающимся военачальником, добровольно отошел в Фивах на второй план. Это самоотречение, однако, не распространялось на сына, Геракл в Микенах — законный наследник! И вот, мы видим: тот, кто мог быть самым богатым человеком не только в Греции, но во всей — без преувеличения — тогдашней Европе, живет так, словно знать об этом не знает!

Так ли это? И если он действительно не помышлял об этом, неужто не нашлось никого, кто бы его надоумил? Просто к слову помянул или объяснил, что призвание его связано с властью?!

Конечно, находились. И даже там, где оказались мы сейчас, — в Фивах. Его отец, воспитатели, друзья. Наконец, та, с кем он вновь здесь встретился, уже только как друг (добродушно наблюдая расцветающую новую любовь ее к Иолаю), — его прежняя жена Мегара.

Достаточно самых ничтожных познаний в психологии, самого скромного житейского опыта, чтобы не сомневаться: Мегара его подстегивала. Нет женщины, которая молча примирилась бы с такой степенью бескорыстия, даже если бы сама признавала, что нет у ее мужа ни физических, ни духовных данных для того, чтобы выдвинуться на общественном поприще. Что же тогда говорить, если этот муж, напротив, — человек неслыханной силы, храбрости, ума! Можно ли быть этаким тюфяком? Эврисфей царствует сразу в двух городах, и совершенно ясно, куда целят приставленные к нему «дядюшки»: они хотят окончательно узаконить власть Пелопидов! Будь Мегара родом из микенской знати, она, возможно — как ни сомнительно, но все же возможно! — не так уж страстно возмущалась бы поразительным равнодушием Геракла. Однако же они тогда проживали в Фивах, провинциальнейшем из провинциальных городов, прихваченных, правда, ореолом микенской культуры и цивилизации, но лишь издали, совсем издали. (Заметим себе: никто не способен быть столь жадно «столичным», как тот, кто живет от столицы «рукой подать». То же и у нас, в Венгрии: чувства местного патриотизма буйно цветут во всех краях, областях, городах страны, и только в Пештской области местного патриотизма нет и в помине: возле полной луны звезды меркнут.) Представим же, какое счастье обрушивается на эту фиванскую девочку: на ней женится наследник микенского престола! — и одновременно какое несчастье: наследник и не собирается взойти на законный свой трон!

(К слову, может возникнуть вопрос: в самом деле, имел ли Геракл право на микенский трон? Ведь общеизвестно, что он — сын Зевса, а не Амфитриона. Но, с одной стороны, Зевс зачал его в образе Амфитриона, и Амфитрион, далее, признал и воспитал его как сына; с другой стороны, в греческой практике кровным правам никогда не вредило, если где-то как-то замешался в роду бог, — напротив! Окончательно же рассеивает все сомнения тот факт, что дорийцы требовали, а позднее и захватили Пелопоннес, опираясь на право Геракла !)

Если бы все это было так, первый брак Геракла превратился бы в ад и герой счел бы, что Гера, богиня семейного очага, преследует его; в этом случае вся их история выглядела бы банальной, примитивной, недостойной того, чтобы память людская хранила ее — и ведь как хранила! — на протяжении тысячелетий.

Вопрос этот сложный, но вот тут-то истина и кричит сама за себя, прямо в физиономию исследователя: «Да пойми же, Геракл — незаурядная личность, измеряемая лишь его собственной меркой! И тогда, может быть, ты поймешь заодно, каков был тот мир, в котором довелось ему жить». Представим себе, как человек, знать не знающий о социализме и однажды, будто сказку, слышавший кое-что про Энгельса, воскликнет; «Да почему же он не принял от отца его фабрику? Стал бы фабрикантом и помогал бы своим рабочим! Или фабрика была ему отвратительна?»

Отвратительна Энгельсу была не фабрика .

И Гераклу не власть была отвратительна.

Он не желал микенского трона. Не любил даже приближаться к дворцу. Никто не чувствовал так, как он, всю безнадежность микенского мира, никто так не презирал суету сует. Эврисфей, несчастный, смертельно боялся, он полагал, что терпение героя на исходе; буквально наобум назначал он через посланцев последние задания, желая уже лишь одного — с их помощью держать Геракла как можно дольше вдали от Микен и как можно дальше. Если бы он знал, что Гераклу это лишь в радость! Чем сложнее каждая новая его работа, чем. больше времени нужно на нее затратить, тем больше продлится его жизнь.

Он может что-то делать, что-то полезное, доброе. В том мире, где самая возможность делать нечто полезное и доброе — исключительный подарок судьбы.

Впрочем, Эврисфей сообразил быстро (вернее, его, и даже не его, а Атрея надоумил Копрей) и, чтобы испортить Гераклу удовольствие, стал давать ему задания глупые и бессмысленно опасные. Геракл выдержал испытание. И даже с юмором. Как, например, когда послан был за молосскими собаками: «Ну, погоди, куманек, принесу я тебе такой подарочек, что ты обделаешься на глазах у всего своего двора!» Эврисфей не был для Геракла противником. Да и «дядюшки» — тоже.

У каждого непременно возникает вопрос: почему же Геракл не ударил по ним, почему не разогнал родовитую микенскую банду? Сил-то у него было предостаточно! Эврисфей и так уж дрожмя дрожал перед ним, даже перестал пускать к себе на глаза. (Народная фантазия приплетает сюда и древний-древний обряд: Эврисфей, прячась от возвратившегося из похода Геракла, залезает в специально для этого случая приготовленную бронзовую урну. Совсем как «умирающий» и затем «воскресающий» царь в день жертвоприношения от воображаемого преемника. Все это, разумеется, сказки. Микены — сильная крепость, в ней — дворец-цитадель, повсюду крепостная и дворцовая стража. Не было нужды Эврисфею прятаться от Геракла в бронзовую урну! Скорей всего, сами «дядюшки», царского престижа ради, препятствовали их личным встречам: неловко было видеть лицом к лицу хилого недотепу господина и его «слугу» — превосходного и всех превосходящего в популярности героя.)

Креонт был мудрый и сильный царь. У себя, в Фивах, он говорил с Гераклом откровенно. Здесь Геракл был не великий Геракл, а Палемон Амфитриад, которого знали в этих краях с младенческих лет, с кем вместе ходили в школу, на спортплощадку, на производственную практику, вместе спасали город от минийцев и установили за это ему памятник. (Я упоминал уже, что «Геракл» — псевдоним, имя, данное ему ради его программы и для защиты. Не он один им пользовался — по крайней мере двое; по мнению некоторых более поздних мифографов, пытавшихся дать разумное истолкование тьме-тьмущей легенд-наслоений, Гераклов было несколько дюжин. Что вовсе не означает, будто мы не можем с достаточной достоверностью отличить от всех нашего Геракла, лицо историческое! И давайте согласимся — тем более что вопрос этот поистине несуществен: прежде чем получить в Дельфах (или Додоне) имя Геракла, он назывался Палемоном.)

Итак, мы можем считать за верное: Креонт развивал перед Гераклом мысль о насилии. И говорил не отвлеченно. Он точно знал, какие силы имеются в распоряжении Микен, сколько у них воинов в городах Арголиды, сколько — в Элиде (там находились главные владения Пелопидов), в Спарте, может быть, в Пилосе. Подчеркивал, что, как ни популярен Геракл, надо прибавить к счету и нищую, невежественную толпу — хотя бы тех же несчастных аркадцев. Если они получат хоть какую-то одежду, оружие, один раз в день еды до отвала, если посулят им, как всем воинам, женщин и захваченные города на разграбление — они пойдут и против родной матери. Да, Креонт понимал, что Микены очень сильны. Однако знал, что и Гераклу силы не занимать. Жители Фив, народ Тесея и Пелея, полчища добровольцев из Беотии, Фессалии нахлынут сюда, едва услышат имя Геракла, — да еще против Микен! Это будет отборное войско: пусть даже меньше числом, зато лучше!.. Геракл слушал Креонта и улыбался.

— Почему ты не отвечаешь?

Словно опомнившись, Геракл отозвался:

— Я все думаю, какое же новое задание даст мне теперь Эврисфей. Ведь по его счету мне осталось выполнить еще два.

Нам же — вместе с Креонтом — остается только вскричать: да кто же он, наконец, этот Геракл?! Кто он и что, этот пятидесятилетний муж, чьи тело и душа сплошь покрыты шрамами, как нам понять его, неизменно спокойного и при этом полного неиссякаемого внутреннего огня, постоянно готового к новым свершениям? Все еще жаждущего их! По-прежнему выбирающего нехоженые пути, а не торную дорогу, которую — не в первый раз! — открывает перед ним судьба! Что символизирует для нас этот поистине удивительный механизм, движущийся, так сказать, уже с помощью собственной автоматики? Что означает его сила, терпение, бессребреничество, бесстрастная ирония, которую Креонту хочется сейчас назвать цинизмом?

Осторожнее, престранный химикат этот «цинизм»! Он — словно крепкая кислота в металлическом сосуде. Если металл неблагородный, кислота его разъедает. Если же эта золото — лишь смывает с него грязь, и золото сияет ярче прежнего.

Геракл был — золото.

И его сияние чувствовал всякий. Кое-кто не в состоянии был сносить его, например Эврисфей. Но в ком находилось хоть сколько-то того же золота, тот непременно светился в ответ.

Креонт был зол, он был в отчаянии, потому что очень боялся за свой город. И все-таки не мог, даже сейчас не мог не любить Геракла.

Что же до Прометея… Геракл рассказал сейчас богу о сложных своих заботах, пожалуй, больше, чем за весь их долгий совместный путь, — ведь путник всегда испытывает волнение, оказавшись под родным кровом, и это волнение выражается сперва в молчаливости, но потом особенно развязывается язык. Прометей многого не понял (не беда, Геракл не затем и говорил сейчас, просто ему нужно было выговориться) — многого не понял, но одно почувствовал: этого человека следует любить. И он любил его.

При прощании Креонт, надо думать, еще раз вернулся к тому же вопросу. И выбросил свой последний козырь: дорийцев.

# # #

Дорийцы!

Представляется так, будто бы Геракл в каком-то смысле видел в дорийцах залог будущего. Или я ошибаюсь? Но тогда почему он охотно проводил время в их кругу, почему им доверил сыновей своих? Просто ради удобства?

Нам следует знать, что в Микенах дорийцев не жаловали. И это еще мягко сказано. Нет, их глубоко презирали, считали коварным, варварским и очень глупым народом. с другой же стороны, дорийцев боялись. Ну, вообще-то не слишком: при такой линии укреплений на Истме дорийцу семи пядей во лбу надо быть, чтобы изловчиться хотя бы только подойти к ней! Так что дорийцев не то чтобы боялись, но в салонах, в образованных кругах стало модным бросить несколько слов о «дорийской опасности». Не было еще телевизора, не существовало романов о Дракуле[27] и фильмов Хичкока[28], мифы всем уже приелись, набили оскомину, а между тем человек, особенно в подобных салонах, испытывает потребность в некоторой дозе ужасов. Бот они и беседовали о «дорийской опасности», но беседовали о ней так, чтобы затем с облегчением оглядеться вокруг, в прочном и надежном своем микенском мире, уверенно и гордо окинуть взором высокие, восьмиметровой толщины крепостные стены. Разумеется, о дорийской опасности вспоминали всякий раз, едва заходила речь о поборах на дорогостоящие коммунальные сооружения или о выполнении обязательных поставок; «дорийской опасностью» объясняли предоставление корабельным плотникам, оружейникам и прочим военным поставщикам дополнительных вознаграждений и привилегий, поминали «дорийскую опасность», конечно, и в храмах, дабы призвать верующих к смирению, а также в школах, чтобы пышным цветом расцветал в юных душах патриотизм. На самом же деле в ходе подготовки к войне — не считая строительства укреплений — никто, решительно никто и не думал о «дорийской опасности». «Дорийская опасность» была хорошим предлогом для вооружения и для укрепления чувства «собственного ахейского достоинства», но и оружие, и «собственное ахейское достоинство», как мы знаем, нацеливались совсем на другое. В конце концов, если великоахейский союз не сколачивается добрым словом — кивками на «дорийскую опасность», — если кое-кто еще не понял, что пора, отставив в сторону эгоизм, что-то делать, даже ценою жертв, во имя свободного великоахейского сообщества, что ж, тогда «мы сумеем заговорить и по-иному».

Итак, дорийцам причиталась в Микенах некая толика страха, холодком пробегающего по спине, однако куда больше выпадало на их долю — непроизвольного даже — презрения. И презирали их, как ни странно (впрочем, не стоит удивляться, ведь это так по-человечески!), более всего их презирали, пожалуй, как раз за то, в чем история подтвердила их правоту: за то, что железо, дорогое, дивно красивое железо они употребляют для изготовления оружия. (Даже в окружении Геракла находились люди, которые не могли это уразуметь. Так, когда Геракл сказал однажды: «Придет пора, истинно счастливая пора, когда из железа люди станут делать ночные горшки», — многие его соратники посмеялись над этим, и даже те, кто всегда и во всем стоял за него горой, вынуждены были заявить: «Да, старик иногда перехватывает через край». Однако самая фраза весьма характерна для Геракла.) Правда, говорить о «железном веке» не приходится даже в связи с дорийцами, но у них уже было немного выплавленного из руды железа, и его-то — все, что было, — они использовали на изготовление оружия. В глазах Микен это было несусветное варварство: точно так же — приведем обратный пример — несколько столетий спустя будут читать и о нас, о том, что уголь, самое невосполнимое, многообразно применимое химическое сырье, мы извели чуть ли не весь на… топливо!

Что касается образа жизни, общественного устройства и поведения дорийцев, то микенцы не удостаивали их за это даже презрения.

Странная вещь! Как точно знаем мы законы Ликурга и насколько противоречиво свидетельствует традиция о нем лично! Плутарх просто теряется, пытаясь свести воедино разнородные о нем сведения. Согласно некоторым легендам, он был современником Гераклидов. Допустим. В то же время традиция помещает его в Спарту. Однако при Гераклидах Спарта была еще ахейским, притом третьестепенным, довольно бедным сельским городком. Самым крупным городом в южной части Пелопоннеса были Амиклы. Именно сейчас подвергают его разграблению Диоскуры; именно сейчас пытается Тиндарей с помощью подобных грабительских войн и особым усердием в подготовке Троянской войны заложить фундамент будущего величия своей родины и ее полиса — ахейской Спарты. (Как видно, Амиклы не пошли в русле политики Микен, вот никто и не чинил здесь преграды разбою.)


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27