По ту сторону ограды

Мэри Маккомас

По ту сторону ограды

Эту историю рассказала мне сестра;

ей она и посвящается

1

– Ма-а-а-ам! – заорала Сюзан, стоявшая у подножия узкой лестницы, и ее вопль отозвался в затылке Бонни жужжанием бормашины. – Мам! Пришла тетя Джен.

Замечательно. День не мог начаться лучше.

Бонни встала с колен, отряхнула пыль с джинсов, потянулась, подняла взгляд к стропилам, моля о терпении… о том единственном, чего не нашлось на чердаке у милой старой Пим. Бабушка была самой настоящей барахольщицей. «Была, есть и всегда будет», – поправила себя Бонни.

– Бонни? – Тон сестры был жестким и требовательным, в нем, как всегда, слышалось осуждение, некоторое раздражение… однако хорошо знакомый звук ее голоса, как всегда, подействовал на Бонни успокаивающе. – Спускайся. Надо поговорить, – заявила Дженис и переключила свое внимание на племянницу, одетую в джинсы-стрейч с очень низкой талией и коротюсенький трикотажный топ: – Милая барышня, а твоя мама знает, что ты встречаешь людей в таком наряде? В твоем гардеробе есть хоть один бюстгальтер?

У Сюзан, пятнадцатилетней дочки Бонни, имелись два старших брата, отец, бабушки, дедушки и кузены – так что Дженис была ее не единственной родственницей, поэтому девочка… не ценила ее столь же высоко, сколь Бонни.

– Есть несколько, хотя вряд ли тебя это касается, а этот наряд мне купила мама, старая…

– Сюзан. – Сестра и дочь, стоявшие рядом перед лестницей, ведущей на чердак, казались старой и новой версией одного и того же человека: обе высокие и худые, с короткими темными волосами – у одной некоторые пряди были искусно подкрашены серым, у другой неоново-розовым, – широко распахнутыми голубыми глазами и одинаковым гневным выражением на лицах, как бы говорящим: «Ну, сделай с ней что-нибудь!» – Будь любезна, принеси мне две бутылки воды из холодильника. Пожалуйста, – добавила Бонни, так как грозное выражение с лица дочери исчезло не сразу.

Прекрасно понимая, что ее свобода может оказаться под угрозой, Сюзан резко повернулась, бросила возмущенный взгляд на тетку и решительно зашагала прочь.

– Эта девчонка еще доставит тебе кучу проблем.

– С ней все в порядке. – Бонни села на пыльную ступеньку в середине лестничного пролета и устало вздохнула. – Она просто… еще ребенок.

– Она наглая, грубая, у нее соски видны через этот… топ – просто не знаю, как еще назвать эту тряпку, которая даже пупок ей не прикрывает.

– Ты все говоришь правильно, но она девица легкого поведения. Она почти не жаловалась на то, что все утро ей пришлось помогать мне здесь, у Пим, и, признаться честно, я бы скорее умерла, чем допустила бы, чтобы у нее возникли те же комплексы в отношении своей фигуры, что были у меня в ее возрасте.

– А что, по-твоему, было не так с твоим телом? – Дженис задумчиво нахмурилась, оглядывая Бонни, которая при росте сто семьдесят сантиметров имела примерно девять килограммов лишнего веса. В ее густых и блестящих рыжеватых волосах застряла паутина, вокруг серовато-зеленых глаз и на ресницах осела пыль. Сестра выглядела такой, какой и должна была, по ее мнению, выглядеть почти сорокалетняя мать троих детей, помощница учителя[1] и бывшая республиканка.

– Ничего. В том-то и дело. Тогда с моей фигурой все было нормально. Какое-то время я была чуть выше остальных, в том числе и мальчишек, и имела грудь… небольшую, вполне приличную чашку С… но я казалась себе огромной розовой коровой в стаде белых овечек. Я всегда пыталась спрятаться, смешаться с ребятами и скрыть свои формы под одеждой. Только к двадцати пяти я поняла, что в старших классах выглядела настоящей красавицей, а в тридцать восемь, когда мои сыновья уже учились в колледже, до меня дошло, как хороша я была в тридцать.

– И в этом виновата я?

– Нет. Разве я говорила, что ты виновата?

– Нет, но, судя по голосу, ты сердишься. Можно подумать, ты такая единственная, кто в подростковом возрасте считал себя страшной и уродливой. Только ты не единственная. Пока ты, бедняжка, носилась со своим ростом и пышными формами, я страдала от отцовского «орлиного» носа. Однако я была умной, поэтому, по сути, меня не замечал никто, кроме учителей и полных тупиц, до тех пор, пока один идиот в футбольной майке, мечтавший о чуде, не подошел ко мне за неделю до контрольной по геометрии, из-за которой его могли вышибить, если он ее не напишет. Естественно, именно я оказалась виновата в том, что он не сыграл в тай-брейке, где его могли бы заметить искатели талантов из колледжа, поэтому он еще четыре года жил припеваючи, прежде чем вернуться в Лисбург, чтобы продавать машины в отцовском салоне. И вот теперь, тридцать лет спустя, у него хватило наглости – ты только подумай! – отказать мне в тест-драйве на красивейшем серебристо-зеленом «Лексусе», который я мечтала получить от мужа в подарок на годовщину, и мне пришлось ждать три месяца, пока машину доставят из другого салона по специальному заказу, и… – Она отвела взгляд с таким видом, будто потеряла мысль, и привалилась к косяку. – Я всегда что-нибудь подкладывала в бюстгальтер для объема… и если кто-нибудь все же обращал на меня внимание, он даже не пытался залезть мне под юбку.

Она выглядела такой грустной, и ее голос звучал так подавленно, что Бонни не выдержала и расхохоталась. Впервые за несколько недель она хохотала от души.

– Ну, знаешь! – Дженис попыталась изобразить возмущение, потом пожала плечами и недовольно хмыкнула.

Бонни прекрасно знала, что сестра любит преувеличивать и что у нее в жизни все не так уж плохо, как могло показаться.

– Между прочим, сейчас меня больше всего волнуют волосы Сюзан, – сказала Бонни. Она испытала облегчение от того, что наконец-то смогла вслух заговорить о проблеме. – Помнишь, в детстве у нас были колечки настроения?[2] Так с ее волосами происходит почти то же самое, что с нашими кольцами. За четыре недели с того момента, как от нас ушел ее отец, их цвет изменился от синего – холодная злость до мадженты – благородный гнев, а потом до розового – сумасшедшая ярость. Боюсь, когда она дойдет до красного – дикая ненависть, у нее лопнет голова.

Ни одна из сестер не засмеялась. Обеим было хорошо знакомо то самое взрывоопасное чувство разочарования и бессилия, о котором говорила Бонни, и это было совсем не смешно.

– Нужно что-то делать. – Дженис произнесла это так, будто не видела в происходящем никакой проблемы.

– Например?

– Уговорить Джо вернуться.

– Нет.

– Ну, хотя бы на тот период, пока вы все не уладите. Сходите к семейному психоаналитику или к другому специалисту. Но только поживите вместе.

– Джен, он предпочел уйти. Я его не прогоняла. И он всегда может вернуться, если захочет. Только вот умолять его вернуться я не буду ни под каким видом.

– Это проявление симптомов менопаузы? Говорят, у женщин в этот период появляется ярко выраженная потребность в ощущении собственной независимости.

– В независимости? – Бонни недоверчиво хмыкнула. – Нет. Нет у меня никакой менопаузы.

– А ты уверена, что дело не в другой женщине?

Джо Сандерсон с другой женщиной. Это значительно облегчило бы Дженис понимание ситуации: она по опыту с первым мужем знала, что такое вечно врущий, изворотливый, дрянной бабник, и знала, как с этим справляться. Но умный, обаятельный, красивый, трудолюбивый и верный мужчина, который вдруг ни с того ни с сего почувствовал неудовлетворенность жизнью – и, следовательно, своей женой, – был для нее загадкой. И тот факт, что чувства сестры к этому хорошему, честному человеку не изменились, сильно все усложнял и превращал загадку в настоящую головоломку.

– Уверена. Нет у него другой женщины.

Нет ничего, к чему можно было бы прицепиться, чтобы устроить склоку и разрядить обстановку… и еще меньше, чтобы найти повод выяснить отношения.

* * *

В ушах Бонни все еще звучал стук дождевых капель, которые ветер бросал в оконное стекло в то субботнее утро четыре месяца назад – тогда еще у них с Джо не было видно явных проблем в семейной жизни, но тучи уже начали сгущаться.

Утро выдалось холодным и мрачным, время вставать еще не пришло. Она свернулась калачиком под боком у Джо, как у пузатой печки зимой. Он всегда был таким теплым. Даже пальцы ног были у него теплыми, когда он стал гладить ее, а потом зажал ее пальцы между ступнями и принялся греть их, как ломтики хлеба в тостере. Бонни знала, что Джо еще не проснулся, когда прижался к ней и приподнял ногу, чтобы она могла просунуть свою между его ног, или когда поплотнее укрыл ее плечи и обнял. Все это повторялось сотни и сотни раз, и он редко вспоминал на следующий день, как обнимал ее.

А еще она знала, что он будет вот так обнимать ее, что она будет чувствовать себя под надежной защитой, вечно… если только она не шевельнется и не подаст ему сигнал – в общем, сделает то, что он всегда считал сигналом к началу действий.

По правде говоря, с этой реакцией она пыталась бороться долгие годы. Сладостный вздох, когда ощущаешь, как соприкасаются тела, когда холод находит тепло, когда одиночество встречает друга; то самое восторженное урчание от внезапного, острого пробуждения чувств; те самые безотчетные звуки; тот самый… сигнал, неизбежно превращавший восхитительное утреннее объятие в умопомрачительный секс – который, надо признаться, мог пойти в разных направлениях, в зависимости от ее настроения.

Так уж получилось, что в то утро у нее было подходящее настроение… ну, не с самого начала, но Джо оказался очень убедительным. Его руки и губы знали все особенные места, он умел нажимать на нужные кнопочки. «Джо Сандерсон может забыть, что туалетную бумагу нужно вешать свободным концом наружу, или что нужно вернуть водительское кресло на прежнее место после того, как он поездил в моей машине, или что нужно дождаться рекламы в «Анатомии страсти», чтобы поговорить со мной, но он всегда умел заниматься любовью со своей женой во сне», – в полудреме подумала Бонни.

Чем больше она думала об этом и чем более предсказуемыми становились его действия, тем сильнее становились ее подозрения в том, что он… занимается с ней любовью во сне. Когда он целовал ее и его губы скользили по ее шее, частичка ее сознания не была затуманена страстью, и она слушала его дыхание. Учащенное… вполне возможно, ему снятся эротические сны. И если он спит, то как ей понять, знает ли он, что занимается любовью именно с ней. Ведь это может быть с кем угодно!

Джо спустил с ее плеч ночную сорочку и ухватил влажными губами сосок. От восторга Бонни судорожно втянула в себя воздух и тут же задалась вопросом, следует ли ей заговорить – спросить его, знает ли он, кого ласкает, попросить произнести ее имя. Однако наука настоятельно рекомендовала не будить лунатиков, и не потому, что это может грозить им сердечным приступом, а потому, что они просыпаются дезориентированными и иногда пускают в ход кулаки. Все это может оказаться правдой и в отношении спящих… партнеров по сексу, поэтому рисковать, по мнению Бонни, не стоило.

Несколько мгновений спустя Джо вошел в нее. Бонни ладонями чувствовала, как его кожа становится горячее и покрывается потом. Стремясь к оргазму, он ускорил движения. Бонни гладила и целовала мужа и удивлялась, как так получается: вчера вечером обнаружив – в хозяйственном магазине, где он покупал запчасть для сломавшегося измельчителя пищевых отходов, – что она опять перерасходовала средства на карточке «Виза», он страшно разозлился на нее, а сегодня утром преспокойно занимается с ней любовью. «Только если он осознает, что именно со мной…» Но Джо не умел долго дуться. Он принадлежал к тому типу мужчин, которые руководствовались принципом «поругались-забыли». А вот она дулась подолгу. «И это правда», – с глубоким вздохом призналась себе Бонни. Однако она никогда не отличалась безответственным отношением к деньгам. «У нас дети, детям нужна одежда, одежда стоит денег». Да, она разбаловала их, но не специально, и даже если она портит их своим воспитанием – хотя напрямую он никогда не обвинял ее в этом, – что-либо менять уже поздно.

– Чем, черт побери, ты занимаешься? – Бонни распахнула глаза и обнаружила, что Джо пристально смотрит на нее. Дышал он шумно и учащенно, его мужественное лицо с угловатыми чертами покраснело от напряжения. Судя по виду, он готов был кончить. – Солнышко, ты издеваешься надо мной!

– Ой! Ты проснулся. – Она произнесла это вслух?

В утреннем полумраке Бонни увидела, что на его лице отразилось сначала удивление, потом недоверие – возможно, и ее лицо выражало то же самое, – а потом, за мгновение до того, как он закрыл карие глаза, хмыкнул и прижался лбом к ее лбу, ирония.

– Может, дорогая, это так выглядит… – Он сделал несколько вдохов и выдохов, чтобы успокоить дыхание. – …Только я не умею заниматься этим во сне.

– Да, конечно, нет. Я сказала глупость. Даже не знаю, зачем я это сказала…

– У тебя совсем нет желания, да?

– Нет, есть. Огромное. Мне очень хорошо. Я просто… меня… я… отвлеклась.

– Отвлеклась. – Секунду он с любопытством изучал ее лицо, затем вздохнул, скатился с нее и спросил: – В какую сторону отвлеклась? На что? На рабочие проблемы? На домашние?

– Никуда я не отвлеклась. Я была здесь. С тобой. – У Бонни совсем не было желания вести рано утром подобные разговоры, тем более при сложившихся обстоятельствах, поэтому она повернулась к мужу спиной, взбила подушку и устроилась поудобнее.

– Мне было холодно. Захотелось прижаться к тебе.

– Ладно. Замечательно. Тогда зачем ты дала мне понять, что хочешь заняться любовью?

Она натянула одеяло до самого подбородка и пробормотала в подушку:

– Я не давала.

– Что?

– Ничего, – так же глухо ответила она. – Извини, родной. Спи дальше.

– Я уже проснулся, и не надо извиняться. Давай поговорим. Тогда что же ты делала?

«О, боже!» Вот здорово. Неужели двадцати совместных лет мало, чтобы научиться понимать: безотчетное урчание не является сигналом к началу сексуальных действий!

Выражаясь фигурально.

– Я… – Бонни откинула одеяло и легла на спину вполоборота к Джо. – Я ничего не делала.

– Что ты не делала?

– Я не давала тебе понять, что хочу заняться сексом. Я громко заурчала от удовольствия. Мне было холодно, а у тебя под боком тепло, я уютно устроилась и замурлыкала. Этот звук был неосознанным. Я так же мурлычу, когда ем мороженое. Или когда принимаю ванну с пеной. Или когда обнимаю Сюзан и мальчиков. Или когда делаю первый глоток холодного пива. Это не значит, что я хочу заниматься сексом. Такие звуки издает человек, когда ему хорошо, или когда он ест что-то вкусное, или… или занимается чем-то приятным, например, сексом. Но это не значит, что я хочу секса.

Бонни наблюдала, как Джо разглядывает потолок, и ждала, пока он сделает неизбежные выводы.

– Ты хочешь сказать мне, что все эти годы я считал, будто ты хочешь заниматься со мной сексом, а на самом деле ты ничего не хотела?

– Нет. Мне нравится заниматься с тобой любовью. И ты сам знаешь, что мне это нравится. И когда у меня нет настроения, я говорю тебе, что устала, или что неважно себя чувствую, или еще что-нибудь. Разве не так? – Джо кивнул. – Я лишь пытаюсь объяснить тебе, что в большинстве случаев, когда я издаю этот звук, это урчание, я просто… издаю этот звук. И ничего не могу с этим поделать.

– А почему ты никогда ничего не говорила?

Бонни пожала плечами:

– Сначала потому, что думала, что заняться сексом хочешь ты, и мне это нравилось – честное слово, очень, – а потом, через несколько лет, обнаружила, что, если издам этот звук, то смогу получить твои такие уютные объятия без всяких любовных заморочек. И тогда уже поздно было что-то говорить…

– Любовных заморочек?

– Ты отлично понимаешь, что я имею в виду.

– Кажется, начинаю понимать.

– Прекрати. У нас с тобой бурная сексуальная жизнь, ты это хорошо знаешь, иначе ты сейчас не остановился бы. Ты смог определить, что у меня нет желания, и остановился. Как часто такое случалось?

– Откуда мне знать, может, ты сразу просыпалась и ловко притворялась?

– Я когда-нибудь обманывала тебя?

– Не знаю.

– Нет, не обманывала. Я кое о чем умалчивала… ради тебя же, но я никогда не лгала тебе прямо в глаза. – Бонни повернулась на бок, чтобы видеть его лицо. – Ты веришь мне?

– Может быть.

– Теперь я говорю тебе прямо, что мне пришлось сымитировать оргазм раз… восемь за всю нашу совместную жизнь. Ты очень хорош в постели, – добавила она в качестве шоколадной глазури.

Однако, как выяснилось, страсть Джо к сладкому еще не проснулась. Он приподнялся на локте. Им владело скорее любопытство, чем оскорбленное самолюбие.

– И когда были эти восемь раз?

– Ох, – простонала Бонни. – Не мучай меня. Не помню. Я… Вот, вспомнила. Оба раза, когда ты ездил на рыбалку с Грегом Моррисом и возвращался загорелым, поддатым и, к несчастью, полным вожделения. Ты кончал до того, как успевал повалить меня на кровать, и мне приходилось делать вид, будто я тоже кончила, а потом ты поворачивался на бок, засыпал и оставлял меня в одиночестве.

Он прищурился, углубившись в воспоминания.

– А остальные шесть?

– Не знаю. И… и дело не в этом. Между прочим, я уже забыла, в чем дело. Так в чем дело?

– В том, что, как может оказаться, я знаю тебя совсем не так хорошо, как считал.

– Да? Как же. В общем… – А что можно сказать? Она вышла замуж в июне, через месяц после окончания школы имени Роберта Ф. Кеннеди. Джо был старше на целый год – ему исполнилось девятнадцать, когда они поженились. Насколько хорошо два человека могут узнать друг друга за двадцать лет жизни бок о бок? Интересно, другие пары тоже обсуждают все, что приходит им в голову? И как часто им дозволяется менять свои взгляды? Как получается, что то, на что она не обращала особого внимания в самом начале их совместной жизни, в последние восемь лет иногда доводит ее до бешенства? И почему смысл брака заключается в том, чтобы верить, будто они настолько хорошо знают друг друга, что каждый может предугадать реакцию другого? Кстати, она не единственная, кто временами позволяет себе некоторую скрытность. – Да, а как насчет моей мясной запеканки с грибным соусом – ведь ты люто ненавидел ее многие годы, прежде чем сообщил об этом?

– Нельзя сравнивать запеканку и секс.

– Очень даже можно. Это одно и то же. Я изо всех сил стараюсь приготовить что-нибудь сногсшибательное на ужин, ты это ешь и хвалишь, а через много лет заявляешь Сюзан, что всегда «тащился» от запеканки, которую готовила твоя мать, и что она списала рецепт с коробки овсяных хлопьев.

– Грибы безвкусны.

– Тогда почему ты не сказал мне об этом прямо? Зачем хвалил и давился?

– Потому что ты не любишь готовить, а ради меня шла на все хлопоты, с которыми было связано приготовление этой самой запеканки. Вот я ее и ел.

Бонни вздохнула, громко и раздраженно.

– Ты никогда не задумывался над тем, что раз уж я взялась за готовку, то предпочла бы потратить силы на твое любимое блюдо, а не на нечто, от чего тебя едва ли не тошнит? Во всяком случае, мне всегда доставлял удовольствие секс, о котором я тебя не просила.

Они внимательно смотрели друг на друга, пока Джо не потянулся к Бонни и не поцеловал ее в переносицу. Затем он откинулся на подушку и закрыл глаза. Однако он не заснул. Бонни сквозь шумный вихрь вопросов, образовавшихся у нее в голове, словно слышала, как крутятся шестеренки у него в мозгу. Что все это значит? Их брак в опасности? Джо оскорблен в своих чувствах? Что было бы правильнее – сразу выяснить отношения или пустить все на самотек, теша себя надеждой, что все рассосется само собой? Почему ей пришлось объясняться насчет своего урчания? И что теперь у них будет сигналом?

2

То было только началом. В последующие недели обнаружились и другие мелкие поводы для раздражения и размолвок, потом нашлись еще несколько. Ничего такого, из-за чего стоило ломать копья, что могло разрушить основу их любви, но достаточно существенное, чтобы они стали задаваться вопросами: а хорошо ли они знают друг друга… или – а не случилось ли так, что за годы они отдалились друг от друга, стали другими людьми, или – вдруг теперь их заставляет быть вместе глубокая привязанность и дружба (а еще дети, счета и привычки) – а вовсе не истинная любовь?

– Наверное, стоит пару недель пожить раздельно, – предложил Джо после яростной ссоры по поводу того, кто и чем захламил подвал и чьи бесценные сокровища должны первыми отправиться на помойку.

– Ты уходишь от меня? – Потрясенная, Бонни прекратила паковать коробки и повернулась к мужу. – Я не хочу выбрасывать семнадцать коробок с журналами «Вог», которые собирала с шестнадцати лет, а ты из-за этого бросаешь меня?

– Нет. Естественно, нет. Просто в последнее время я много об этом думал.

– О том, чтобы уйти от меня? – Она взглянула на высоченную, до потолка, стопку коробок. – Послушай, я могу запросто их перебрать и оставить… скажем, тринадцать коробок или даже меньше. И я спокойно отношусь к тому, что тебе хочется оставить старые рыболовные снасти и походное снаряжение. Новые снасти и снаряжение в полном порядке, не сломаны, без дырок, но если тебе хочется сохранить еще и старые, пожалуйста. Весь этот мусор не стоит того, чтобы из-за него рушился наш брак.

– Когда-нибудь я пожалею о том, что не зафиксировал все только что сказанное в письменном виде. – Джо хмыкнул, подошел к Бонни и обнял ее. – Ты права. Ничто из этого не стоит того, чтобы рушился наш брак. Ничто. Я просто думаю… – Он ухватил ее за плечи и отодвинул на расстояние вытянутых рук. – Господи, Бон, ты хоть осознаешь, сколько лет мы знаем друг друга? Мы познакомились на дне рождения у Чики Дэвиса, когда ты была такой… такой сладкой, веселой, умной, совершенно открытой девчонкой, подростком, а я… я был полной противоположностью, взрослым человеком… и, если не считать нашу дочь и мою мать, ты единственная женщина, которую я когда-либо любил. Мы полюбили друг друга молодыми, мы поженились молодыми, молодыми родили детей. Мы оба отказались от мечтаний, чтобы быть вместе, и я никогда бы не согласился что-либо изменить, однако…

– Однако что? – Бонни обхватила себя руками.

– Однако нам нужно отступить назад и посмотреть, какими мы стали… сейчас. Кто мы такие по отдельности, кто мы такие вместе. Мы уже не подростки, мы изменились. Очень сильно. Черт, наш сын уже старше нас тех, какими мы были, когда поженились. Возможно, пора заново знакомиться с самим собой… а потом и друг с другом.

Когда-то Бонни слышала или читала где-то, что если слово «развод» ни разу не произносилось во время ссоры или разговора с супругом, значит, подобная перспектива не угрожает браку – а ведь Джо никогда даже не упоминал об этом… пока.

И он прав насчет того, что они изменились за эти годы. Иногда Бонни не знала, где заканчивается он и начинается она сама. Но она ощущала, что их разделяет огромная пропасть, и старалась вести себя тихо и ненавязчиво, как нежеланная родственница. В эти периоды ей казалось, что какая-то часть ее превращается в человека, которого он не понимает, которого он даже не любит… однако эта часть все равно оставалась ею, изредка действовала, вылезала на передний план, когда она меньше всего этого ожидала, и удивляла всех, в том числе и ее саму.

Как сейчас. Перспектива пожить порознь вдруг показалась очень заманчивой.

– Не представляю, как ты собираешься жить раздельно, не бросая меня. – Бонни стащила одну коробку с журналами на пол, чтобы можно было сесть на нее. – Но я готова тебя выслушать.

Его предложение было простым. На два месяца – срок подлежит обсуждению, если для кого-то из них он окажется слишком долгим, – он снимет маленькую меблированную квартирку в нескольких минутах ходьбы от дома.

– На тот случай, если я вдруг понадоблюсь тебе для того, чтобы открыть банку или убить паука. – Джо усмехнулся, Бонни улыбнулась ему в ответ. Конечно, он шутит. Он трижды присутствовал при родах, наблюдал, как она с помощью газового баллончика и спичек устраивает огненный ад в сусликовых норах на переднем дворе. Он даже убрал за ней весь беспорядок после того, как она в диком ужасе изрубила змею на мелкие кусочки тапкой. Она отнюдь не беспомощна. – Или если кто-то из нас начнет сходить с ума без секса.

А вот это вполне может произойти.

Все остальное, в соответствии с их планом, должно остаться прежним. Совместный банковский счет, работа и очередность в пользовании машиной, чтобы подвозить Сюзан.

Бонни продолжала жить дома, а Джо рядом не было. Поэтому-то план и не сработал…

* * *

Вернулась Сюзан и с обиженным видом, характерным для подростков, работающих в службе доставки воды, подала Бонни покрытые инеем бутылки.

– Спасибо, солнышко. – Бонни отдала одну бутылку сестре. – Ты мне сегодня здорово помогла. Так что, если с полом закончено и ковры лежат на своих местах, а хрусталь перемыт, можешь заниматься своими делами и идти гулять, если хочешь. – В последнее время она привыкла разговаривать со спиной дочери и делала вид, будто ее это не задевает. Она скорее услышала, чем увидела, что та спускается по лестнице на первый этаж, и заговорила громче: – Только сначала загляни к Пим, прошу тебя, ладно? – Затем, уже тише, добавила: – Когда увидишься со своим отцом, передай ему, что я открыта для обсуждения совместной опеки.

Бонни сделала большой глоток. Дженис несколько секунд задумчиво смотрела на нее, затем открыла свою бутылку и сделала несколько глотков.

– Не смотри на меня так. – Бонни закрутила крышечку. – Знаешь, я думала, что он вернется через день-два, потому что вся эта чепуха с раздельным проживанием, чтобы «найти себя», не в его характере. Ты говорила, что периодически всем парам полезно несколько дней пожить раздельно, что нам от этого не будет никакого вреда, что дети поймут нас, если мы им все объясним. Но прошло уже четыре недели, дети ненавидят меня, так как считают, будто я сама выгнала его, а ты предполагаешь, что тут замешана другая женщина. Если бы я знала, что он продержится так долго, я бы уехала первая. Как получилось, что я все еще одна, с детьми на руках и этим большим домом, который нужно убрать? Совершенно очевидно, что он тщательно обдумал свой план. К тому же сейчас в школе переделывают расписание, и я не знаю, какой класс получу и с каким учителем буду работать в новом учебном году, а еще это несчастье с Пим, и теперь, когда она вернулась из санатория и… – Бонни вздохнула и встала, чтобы идти на чердак, но с места не двинулась. – Пим еще ничего не известно о Джо. Не представляю, как ей сказать.

Пим была им не просто бабушкой, она была для них единственной матерью, которую хорошо помнила Бонни. Их родители погибли при крушении поезда, когда ей было пять, а Дженис почти семь. Молодая, независимая восьмидесятивосьмилетняя Пим не разрешила бы даже своим правнучкам называть ее иначе, как этим глупым прозвищем, которое закрепилось за ней еще в ее детстве, когда открытки стоили гроши, сигареты «Мальборо» – двадцать центов за блок, а в стране было всего сто тридцать одно гольфовое поле и всего тридцать средневолновых радиостанций.

Вскоре после ухода Джо Пим неудачно упала в саду и сломала бедро. Теперь она была прикована к кровати и безвылазно сидела дома. Отказ от нормального образа жизни сказался на ее умственных способностях. Она стала коварной и непредсказуемой.

– Даже не пытайся. Это еще сильнее запутает ее. Кроме того, он может вернуться до того, как она поймет, что он ушел, и тогда тебе вообще не придется ничего говорить. – Нехарактерный для Дженис оптимизм должен был бы стать первым признаком того, что для Бонни этот день принимает новый, необычный оборот, однако ей было так приятно слушать эти слова, что она совсем не обратила на него внимания.

– Надеюсь на это. И еще я надеюсь, что он вернется с ответами, интересующими нас обоих, потому что в суете последних недель я так и не успела «заново познакомиться с самой собой» и тем более задать себе вопросы… которые звучат очень глупо, когда я произношу их вслух, правда?

Дженис улыбнулась и кивнула.

– Так что ты тут делаешь? – Она задрала голову, посмотрела вверх, на погруженный в полумрак проем, ведущий на чердак, и поморщилась. – Ищешь местечко, чтобы спрятаться?

– Кстати, неплохая идея. Но нет, на самом деле я ищу волшебный ковер Пим. – Дженис скептически изогнула бровь. – Знаю, о чем ты подумала, но она твердит, что должна увидеть его, и я подумала, что, может быть, на чердаке найдется что-нибудь такое, что напоминает ей ковер-самолет. Возможно, какая-нибудь дорожка, или половичок, или что-то еще, что осталось у нее с детства, – а вдруг ей станет спокойнее, если мы постелем его в ее комнате?

Она ведет себя неспокойно с тех пор, как мы перевезли ее домой. Ты видела, в какое возбуждение она приходит по вечерам. На днях, когда я заменяла сиделку, у которой был выходной, я застукала Пим за тем, что она пыталась выбраться из кровати, приговаривая, что ей нужно успеть добраться до ковра до глубокой ночи, иначе волшебство из ковра улетучится. Мне пришлось пообещать ей, что я поищу его.

– Кстати, мне всегда было интересно, когда наступает глубокая ночь?

Бонни пожала плечами.

– А что, если сделать вид, будто поискала, а потом сказать, что он исчез?..

– Я думала об этом… сотню раз. – Она усмехнулась. – А потом решила, что от меня не убудет, если я займусь поисками, и если я найду что-нибудь, что успокоит ее, то от этого будет только польза. Мне больно видеть ее такой слабой и жалкой. Просто сердце разрывается.

Почему-то эти слова заставили Дженис отвести взгляд, как будто она вспомнила плохую новость. Бонни хорошо знала эту манеру.

– Джен, я не хочу об этом слышать. – Она стала подниматься по лестнице.

Дженис последовала за ней.

– Но новость хорошая… относительно.

– Ну и пусть. – Бонни оглядела наряд сестры – один из ее лучших брючных костюмов из бледно-голубого жатого льна, который дополняли босоножки на низком каблуке. Если уж она решилась в таком виде появиться на пыльном и грязном чердаке Пим, значит, ее новость очень-очень плохая. Чердак же, небольшой, типичный для американского дома, был набит хламом и сокровищами, которые скапливались там с тех пор, как почти сто лет назад дом подвели под крышу. – Раз уж ты здесь, поднимайся и помоги мне сдвинуть в сторону этот большой ковер. Думаю, за ним что-то есть, но его зажало между полом и стропилом.

– Но это не тот самый ковер, да? – Дженис морщилась от отвращения, разглядывая влажный рулон грязно-серо-синего цвета.

– Нет. Этот я знаю. А ты разве нет? Помнишь, она расстилала его в саду, когда устраивала вечеринки? – Дженис покачала головой. – Не важно. Давай, помогай. – Дженис развела руками, демонстрируя свой сегодняшний образ профессионального риелтора, затем помахала руками перед носом, – который имел постоянную склонность закладываться, отекать, краснеть и течь от пыли, собачьей шерсти и свежескошенной травы, – а потом беспомощно пожала плечами. – Хочешь, я найду Сюзан?

– Ой, да ладно тебе. – Бонни перебралась через старые ящики из-под пива, полуразваленную скамеечку для ног, медную клетку для птиц. Когда она была уже у дорожного кофра, к ней присоединилась Дженис. – Тебе все равно не уйти отсюда чистой, к тому же дело займет всего минуту. Задержи дыхание.

– Хорошо, но тогда тебе придется выслушать меня.

– Мне в любом случае придется выслушать тебя, не так ли? Берись за тот конец.

От Дженис требовалось всего-то чуть-чуть сдвинуть верхний конец скатанного в рулон ковра, Бонни же занялась нижним… в общем, она тянула его изо всех сил, энергично дергала… толкала плечом, налегая всем телом, пока рулон не повалился, как дерево в лесу. В воздух поднялось облако пыли, и они обе отвернулись, ожидая, когда пыль осядет.

– Ой, ради всего…

– Ух ты. Взгляни на это, Джен.

Дженис повернулась и обнаружила, что Бонни, оседлав скатанный ковер, скачками продвигается вперед, к другому ковру, меньшему по размерам, тоже скатанному в рулон и прислоненному к стене. Было ясно, что первый ковер все годы надежно защищал второй от света и грязи, так как даже в полумраке было видно, что его яркие краски сохранились.

Достать ковер из его тайника оказалось довольно легко. По ширине он примерно соответствовал росту Бонни.

– Голову даю на отсечение, это он, – восторженно сообщила она сестре, в глубине души ощущая, что хоть что-то в ее жизни наконец-то складывается правильно. – Взгляни на его цвета. Он небольшой, так что его будет легко стащить вниз, и он займет немного места в комнате Пим.

– Надеюсь, ты не думаешь, что он волшебный, а? – По тону сестры Бонни поняла, что ее запрут в дурдоме, если она даст неверный ответ.

– Естественно, нет, но Пим считает иначе, и если он подействует на нее успокаивающе, для меня это будет чудом. – Бонни уложила меньший ковер на больший и перебралась через них. Прикинув, она поняла, что сможет в одиночестве стащить меньший ковер вниз, – ей очень не хотелось и дальше подвергать риску здоровье Дженис. Закрыв крышку дорожного кофра, она застегнула ремни и сказала: – Кажется, теперь я готова выслушать относительно хорошую новость.

– Завтра вечером я устраиваю вечеринку в честь окончания летнего сезона и хочу, чтобы ты пришла.

– Господи, да это действительно относительно хорошая новость. – С любопытством посмотрев на сестру, Бонни перекинула меньший ковер на кофр. Вечеринки, которые устраивает Дженис, всегда отличаются уютно-элегантной атмосферой и отличным обслуживанием, независимо от количества гостей. То и дело с подозрением поглядывая на сестру, Бонни взялась за один конец скатанного большого грязного ковра и потащила его к стене. Перебирая рулон руками, она все выше и выше задирала его конец, пока не впихнула ковер на прежнее место. Дженис выглядела виноватой, пристальное внимание Бонни действовало ей на нервы. – Но это не все, не так ли?

– Я пригласила и Джо.

Это все?

– Замечательно. Я твержу и твержу тебе, что мы не ненавидим друг друга. Мы даже не ссоримся. Ни один из нас не устроит сцены на глазах у других гостей, обещаю.

– Не будет других гостей.

– Джен…

– Вам двоим надо разобраться с этим, что бы это ни было. Я не очень хорошо понимаю, что происходит, но считаю, что все зашло слишком далеко. Мы сядем и вместе все обсудим.

– Не лезь не в свое дело, ладно? – Бонни присела на краешек пыльного кофра, рядом с ковром. Ковер приятно грел поясницу. Как хорошо. – Мы с Джо сами разберемся. Я не нуждаюсь в том, чтобы ты устраивала публичные обсуждения моего брака, благодарю покорно.

– И все же кое в чем ты нуждаешься. Вы слишком долго живете раздельно, это вредит здоровью. Тебе нужен этот разговор. Тебе нужен совет. Тебе нужно что-то предпринять. Возможно, тебе просто нужно прийти туда, где он живет, и пару раз хорошенько врезать ему. Это обязательно привлечет его внимание.

Бонни провела ладонью по ковру, прикидывая, тканый он или плетеный. Однако она на подсознательном уровне распознала тонкую искусную работу и древность этого ковра и сразу поняла, что он особенный, что это настоящая редкость.

– Возможно, я нуждаюсь в собственном волшебном ковре, – с рассеянным видом проговорила она, с наслаждением поглаживая мягкую изнаночную поверхность ковра и горя желанием поскорее узнать, какова на ощупь лицевая сторона, такая же шелковистая или нет. Бонни перевела взгляд на сестру, сложила руки на груди и попыталась сосредоточиться. – Возможно, мне не следовало бы ходить на день рождения Чики Дэвиса. Я, знаешь ли, иногда жалею, что вышла замуж, и часто гадаю, как сложилась бы моя жизнь. И дело не в том…

Она увидела, что у Джен медленно вытягивается лицо, а рот и глаза округляются от шока, изумления и страха.

– Джен? – В это мгновение Бонни заметила, как по коленям промелькнула тень – вероятно, что-то пролетело под лампочкой без абажура, свисавшей с потолка. Она ощутила какое-то движение на чердаке… «Летучие мыши!» – осенило ее.

Однако прежде чем она успела шевельнуться, чтобы защитить голову руками, ее накрыла темнота. Она появилась откуда-то сверху и опустилась перед ней и за ней, как занавес, оставив свет по бокам. Бонни вскочила, чтобы бежать к свету, но вдруг почувствовала легкий толчок в спину и упала на темноту. В следующее мгновение темнота стала наклоняться вперед, как будто хотела упасть на Дженис. Бонни повалилась вместе с темнотой и закричала… Она падала.

3

Бонни упала ничком, но ей удалось защитить руками лицо. Она попыталась перекатиться на один бок, чтобы подтянуть колени к груди и… Что это, она может подскакивать, как мячик?

Как ни нелепа была эта мысль, реальность показывала, что она еще не приземлилась. По сути, она уже не падала, она… плыла. Бонни убрала от лица руки и открыла один глаз, чтобы удостовериться в правоте своего предположения.

Ой! Она действительно плывет – как на надувном матрасе в бассейне.

– Джен?

– Бонни?

– Джен? – Бонни вытянула ноги, перевернулась на живот, затем медленно приподнялась на локтях и огляделась.

Под ней был ковер Пим, мягкий и яркий, с каким-то восточным узором. Он был очень красив – вернее, был бы, поправила себя она, если бы не парил в воздухе в двух метрах от пола.

– Бонни?

Осторожно, так как ковер начинал усиленно дергаться, когда она шевелилась, Бонни подползла к краю, крепко ухватилась за бахрому и, подтянувшись, свесила голову вниз. Она и не помнила, когда в последний раз так радовалась при виде сестры.

– Джен?

– Господи, Бонни, что ты делаешь?

– Парю?

– Прекращай это. Спускайся оттуда.

Бонни не нуждалась в уговорах. Она высунулась еще дальше и собралась перевалиться через край и спрыгнуть на кофр. О том, как обуздать ковер, она подумает потом. Однако в тот момент, когда она была готова спрыгнуть вниз, ковер приподнял один край и перекатил ее на спину.

– Кажется, я ему понравилась.

– Не смешно.

– Как бы то ни было, но он меня не отпускает. – Да, она понимает, как дико это звучит, но другого термина, чтобы описать ситуацию, у нее нет. Бонни чувствовала, что от ковра исходит какая-то сила или энергия, и вспомнила, как было тепло пояснице. – Может, тебе стоит сходить к Пим и поговорить с ней?

– С Пим?

Бонни снова перекатилась на живот и подползла к краю. Дженис стояла уперев руки в бока и задрав голову вверх. Весь ее вид свидетельствовал о крайнем нетерпении. Она была с ног до головы покрыта пылью, у нее слезились глаза, нос покраснел, волосы растрепались, а в довершение ко всему ее единственная сестра маячила где-то под потолком, свешиваясь с ковра.

– Только Пим знает хоть что-то об этой штуке.

– А еще у нее не все в порядке с головой.

– Все у нее в порядке. Она знает об этом ковре. Она все время пыталась добраться до него. Она расскажет тебе, как он работает.

– С помощью волшебного слова или чего-то в этом роде?

– Ага. Например… крибли-крабли-бумс! – Обе в ожидании затаили дыхание.

– Сим-сала-бим! – Дженис подняла руку и растопыренными пальцами указала на ковер.

Ничего.

– Иди к Пим.

– Я позову Джо.

– Джо?

– И еще Роджера. Им обоим надо это увидеть. Джо спасет тебя, ты его обнимешь и поцелуешь, и вы помиритесь, а потом нам надо будет обязательно позвонить в «Нэшнел Энкуаирер» и «Стар», и пусть они торгуются за право сфотографировать все это. Никто в это не поверит. Слушай, а Сюзан уже ушла? Пусть она позовет соседей… думаю, нужно собрать как можно больше чужих людей в качестве свидетелей.

– А я думаю, тебе нужно прийти в себя и поспешить к Пим. Это ее ковер. Может, она не захочет, чтобы о нем стало известно всему свету. Не забывай, его тщательно прятали.

Несколько мгновений Дженис стояла с таким выражением лица, будто вот-вот примется спорить, но потом сказала:

– Ладно, только возьми вот это. – Она достала из кармана сотовый телефон и бросила его на ковер. – Позвони хотя бы Роджеру. Он придет в полный восторг от всего этого.

Дженис ушла и стала спускаться вниз, цокая каблуками по ступенькам. Бонни вздохнула и уткнулась лбом в ковер. «Кто-то же должен прийти в восторг от всего этого», – подумала она, пытаясь осмыслить случившееся.

Волшебный ковер. Сестра права: никто в это не поверит. Она и сама не верит, хотя и лежит на нем. Лежит на ковре-самолете… нет, он еще не летал.

Может, он умеет только висеть в воздухе.

Бонни подняла голову и взглядом поискала мобильник сестры. Телефон соскользнул в ямку, образованную ее телом, и лежал у бедра. Схватив его, она перебралась в центр ковра и, подобрав под себя ноги, села. Злясь на ощущение полной беспомощности, она стала обдумывать пути побега.

Если встать, можно быстро добраться до края с бахромой и быстро спрыгнуть, но это совсем не то же самое, что осторожно спуститься. Бонни дернулась всем телом, чтобы проверить, можно ли подогнать ковер к одной из опор, поддерживающих крышу, чтобы потом встать и, перебирая руками по опоре, заставить ковер опуститься на пол. Однако ковер лишь слегка приподнял края, чтобы Бонни случайно не свалилась.

Она отлично поняла, что… что ковер заботится о ней, ограждает от опасностей. Он не позволит ей спрыгнуть вниз и не допустит, чтобы она упала. Чтобы проверить это, она встала на ноги. Ковер закачался, как стол с одной короткой ножкой, затем успокоился и стал жестким. Бонни прошлась из конца в конец, на глаз прикинула, что его размеры примерно полтора метра на два семьдесят. Она снова восхитилась яркостью его цветов и красотой узора, затем попрыгала на нем, понимая, что, по идее, он должен прогнуться, и тогда она упадет, и одновременно зная, что этого не произойдет. Ковер был твердым, как бетон.

– Ладно. Признаю. Ты действительно крутой ковер, – громко проговорила Бонни и рассмеялась, потому что просто не представляла, что ей делать дальше.

Не удержавшись от искушения, она прыгнула на угол ковра и, встав в позу серфера, стала покачиваться на согнутых ногах, скатываясь с гребня воображаемого… цунами. В следующее мгновение ковер принял наклонное положение и превратился в один из надувных аттракционов, которые устанавливали во времена их с сестрой детства на пикниках или ярмарках. Бонни высоко подпрыгнула, потом еще раз, при этом подтянув под себя ноги, и мягко приземлилась на попу. Однако прыжки получились не такими, как на батуте, и совсем не такими, какие были ей нужны, чтобы претворить в жизнь один из планов побега, вырисовывавшихся у нее в голове.

Бонни сообразила, что все еще держит в руке телефон Дженис, и, взглянув на него, вдруг поняла, что пытается вспомнить номер, который во всех телефонах она устанавливала на быстрый набор, – номер Джо.

Она уронила телефон на колени, спрятала лицо в ладонях и, застонав, заскрежетала зубами. Ей не хотелось сдаваться первой, первой идти на мировую, первой признавать, что без него ее жизнь не складывается – не то чтобы вся ее жизнь была наполнена ситуациями, вроде этой, но все же… Ведь ушел он, следовательно, и возвращаться должен он.

– Ему придется вернуться, – пробормотала она, и эти слова прозвучали как молитва.

Покачав головой из стороны в сторону, чтобы размять затекшую шею, Бонни попыталась унять нарастающее нетерпение. Где же Дженни? Она не сомневалась, что Пим приложит все силы, чтобы вспомнить, – она всегда так делала. Тысячи картинок с Пим, спешащей ей на помощь и спасающей ее, мелькали у нее в голове… И неожиданно все исчезло, как будто что-то еще, не имеющее к этому отношения, пробилось в ее сознание.

Оно формировалось медленно, пока Бонни изучала темную полосу по краю ковра. Сначала оно было похоже на часть рисунка и было вплетено в ковер, но, приглядевшись внимательнее, она обнаружила, что то, что напоминало ей квадрат, на самом деле является скоплением палочек и черточек – вертикальных, горизонтальных и диагональных. Некоторые пересечения повторялись, но не было ни одной одинаковой схемы.

– Это твои инструкции, да? – Она обращалась скорее к самой себе, чем к ковру. Да-да, именно к себе. – Это какой-то язык, но он не похож ни на азиатский, как твой узор, ни на ближневосточный. Здесь нет даже намека на иероглифы. И на руны не похоже. – На этом познания Бонни в том, как выглядят иностранные и древние языки, заканчивались, однако она была абсолютно уверена, что это какое-то послание. – Джен умная, может, она знает.

Она раздраженно вздохнула:

– Господи, как жаль, что это не английский.

И появился английский.

– Ой. Спасибо.

По идее, думала Бонни, ей надо бы испугаться, впасть в истерику или хотя бы не поверить своим глазам, но ничего из этого она не испытала. Она не видела никакой опасности. Ковер не намеревался причинять кому-то вред, и у нее не было ни малейшего повода не верить своим глазам.

Она смотрела на слова «ломают, изменить, завершить», пытаясь определить, откуда начинать. Через несколько минут слова сложились в стихотворение.

И день, и секунда ломают всей жизни разбег.

Однажды печаль станет счастьем, а горем – успех.

Простого желанья не хватит, чтоб все изменить.

И важно до ночи глубокой полет завершить.

– До ночи глубокой. – Это точно волшебный ковер Пим. Она знает о нем, наверняка знала о нем все эти годы. Но что все это значит? Неужели Пим летала на нем… или уже летит… и должна завершить свой полет до глубокой ночи?

– Так когда, черт побери, наступает глубокая ночь? – повторила Бонни давний вопрос Дженис и, продолжая обращаться к ковру так, будто у него были уши, добавила: – Сейчас она не в очень хорошей форме, чтобы путешествовать, так что, может, пересмотрим вопрос с глубокой ночью? Имеет ли значение, какая именно ночь? Или это любая глубокая ночь?

Как ни странно, ответы она не получила.

Бонни охватило отчаяние. Понимая, что, если она не научится понимать ковер, то Пим может очень сильно расстроиться, она принялась снова вчитываться в строчки.

Но так и не находила в них смысла.

– Что я делала? Что я делала? – причитала она, пытаясь вспомнить, что делала, что говорила, к чему прикасалась и о чем думала, когда ковер ожил. Посадил бы он на себя Дженис вместо нее? – Что я делала?

Она вспомнила, что шел разговор о дурацкой вечеринке у Дженис, что попросила Дженис не вмешиваться в ее семейную жизнь, при этом погладила ковер, гадая, тканый он или плетеный, и сказала…

– Я сказала: «Я иногда жалею, что вышла замуж». – Бонни подождала от ковра какой-нибудь реакции, подтверждающей правильность ее догадки. – Знаю, я сказала ужасную вещь. Но я действительно временами жалею, что вышла замуж.

Ковер под ней завибрировал.

– О-ох.

Все четыре угла запульсировали, рябь передалась бахроме, ковер слегка повернулся вправо. Дрожь быстро усиливалась, движения ковра ускорялись. Наконец он сделал полный оборот вокруг своей оси и двинулся на следующий, с каждым мгновением увеличивая скорость.

– Джен? – Что-то пошло не так, и Бонни похолодела. Ей захотелось оказаться внизу, однако при этом совсем не улыбалось быть сброшенной мощной центробежной силой. – Дженис! Абракадабра! Ладно, беру свои слова обратно – я говорила несерьезно. Я люблю Джо. Я всегда его любила. Я счастлива, что мы поженились. Прекрати. Черт. Замри! Дже-е-енис!

Быстрее и быстрее… ковер вращался с огромной скоростью. Вместе с ковром вращалась и Бонни. Ее подташнивало, все плыло перед глазами. Она подумала о том, чтобы закрыть глаза, но потом решила, что это плохая идея. Надо быть начеку, ловить любую возможность спастись, стараться сохранить хотя бы остатки самообладания.

– Джен! Помоги! Кто-нибудь! Дже-енис! – Бонни подтянула колени к груди и уткнулась в них лицом. От страха ее сердце бешено стучало, она уже жалела, что так редко бывала в церкви.

Ковер вращался все быстрее и быстрее, причем с воем, который усиливался с каждой секундой, поэтому Бонни не услышала крик Дженис: «Что? Я здесь! Я поднимаюсь к тебе!» – и не увидела, как та, поднявшись на чердак, замерла как вкопанная со словами: «Господь Всемогущий».

4

Звонил мобильник. Бонни в колготках перебежала через гостиную своей квартиры в престижном доме и увидела, что на дисплее высветился номер сестры.

«Замечательно. День не мог начаться лучше».

Она открыла телефон-раскладушку и, приложив к уху, опустилась на дорогой паркет и заглянула под диван.

– Джен, я люблю тебя. Ты моя любимая сестра. Но у меня нет времени сейчас разговаривать с тобой.

Она провела рукой по покрывалу из китайского шелка, которым был застелен диван, и вспомнила, почему оно ей так нравится.

– Почему ты так тяжело дышишь? Чем ты там занимаешься? – спросила Дженис.

– Ищу папку, которую вчера захватила домой, чтобы подготовиться к очень… – Бонни на четвереньках проползла по ковру к вольтеровскому креслу, за которое на аукционе в Белом доме заплатила слишком большие деньги – даже несмотря на то, что к нему в качестве подтверждения прилагалась фотография спальни «Кукушки» Джонсон[3], – и заглянула под подушку, лежавшую на сиденье. – …К очень важной встрече по инвестициям, назначенной на это утро. Черт!

– Что?

– Зацепила колготки. – Она искала под подушками, на книжных полках, в ящиках, за плинтусом и постепенно продвигалась к своей спальне. – Я уже опаздываю на полчаса, и у меня сломался фен… Надо же, проработал пять лет и именно сегодня решил помереть. Может, это знак?

– Чего? Прихода антихриста?

– Наверное. Я слышала, что человек, с которым у меня сегодня встреча, ну… не совсем исчадие ада, но… с шипами.

– Может, это означает, что человек, с которым у тебя сегодня встреча, просто… мужчина.

– Не глупи. Подожди. – Бонни бросила мобильник на кровать, одернула узкую темно-синюю юбку – того же размера, что она носила в колледже, – расправила белую шелковую блузку – никакой синтетики… и взяла телефон. – Ты уже рассказала, зачем звонишь? Что-то не помню. Я ужасно спешу, так что не надо рассказывать мне об очередном мужчине, с которым, как ты считаешь, я должна познакомиться. Я знакома с кучей… О, слава богу! – Озадаченная и одновременно обрадованная, она сдернула папку с материалами по Уотсонам с полки в своей гардеробной и сосредоточилась на туфлях. На кровати зашевелилось одеяло – это просыпался ее ночной гость. – Э-э… я сама встречаюсь с кучей мужчин. Мне тридцать девять, почти сорок, у меня масса работы, причем любимой, шикарная машина, роскошная квартира. Я объехала весь свет и не могу представить, что есть такого, что мне может дать один-единственный мужчина и что я не могу заполучить сама.

Тони, тридцатидвухлетнее создание, словно сошедшее с обложки глянцевого журнала и олицетворяющее собой рекламу итальянского образа жизни, посмотрел на нее и с похотливым видом изогнул бровь. Наверняка он считал, что знает, по крайней мере, одного мужчину, который может дать ей нечто особенное. Бонни улыбнулась ему и выдвинула ящик прикроватной тумбочки. Ей очень понравилось выражение очаровательного разочарования, которое появилось на его лице, когда он заглянул в ящик.

– Я тоже, – согласилась Джен. – Ничего такого нет. Вот поэтому я не приставала к тебе с этим целых два года. Никто из тех, кого я знаю, не нуждается в том, чтобы из-за него так много суетиться.

Суетиться? Бонни покосилась на Тони, прикоснулась к его щеке и, когда он оторвал взгляд от ящика, улыбнулась ему. Прижав телефон к ноге, она наклонилась, поцеловала молодого человека в губы и прошептала:

– Ты лучше их всех.

В его глазах цвета темной умбры на мгновение появился яркий блеск, но Бонни распрямилась и вышла из комнаты… хватит с него суеты.

– Так что ты звонишь?

– Чтобы услышать твой голос.

– Джен, я уже надела жакет, взяла сумку и портфель. Я иду к двери. Говори.

– Я знаю, что ты уезжала в воскресенье, и хотела бы выяснить, сможешь ли ты снова приехать в эти выходные.

– Это из-за Пим? Она все еще не в себе?

– Да. И она продолжает твердить про тот ковер и прочий хлам на чердаке. Она говорит, что он у тебя и что твоя жизнь в опасности. Она страшно разволновалась, и я пообещала ей позвонить тебе. Пим велела передать, что «важно до ночи глубокой полет завершить». Именно так и сказала. И ты должна успеть все изменить.

– До глубокой ночи… а до которого часа конкретно?

– Откуда я знаю. Ведь это ты у нас ведешь ночнуюжизнь. – Бонни закатила глаза, но не стала поправлять сестру. Если бы Джен знала, как часто ранним утром или поздним вечером она предавалась тому, что скорее относилось к бизнесу, чем к удовольствию, она бы… – Я собиралась позвонить и передать ей трубку, чтобы она сама поговорила с тобой…

– Большое тебе спасибо, что отказалась от этой идеи. – В лифте Бонни нажала кнопку подземной парковки. – Сегодня утром у меня просто нет ни капли времени. Но в субботу я приеду пораньше и проведу с ней весь вечер. Передай ей, что я захвачу с собой продукты, чтобы приготовить шоколадное суфле, которое она так любит.

– Ей вредно есть много шоколада.

– Ей восемьдесят восемь, Джен. Она может есть что пожелает.

– Я просто хочу сказать…

Дверь лифта отъехала в сторону. У Бонни прервалась бы связь, если бы она вышла на парковку, поэтому она продолжала стоять в кабине, придерживая дверь рукой.

– Все понятно, а вот я хочу сказать, что все мы сможем до отвала наесться суфле. Как тебе это?

– Нормально.

– Я тоже так думаю. Мне пора. Передай Пим, что я ее люблю. И тебя я люблю. Увидимся в субботу. – Бонни отошла от двери обратно в лифт, захлопнула мобильник и принялась рыться в сумке в поисках ключей от машины. Дверь лифта закрылась.

* * *

Девяносто шесть минут спустя быстрый стук каблучков по коридору офиса на четвертом этаже «Сьюпэрио Атлантик Банк» – одного из крупнейших независимых банков на Восточном побережье – возвестил о ее появлении.

С прямой, как всегда, спиной и гордо расправленными плечами Бонни прошла через приемную к своему кабинету… нет, она не любила кичиться своим положением, но знала, что именно в этом банке ее место, что она заслужила его, что она хорошо выполняет свою работу. Это ее банк. Ее взяли в «Сьюпэрио Атлантик» сразу после колледжа, где она получила степень МБА и прослушала несколько курсов по экономике, политическим наукам и торговому праву – а еще загорелась желанием сделать отличную карьеру. И это у нее получилось, от нижней ступеньки – от должности кассира, на которой она проработала очень недолго, до старшего менеджера отдела кредитования. А когда появилась возможность подняться еще выше и пересесть в собственный кабинет – с видом на Капитолий – в качестве управляющего траст-отдела банка, она тут же ухватилась за нее. Все это случилось одиннадцать лет назад.

Секретарша Анджела узнала шаги начальницы и встрепенулась, как лань, почуявшая опасность. Почуявшая, но не испугавшаяся. Они с Бонни проработали вместе почти восемь лет, хорошо знали друг друга и были настоящей командой.

– Умоляю, – прошептала Бонни, подойдя к Анджеле достаточно близко, чтобы никто не мог их услышать, – только не говори, что Уотсоны приехали раньше срока. – Оглядев приемную и убедившись, что клиентов еще нет, она уверенно прошла в кабинет. – Ты не представляешь, какое у меня выдалось утро! Единственное, чего мне сегодня удалось избежать, так это бомбы в ящике с нижним бельем.

– Между прочим, мистер Уотсон позвонил и сообщил, что они опаздывают на двадцать минут.

– Слава богу. Это первая приятная новость за сегодняшний день. – Бонни поставила портфель на полированный письменный стол из вишни и убрала сумочку в нижний ящик справа. С усталым вздохом она откинулась на спинку просторного, мягкого кресла, обитого красной кожей, и устремила взгляд на большой и яркий ковер, который она вставила в раму и повесила над зеленым, как альпийские луга, диваном, стоявшим в зоне для переговоров в противоположном конце кабинета. Обычно вид ковра взбадривал ее, придавал сил. Но сегодня он ее нервировал. – Я оставила ключи дома… – Она решила не рассказывать о том, что была вынуждена вызывать слесаря, чтобы попасть в квартиру, так как Тони находился в душе и не слышал, как она кричала и стучала в дверь. – А когда, наконец, села в машину, обнаружила, что все колеса спущены. Пришлось ехать на работу на такси.

Она покрутилась в кресле и вытянула одну ногу.

Анджела посочувствовала и наклонилась через стол, чтобы взглянуть.

– Сегодня утром я надела новые туфли от Феррагамо, чтобы произвести впечатление на миссис Уотсон, но в последний момент сменила их на эти. Я подумала, что на нее произведет гораздо больше впечатления, если я не сверзнусь со своих каблуков и не сломаю шею. Я серьезно. – При виде скептической улыбки Анджелы Бонни почувствовала себя глупо, как будто совершила нелепый поступок. – Но она поразится еще больше, если я не стану строить из себя буйнопомешанную, когда она явится сюда, согласна?

Анджела кивнула, но выражение ее лица было сочувствующим.

– После ухода Уотсонов мы откусим головы пяти курицам и зажжем ароматические свечи. И прогоним прочь ваше сегодняшнее невезение.

– Ладно. – Бонни медленно выпрямилась, повернулась к столу и достала из портфеля папку с делом Уотсонов, а также еще одну, с документами по процентным ставкам по привилегированным акциям. – Но тебе придется объясняться, если мы попортим ковер.

– Договорились. – Добродушная улыбка Анджелы подействовала на Бонни успокаивающе. – Кофе подать сейчас, или вы подождете Уотсонов?

– Подожду, спасибо. Лучше я воспользуюсь их опозданием и схожу в туалет, немного освежусь, чтобы не чувствовать себя такой измотанной.

– Только не задерживайтесь. Двадцать минут почти истекли.

– Я вернусь через две секунды, можешь проверить.

В банке, который был ей как дом родной, Бонни чувствовала себя значительно лучше. Она часто подумывала о том, что главную роль в ее любви к работе играет атмосфера, царившая в банке. Безукоризненная чистота, к примеру, была первым, на что она обращала внимание во всех банках, на отсутствие пыли… не только в кассах и в кабинетах, но и на картинных рамах и на растениях. И еще тишина – в банке всегда было тихо. Даже тогда, когда люди не разговаривали приглушенными голосами – из почтительности, из соображений секретности или просто из-за болезни горла, – все равно было тихо.

Сделав глубокий вдох, Бонни прошла через просторный вестибюль с лифтами к туалетам. По дороге она поздоровалась с мужчиной примерно ее возраста, ожидавшим лифт, и снова сделала глубокий вдох. Анджела говорит, что не чувствует запаха. Да и многие, кому она рассказывала об этом, сочли ее сумасшедшей, однако больше всего в банках ей нравится запах денег. Проходя мимо зеркала в туалете, она ободряюще кивнула своему отражению – теперь их двое, кто порадовался бы, если бы вместо всяких ароматизаторов баллончики с освежителем воздуха заполняли запахом денег.

Бонни почти закончила, когда услышала, как дверь туалета открылась и закрылась. Надеясь, что это Труди Кемпбелл – та недавно вернулась из круиза на какие-то острова, куда отправилась вместе с мужем, с которым прожила двадцать пять лет, – она приоткрыла дверцу кабинки, придала своему лицу веселое и одновременно требовательное – «ты мне сейчас все расскажешь» – выражение и… застыла как громом пораженная.

Мужчина, который несколько минут назад ждал лифт, сейчас находился в дамском туалете. Он был высоким, мускулистым и худощавым, и это было все, что успела заметить Бонни, так как в руках он держал пистолет и целился ей в грудь. Все это было неожиданно, возмутительно и пугающе, и по какой-то причине, которая совсем не вязалась с ее высокоразвитыми умственными способностями, она попятилась в кабинку, закрыла дверь и заперла ее.

– Ой, хватит, – сказал мужчина. В его тоне явственно слышались насмешка и недоверие. – В чем дело? Если ты меня не видишь, значит, я не существую? – По его голосу Бонни поняла, что он прогуливается перед дверью. – Это политика банка такая или что-то еще? Делать вид, будто не видишь людей?

Недовольный клиент. Разозлен, но сумасшедшим не выглядит.

– Или ты думаешь, что я не смогу пристрелить тебя через металлическую дверь?

Не столько не сможет, сколько не пристрелит, прикинула Бонни, ведь он не видит, где именно она стоит, поэтому ему придется выстрелить не один раз, чтобы покончить с ней, – а для того, чтобы поднять по тревоге службу безопасности, достаточно одного выстрела.

Ее сердце билось учащенно, и она испугалась, что оно вот-вот взорвется.

Сжав губы, Бонни наклонилась сначала в одну сторону, потом в другую, пытаясь заглянуть в крохотные щелочки по обе стороны от двери. Неожиданно в унитазе с громким шумом полилась вода – это она попала в зону действия датчика движения. Она испуганно взвизгнула, а мужчина… хмыкнул.

– Нервничаешь? – В его голосе звучит насмешка, и он о ней очень пожалеет, когда Бонни будет свидетельствовать против него на суде. – Не надо. Я не хочу причинять тебе вред.

Тут Бонни сообразила, что он может определить, где она находится, если просто заглянет под дверь и увидит ее ноги. Чувствуя себя несчастной и беззащитной, она задрала юбку на бедра, ухватилась за край левой перегородки и, подтягиваясь, неловко взобралась на крышку сиденья. Надо присесть на корточки, чтобы он не увидел ее поверх двери.

Как, черт побери, ему удалось пронести пистолет через охрану? Бред какой-то! На системы безопасности было потрачено несколько миллионов долларов, и вот вам пожалуйста, этот псих угрожает ей пистолетом, фланирует тут перед… Гм, преступники иногда бывают очень сообразительными.

Бонни левой рукой ощутила вибрацию стенки кабинки и, подняв голову, увидела над собой его лицо. Она машинально отдернула руку, будто обжегшись, и тут же едва не свалилась с унитаза. В отчаянии она оперлась о стенку обеими руками, и незнакомец даже ухватил ее за запястье, чтобы она не упала.

Она поспешно сбросила туфли, восстановила равновесие и выдернула руку из его цепких пальцев.

– Ты так свалишься и свернешь себе шею. – Руку с пистолетом незнакомец положил на край стенки – он не целился в нее, просто напоминал, что угроза не миновала. – Спускайся и выходи.

Хотя тон его и не был резким, не оставалось никаких сомнений в том, что именно он от нее ждет – полного подчинения. Воспользовавшись теми секундами, что он дал ей на размышление, Бонни старательно запоминала его черты: маленький шрам на левой брови, короткие вьющиеся каштановые волосы, плотно прилегающие ко лбу. Взгляд его светло-карих с зеленоватым отливом глаз был таким пронизывающим, что казалось, будто он способен видеть сквозь все… в том числе и сквозь нее.

Бонни спрыгнула на пол – всегда лучше прыгать, чем падать, – и надела туфли. Мужчина в соседней кабинке тоже спрыгнул на пол и, выйдя, стал ждать, когда она одернет блузку и расправит юбку. Сильнее всего Бонни ужасало то, что ей нечем защититься: у нее с собой нет ни сумочки, ни телефона, ни полуавтоматической винтовки.

Он не улыбнулся, но одобрительно кивнул, когда жертва появилась из кабинки. Она сделала шаг к раковине.

– Да. Конечно. Только быстро. – Он встал возле нее. – К твоему сведению, сегодня я решил взять только одного заложника и выбрал тебя. Так что любой, кто окажется у меня на пути, будет убит, в том числе и те, кто зайдет сюда, пока ты мылишь руки.

Бонни тут же вспомнились все ее друзья с четвертого этажа, а имя Анджелы всплыло перед глазами неоновыми буквами в залпах салюта. Уотсоны, вероятно, приехали, и Анджела наверняка уже ищет ее.

– К-куда вы пойдете дальше? Я имею в в-виду отсюда.

– А вот это ты мне сама расскажешь. – Бонни кивнула и обратила внимание на поношенные джинсы и коричневый твидовый спортивный пиджак – то есть он был одет в том стиле, который неправильно считают деловым, хотя одежда и шла ему. – Я не знаю, куда идти. Я пришел сюда не для того, чтобы грабить. Я хотел… у меня пока нет четкого плана.

Что? Что это за грабитель, у которого нет четкого плана? Ведь это не заштатный банк на рабочей окраине, который за каждую операцию раздает в подарок леденцы на палочке и холщовые сумки. Это «Сьюпэрио Атлантик», и все в нем – от сейфа до лампочек и до замков на парадной двери – сделано по последнему слову техники. Здесь никак нельзя обойтись без плана, причем хорошего.

– В общем, этим туалетом пользуются многие, так что… так что, может, мы… гм… Ой! Малый конференц-зал. На всех окнах жалюзи, а на двери замок. Там мы будем в безопасности, пока вы придумаете свой план.

Он пристально вгляделся в ее лицо.

– Ты хочешь заманить меня в ловушку, чтобы сбежать?

– Нет. Пока нет. Мне… мне нужно время, чтобы придумать и свой план.

Один уголок его рта приподнялся – как будто то, что она сказала, было смешным только наполовину.

– Ты всегда такая честная?

– Стараюсь, но не всегда.

Он взял ее за руку и сунул пистолет в карман пиджака.

– Похоже, ты умная женщина. Тебе нужно напоминать, чтобы ты не делала глупости? Не пытайся строить из себя героя, потому что в тебя я стрелять не буду – я пристрелю твоих друзей. Поняла?

– Да.

5

В вестибюле никого не было, когда они вышли из туалета. Остановившись у большой колонны, они огляделись и поспешили вперед. У Бонни дрожали колени, она очень боялась сделать ошибку. Ладонь мужчины была теплой, он сжимал ее руку крепко, но не больно. Он был значительно выше ее, и она чувствовала исходящую от него энергию, когда он шел почти вплотную к ней, такой сильный и опасный.

Бонни захотелось закричать – по нескольким причинам, – когда она краем глаза заметила идущую им навстречу узколицую и язвительную Валери Барсон из отдела ипотеки, однако она лишь передернула плечами и попыталась пристыдить себя за то, что в ее душе могут возникать столь сильные и подлые желания.

– В чем дело? – Глубокий и низкий голос незнакомца прозвучал у самого ее уха. – Ты в порядке? Надеюсь, тебя на меня не стошнит?

Бонни слегка повернула к нему голову.

– Умоляю, пожалуйста, не стреляйте вон в ту женщину в алом платье, идущую к нам, иначе я за себя не отвечаю.

Озадаченное выражение на его лице сменилось любопытством. А напыщенная ипотечная брокерша даже не заметила его внимательный взгляд, когда проходила мимо.

– Бонни.

– Валери, – ответила Бонни, хотя в любой другой день назвала бы ее Вал, чтобы позлить. На этом их встреча и закончилась.

Бонни догадывалась: сигнал, поданный посредством имен – Вал/Валери, – слаб и неоднозначен, и не очень надеялась, что он дойдет до брокерши, однако попытаться стоило. По ее мнению, надо было быть начеку и хвататься за любую возможность.

– Как я понимаю, она тебе не очень-то хорошая подруга. – Бонни кивнула, подтверждая его предположение. – И ты придумывала, как бы сделать так, чтобы ее подстрелили. – Бонни энергично замотала головой, возражая ему. – А мне нравится ход твоих мыслей, Бонни.

Бонни повернулась и удивленно уставилась на него, а потом вспомнила, как он узнал ее имя – спасибо тебе большое, Вал, – и решила, что чем больше сведений о нем у нее будет, тем… тем больше информации у нее будет.

– А как вас зовут?

– Кэл.

– Просто Кэл, и все, без фамилии?

Услышав, что позади них хлопнула дверь, он обернулся. Что до Бонни, то его крепкая хватка помешала ей последовать его примеру. Поэтому она не поняла, вошел кто-то в офис или вышел из него, идет кто-то вслед за ними или прочь от них.

– Без фамилии. Шевелись.

– Это ваше первое ограбление банка, не так ли?

– Зачем ты так говоришь?

– О, я не хотела вас обидеть, но у вас не очень-то получается. – Кэл повернулся к ней, и она смогла разглядеть его глаза. Они были потрясающего цвета – темно-зеленые с примесью золотисто-коричневого, – не очень широко расставленными, в общем, это были красивые глаза вора. – На первом этаже нет денег. Никакой наличности. Одни бланки, заявления, немного чеков и много… – Она резко замолчала, почувствовав, как дуло пистолета ткнулось ей в ребра. Две молодые кассирши вышли из отдела кадров. Оживленно болтая и радуясь жизни, они улыбнулись Бонни и Кэлу и поспешили по своим делам.

– Осторожно, – предупредил он. Каким-то образом ему удалось произнести это слово так, что оно прозвучало угрожающе.

Через пару минут еще кто-то вышел из другого кабинета и оказался у них на пути. Потом еще кто-то. Потом еще. Они улыбались и заговаривали, если были знакомы с Бонни, – все это выглядело так, будто для полиции рассыпаются хлебные крошки, как в сказке, – а потом неожиданно она вспомнила, почему так редко ходила этой дорогой.

– Бонни.

– О черт, привет, Кевин, – поприветствовала его Бонни примерно в той же манере, в какой Сайнфелд приветствовал Ньюмана[4].

Кевин был высоким и таким тощим, что воротник его рубашки отставал от шеи на целый дюйм. У него были карие глаза и неаккуратно подстриженные короткие темные волосы. Бонни даже немного смутилась, когда вспомнила, что когда-то у них был очень непродолжительный роман, без секса, слава богу, и подпитывалась эта связь жалостью. Большая ошибка. И Кевин был женат. Машинально Бонни попятилась, чтобы оказаться подальше от него, и уперлась спиной в грабителя. Она понимала, что и от грабителя надо держаться подальше, но из них двоих, если честно, Кевин был страшнее.

– Рад видеть тебя, Бонни. Как поживаешь? Что привело тебя в наши края? – Бонни живо представила, как он смакует свой будущий обед – ее, – и с его огромных, будто у волка, клыков капает слюна.

– Замечательно. Я показываю наш банк своему близкому другу Кэлу.

– Ясно. Отлично. Привет. – Кевин протянул руку грабителю. – Кевин МакНалли. Приятно познакомиться.

Бонни затаила дыхание, не зная, как тот поступит. Но потом сообразила: раз он держит ее за правую руку левой рукой, значит, пистолет у него в правой. И здороваться нужно правой. Однако каким-то образом грабитель справился с задачей, и когда он обхватил сильной, натруженной ладонью с длинными пальцами мягкую лапку Кевина, пригодную только для перекладывания бумаг, его рука была пуста.

В голове Бонни тут же пронеслось несколько эффектных вариантов побега – броситься к лестнице, забежать в какой-нибудь кабинет с телефоном, – однако все они имели один и тот же недостаток: в коридоре было слишком много народу.

– Как дела? – спросил Кэл радушно, будто встретил давнего приятеля, тряся руку Кевина.

– Я не расслышал вашу фамилию.

– Он ее не называл. – Бонни решила принять участие в разговоре, чтобы помочь грабителю выкрутиться. Она знала, что преступникам нужна альтернатива. А вот когда они чувствуют себя загнанными в угол или припертыми к стенке, тогда могут начаться крупные неприятности. – Можешь не называть, Кэл, но если назовешь, приготовься сгинуть в ворохе рекламных листовок по кредитам и заявлений на открытие кредитных карт. – Бонни пришлось перейти на «ты» – ведь для Кевина Кэл как-никак ее друг, – однако это получилось у нее на удивление легко.

Бонни посмотрела на Кэла и поймала его озадаченный и даже слегка любопытный взгляд. Прошла секунда, прежде чем он вяло пожал плечами и сказал:

– Так я уже и так в списке для рассылки.

– Точно. Я и забыла. – Стараясь не делать лишних жестов, чтобы не привлекать к себе внимания, Бонни спрятала руки за спину. – Мы любим наших потенциальных клиентов, но еще сильнее мы любим тех, кто уже… стал… чем-то большим. – Она почувствовала под рукой джинсовую ткань и долю секунды ощупывала ногу под ней… во всяком случае, она надеялась, что это нога! В следующее мгновение она сжала руки в кулаки и убрала их из-за спины. – Все, нам пора. Пока, Кевин.

– Рад был увидеть тебя, Бон. Не будь со мной такой чужой.

Кэл едва не бежал, чтобы догнать ее.

– Эй! Эй! Притормози. Я не позволю ему укусить тебя.

– Потому что сам собираешься укусить меня? Если укусишь меня, можешь сразу пристрелить и покончить со всем этим – ведь я знаю, мерзавец, из-за чего идут на изнасилование.

– Изнасилование?

– Из-за стремления властвовать, из-за унижений и из-за… маленьких, крохотных членов, но ты не дождешься от меня желаемой реакции. Что бы я ни почувствовала, я все равно тебе ничего не покажу. И… и пистолет, между прочим, больше меня не пугает. В нем только пять или шесть пуль, и когда они закончатся – а они закончатся, – тебе конец. Я дам показания…

Примечания

1

В нашем понимании это учитель группы продленного дня. – Здесь и далее примечания перев.

2

Кольцо со встроенным жидким кристаллом, который изменяет цвет в зависимости от температуры тела. По этому цвету можно определить настроение человека.

3

Клаудия Джонсон, жена тридцать шестого президента США Линдона Джонсона.

4

Живущие по соседству, но враждебно настроенные друг к другу персонажи телевизионного сериала «Сайнфелд».

Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.