Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Через пустыню

ModernLib.Net / Исторические приключения / Май Карл / Через пустыню - Чтение (стр. 22)
Автор: Май Карл
Жанр: Исторические приключения

 

 


Мы же еще ждем героя, который должен успокоить и прекратить тот «крик в горах», о котором рассказывает ваша Книга. И я говорю тебе, что такой герой еще придет. Не русским он будет, не англичанином, не турком, эксплуатирующим нас, и не персом, так вежливо обманывающим нас. Когда-то мы подумали, что им может стать Бонапарт, великий шах французов; но теперь мы знаем, что лев не должен ожидать помощи от льва, так как их владения различны. Слышал ли ты когда-нибудь, что вынесли езиды?

— Да.

— Мы жили в мире и согласии в стране Синджар, но нас изгнали. Это случилось весной. Река вышла из берегов и снесла мосты. Там лежат наши старики, наши жены и дети — ниже Мосула, в речном русле. Они были унесены бушующим потоком или убиты, словно дикие звери, а на городских крышах стояли жители Мосула и радовались этой бойне. Выжившие не знали, куда им приклонить голову. Они пошли в горы Маклуб, в Бохтан, Шайхан, Мисури, в Сирию и даже дошли до русских степей. Там они нашли родину, там они работают, и если ты увидишь их жилища, их одежду, их сады и поля, то ты обрадуешься, так как там царят усердие, порядок и чистота, тогда как вокруг ты найдешь только грязь и лень. Но это привлекает других, и, если им нужны деньги и люди, они нападают на нас и убивают нас и наше счастье. Через три дня мы отмечаем праздник нашего величайшего святого. Уже много лет мы не могли его отпраздновать, потому что паломники на пути к шейху Ади рисковали бы жизнью. Правда, в этом году наши враги, кажется, собираются сохранять спокойствие, и мы, таким образом, после долгого перерыва сможем снова почтить нашего святого. Ты прибыл вовремя. Правда, на наши праздники мы совершенно не допускаем чужих, однако ты был благодетелем моих людей и будешь желанным гостем.

Ничего не было для меня приятнее этого приглашения, так как оно давало мне возможность познакомиться с нравами и обычаями загадочных поклонников дьявола, этих риджуль-эш-шайтан, или халк-шайтанюн. О них так скверно отзывались, однако они явились мне в куда более благоприятном свете. Мне очень хотелось узнать о них побольше.

— Спасибо за твое дружеское приглашение, — ответил я. — Я весьма охотно пожил бы у тебя, но у меня есть причина, требующая, чтобы мы поскорее оставили Баадри.

— Я знаю вашу цель, — ответил он. — Даже помня о ней, ты можешь участвовать в нашем празднике.

— Ты знаешь, куда мы направляемся?

— Да. Вы направляетесь к Амаду эль-Гандуру, сыну шейха Мохаммеда Эмина. Он находится в Амадии.

— Откуда ты это знаешь?

— От тех троих людей, которых ты спас. Однако теперь вы не сможете его освободить.

— Почему?

— Повелитель Мосула, кажется, весьма опасается вторжения восточных курдов и направил много солдат в Амадию. Некоторые из них уже прибыли туда.

— Сколько?

— Два юзбаши с двумя сотнями человек из шестого пехотного полка анатолийской армии, что стоит в Диярбакыре, и три юзбаши с тремя сотнями из третьего пехотного полка иракской армии, квартирующего в Киркуке. Итого: пятьсот человек, которыми командует бимбаши.

— Амадия ведь расположена в двенадцати часах пути отсюда?

— Да, однако дороги такие плохие, что ты не проедешь и за день. Обычно ночуют в Чальки или Спавдаре и только утром отправляются через крутые и труднодоступные горы Гара, за которыми среди равнины поднимается скалистый конус Амадии.

— Что за войска стоят в Мосуле?

— Части второго драгунского и четвертого пехотного полков иракской армии. Они также выступят из города. Один отряд должен отправиться против бедуинов, а другой — в наши горы, в направлении Амадии.

— Сколько в этих отрядах воинов?

— Тысяча человек под командованием миралая, при нем находится еще алай-эмини, полковой квартирмейстер. Этого миралая я знаю — его зовут Омар Амед. Он убил жену и обоих сыновей езидского святого Камека.

— Ты знаешь, где у них сборный пункт?

— Войска, отправленные против бедуинов, скрываются в развалинах Куфьюнджика. От разведчиков я узнал, что уже послезавтра они выступят в поход. Остальные войска последуют за ними позднее.

— Думаю, что твои разведчики ввели тебя в заблуждение.

— Почему?

— Ты действительно полагаешь, что губернатор Мосула прикажет войскам так далеко уйти от Диярбакыра, чтобы послать их против восточных курдов? Не намного ли ближе Сулеймания, где расположен второй пехотный полк иракской армии? И не преобладают ли в третьем, киркукском, полку курды? Ты думаешь, что он совершит такую ошибку, направив триста солдат этого полка против собственного племени?

Он задумался, а потом сказал:

— Твоя речь умна, но я ее не понимаю.

— Есть ли у войск, сосредоточенных в Куфьюнджике, пушки?

— Нет.

— Если задуман поход по равнине, то, разумеется, берут с собой пушки. Отряд, не имеющий при себе артиллерии, явно направляется в горы.

— Тогда мои разведчики что-то напутали. Значит, люди, которые скрываются в развалинах, не против бедуинов, а против Амадии.

— Они должны выступить уже послезавтра! Тогда они прибудут сюда как раз в день вашего великого праздника!

— Эмир, что же делать? — Он произнес это очень испуганным тоном.

Я продолжал:

— Заметь, что ни с юга, ни с севера долина Шейх-Ади для войск недоступна. Пройти можно только с востока или с запада. На западе, под Мосулом, в десяти часах пути отсюда, собирается тысяча человек, а на востоке, в двенадцати часах пути, в Амадии, соединяются еще пятьсот. Долина Шейх-Ади будет заблокирована, и оттуда не будет выхода.

— Господин, это лишь предположение?

— Ты и в самом деле веришь, что пятисот человек достаточно для вторжения в область курдов-бервари, в Бохтан, Тияри, Хал, Хакяри, Кариту, Тура-Гару, Баз и Ширван? Тамошние курды смогли бы уже на третий день выставить против врага шесть тысяч бойцов.

— Ты прав, эмир. Войска нацелены на нас!

— Теперь, когда ты поверил в мое предположение, то я могу еще добавить, что мне известно из собственных уст губернатора, что он хочет напасть на вас в Шейх-Ади.

— В самом деле?

— Слушай!

Я передал ему ту часть моей беседы с губернатором, которая позволила мне сделать свои заключения. Когда я окончил, он поднялся и несколько раз прошелся по комнате. Потом он подал мне руку.

— Благодарю тебя, ты спас нас всех! Если бы неожиданно напали пятнадцать сотен солдат, мы бы погибли. Теперь я буду готов их встретить, если они действительно придут. Губернатор умышленно усыпил нашу бдительность, чтобы завлечь паломников в Шейх-Ади. Он очень хитро задумал, однако не учел, что мыши, которых он хотел поймать, столь многочисленны, что смогут разорвать кошку. Окажи мне милость, никому не рассказывай, о чем мы говорили, и позволь мне на несколько минут удалиться.

Он вышел.

— Как он тебе нравится, эмир? — спросил Мохаммед Эмин.

— Так же, как и тебе!

— И это должен быть мард-эш-шайтан, поклонник дьявола? — спросил Халеф. — Я представлял себе езида с пастью волка, глазами тигра и когтями вампира!

— Ты и теперь все еще веришь, что езиды лишат тебя небесного блаженства? — смеясь, спросил я его.

— Подожди, сиди! Я слышал, что дьявол часто принимает очень привлекательный облик, чтобы тем надежнее обмануть верующих.

В этот момент дверь открылась, и вошел человек весьма необычного вида. Одежда его была чисто белой и снежнобелыми были волосы, спадавшие ему на спину длинными кудрявыми прядями. Лет ему было около восьмидесяти; щеки его обвисли, а глаза глубоко запали, но взгляд был смелым и острым, а движения (хотя бы в те мгновения, когда он входил и закрывал дверь) были легкими и проворными.

Иссиня-черная и тяжелая окладистая борода спускалась ниже пояса. Она удивительнейшим образом контрастировала со сверкающим снегом волос на голове. Он поклонился нам и приветствовал полнозвучным голосом:

— Да не погаснет никогда ваше солнце! — А потом добавил: — Вы понимаете по-курдски?

Этот последний вопрос был задан на курдском диалекте курманджи, и, когда я невольно помедлил с ответом, он повторил вопрос на диалекте заза. Оба названных диалекта — самые распространенные в курдском языке, которого я тогда еще не знал. Поэтому я не понимал слова, догадываясь, конечно, об их смысле, и ответил по-турецки:

— Мы тебя не понимаем. Пожалуйста, говори по-турецки!

При этом я поднялся, уступая свое место, как того требовали приличия. Он схватил мою руку и спросил:

— Ты немец?

— Да.

— Позволь обнять тебя!

Он прижал меня к себе, однако не занял предложенного места, а опустился туда, где прежде сидел бей.

— Меня зовут Камек, — начал он. — Али-бей послал меня к вам.

— Камек? Бей уже говорил о тебе.

— В связи с чем он меня упоминал?

— Тебе будет больно, когда ты услышишь это.

— Боль? У Камека никогда не бывает боли. Всю боль, на которую способно человеческое сердце, я пережил в один-единственный час. Какое же еще страдание может быть для меня?

— Али-бей сказал, что ты знаешь миралая Омара Амеда.

Ни одна складка не дрогнула на его лице, а голос звучал по-прежнему спокойно:

— Я-то его знаю, а вот он меня — нет. Он убил мою жену и моих детей. Что с ним?

— Прости! Али-бей скажет это тебе сам.

— Я знаю, что вы не должны говорить; однако у Али-бея нет никаких тайн от меня. Он сообщил мне все, что ты сказал ему о намерениях турок. Ты действительно полагаешь, что они придут помешать нашему празднику?

— Я верю в это.

— Они найдут нас подготовленными лучше, чем тогда, когда погибла моя душа. Есть у тебя жена, дети?

— Нет.

— Тогда ты не сможешь осознать, что я одновременно и жив, и давно умер. Но ты должен узнать про это. Слышал ли ты про Телль-Афар?

— Да.

— Ты был там?

— Нет, я только читал о нем.

— Где?

— В описаниях этой страны и… Ты же пир, знаменитый езидский святой, следовательно, ты знаком с христианским Священным писанием?

— У меня есть его часть на турецком языке, называемая Ветхим заветом.

— Ну, тогда ты читал книгу пророка Исайи?

— Я знаю ее. Джезайя — первый из шестнадцати пророков.

— Так справься в этой книге, в главе тридцать седьмой. Двенадцатый стих там гласит: «Боги народов, которых разорили отцы мои, спасли ли их Гозан и Харан и Рецеф, и сынов Едена, что в Фалассаре». Этот Фалассар и есть Телль-Афар.

Он удивленно посмотрел на меня.

— Так вы знаете из своей Священной книги города нашей страны, которые существовали уже тысячи лет назад?

— Да, это так.

— Ваша Священная книга величием превосходит Коран. Но слушай! Я жил в Миркане, у подножия Джебель-Синджар, когда на нас напали турки. Я бежал с женой и двумя сыновьями в Телль-Афар. Это все же укрепленный город, и у меня там был друг, приютивший нас и спрятавший у себя. Однако и туда ворвались неистовые, чтобы убить всех езидов, искавших защиты в городе. Мое убежище было раскрыто, и моего друга расстреляли за его сострадание к нам. Меня связали и вместе с женой и детьми вывели из города. Там горели костры, в которых мы должны были найти смерть. Там лилась кровь истязаемых. Один мюльазим проколол мне ножом щеки. Вот здесь ты еще видишь шрамы. Мои сыновья были отважными юношами. Они увидели мои страдания и вцепились в мучителя. Связали и их. То же самое произошло с их матерью. Каждому сначала отрубили правую руку, а потом бросили их в костер. Жену мою тоже сожгли, а я должен был смотреть на все это. Потом мюльазим вытащил нож из кровоточащей раны на лице и медленно, очень медленно стал втыкать его мне в грудь. Когда я проснулся, была ночь и я лежал под трупами. Клинок не задел сердце, но я лежал в луже собственной крови. Один халдей утром нашел меня и спрятал в развалинах Каратепе. Прошло много недель, прежде чем я смог подняться… Волосы мои в смертный час моих близких стали белыми. Мое тело еще жило, а душа уже была мертвой. Сердце мое исчезло. На его месте бьется и пульсирует имя — имя Омара Амеда, потому что так звали того мюльазима. Теперь он миралай.

Он рассказывал однообразным, безучастным голосом, и эта монотонность трогала меня больше, чем самые пылкие призывы к мести. Рассказ звучал так монотонно, так автоматически, как будто его читал кто-то усыпленный наркозом или лунатик. Слушать его было ужасно.

— Ты хочешь отомстить? — спросил я.

— Мстить? Что такое месть? — ответил он тем же тоном. — Это злое и коварное деяние. Я покараю миралая, но тогда мое тело отправится туда, куда ему покажет путь душа… Вы будете у нас, на нашем празднике?

— Этого мы еще не знаем.

— Оставайтесь! Если вы уйдете, ваши намерения не увенчаются успехом; если останетесь — можете надеяться, что они осуществятся, потому что вам больше не встретится ни один турок, а езиды легко смогут поддержать вас.

Теперь он говорил совсем другим тоном, а глаза его оживились.

— Наше присутствие, возможно, только помешало бы вашему празднику, — сказал я с надеждой узнать кое-что дополнительное о его секте.

Он медленно покачал головой.

— Ты веришь в сказку или скорее в ложь, которую о нас рассказывают? Сравни нас с другими, и ты найдешь порядочность и чистоту. Чистота — это то, к чему мы стремимся: чистота тела и чистота духа, чистота речи и чистота учения. Чиста вода и чист огонь. Поэтому мы любим воду и крестимся ею. Поэтому почитаем мы свет как символ чистого Бога, о котором говорит и ваша Священная книга, утверждающая, что он живет в сиянии. Вы очищаетесь священной водой, а мы очищаемся освященным огнем. Мы погружаем руку в пламя и благословляем ею свое чело, как вы это делаете с водой. Вы говорите, что Азерат Есау, по-вашему Иисус, был на земле и когда-нибудь возвратится снова. Мы точно так же знаем, что он когда-то ходил среди людей, и верим, что он вернется, чтобы открыть нам врата небесные. Вы почитаете Спасителя, жившего на земле. Мы почитаем Спасителя, который когда-нибудь придет. Мы знаем, что когда-то он был человеком, но мы не знаем, когда он придет снова, а поэтому мы делаем то, что он наказал своим ученикам, когда нашел их спящими в Гефсиманском саду: «Бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение!» Поэтому у нас есть символ бдительности — петух. Разве у вас не так же? Мне приходилось слышать, что христиане на крышах своих домов и на храмах часто прилаживают петуха, сделанного из жести и покрытого позолотой. Вы берете жестяного петуха, а мы живого. И поэтому нас можно называть идолопоклонниками, плохими людьми? Ваши жрецы мудрее, а ваши люди лучше. У нас было бы учение получше, если бы наши жрецы были помудрее. Я единственный среди старых езидов, читавший вашу Священную книгу и умеющий писать, и поэтому я рассказываю тебе то, что никто не расскажет.

— Почему вы не пригласите жрецов, которые обучат вас?

— Потому что мы не хотим участвовать в ваших разногласиях. Учение христиан расколото. Когда вы сможете нам сказать, что стали едины, вы будете нам желанны. Когда христиане из западных стран посылают нам учителей, каждый из которых учит иному, то они сами себе наносят большой вред. Иисус говорит в вашей Священной книге: «Я есть путь, и правда, и жизнь». Почему же у людей с запада так много путей, так много истин, когда есть только один путь, который и есть сама жизнь? Поэтому мы не спорим о Спасителе, который уже был здесь, но содержим себя в чистоте и ждем грядущего Мессию.

В комнату опять вошел Али-бей, и это было мне, честно сказать, очень приятно. Моя любознательность к поклонникам дьявола поставила меня в довольно затруднительное положение по отношению к этому простому курду. Упреки в расколе веры вынудили меня замолчать. Пир поднялся и протянул мне руку.

— Да пребудет Аллах с тобой и со мной! Я пойду путем, которым должен идти, но мы встретимся!

Он и другим присутствующим подал руку и покинул нас. Али-бей кивнул ему вслед и сказал:

— Пир — мудрейший среди езидов; с ним никто не сравнится. Он побывал в Персистане и в Индии; он был в Иерусалиме и в Стамбуле. Он все видел, все изучал и даженаписал книгу.

— Книгу? — спросил я удивленно.

— Он — единственный, кто умеет грамотно писать. Он желает, чтобы наш народ когда-нибудь стал таким же умным и благонравным, как люди западных стран, а этому мы могли обучаться только по книгам франков. Чтобы когда-нибудь такие книги могли появиться на нашем языке, он записал много сотен слов нашего наречия и составил из этих слов целую книгу.

— Это было бы превосходно! Где хранится эта книга?

— В его жилище.

— А где его жилище?

— В моем доме. Пир Камек — святой. Он странствует по всей стране, и повсюду его принимают с большой радостью. Весь Курдистан — его жилище, но его родина — у меня.

— Ты думаешь, когда-нибудь он покажет мне свою книгу?

— Он сделает это весьма охотно.

— Я сейчас же попрошу его об этом! Куда он ушел?

— Успокойся! Ты его не найдешь. Тем не менее ты получишь книгу. Однако прежде обещай мне, что вы останетесь!

— Ты полагаешь, что мы должны отложить свою поездку в Амадию?

— Да. Здесь были трое из Калони. Они принадлежат к роду бадинан из племени мисури. Они ловки, храбры, умны и надежны. Я послал их в Амадию собрать сведения о турках. Одновременно они попытаются найти Амада эль-Гандура. Это я им поручил особо. Пока они не передадут собранные сведения, вы можете позволить себе остаться у нас!

Мы очень охотно согласились с этим его доводом. Алибей от радости еще раз обнял нас, когда мы ему сообщили об этом, и попросил:

— Теперь пойдемте со мной — вы увидите мою жену!

Я удивился такому приглашению, однако позднее узнал, что у езидов не такие строгие правила в отношении женщин, как это принято у мусульман. Они ведут патриархальный образ жизни, и нигде на Востоке я так не вспоминал о немецкой семейной жизни, как у езидов. Конечно, обычные люди не обладают такой ясностью религиозных взглядов, как пир Камек, но, сравнив их с двуличными греками, безнравственными торгашами-армянами, мстительными арабами, ленивыми турками, лицемерными персами и разбойными курдами, я научился уважать «поклонников дьявола», понапрасну столь дурно ославленных. Их культ представляет собой объединение различных черт халдейства, ислама и христианства, но нигде христианство не могло бы найти столь плодородную почву, как у езидов, если бы набожные посланцы Христа сумели хоть немного посчитаться с нравами и обычаями езидов.

Снаружи, перед домом, возле своего осла, сидел ротный писарь. Оба ужинали: осел ячменем, башибузук сухим синджарским инжиром, множество связок которого лежало перед ним. Жуя, он рассказывал о своих геройских деяниях многочисленной толпе, собравшейся перед ним. Халеф присоединился к писарю, а мы втроем пошли в ту часть дома, которая служила жильем повелительнице.

Она оказалась совсем юной и держала на руках маленького мальчика. Ее красивые черные волосы были заплетены во множество длинных, свободно свисающих кос, а несколько золотых украшений сверкало на лбу.

— Добро пожаловать, господа! — сказала она просто и протянула нам правую руку.

Али-бей назвал нам ее имя, а потом хозяйке — наши. К сожалению, ее имя выпало у меня из памяти. Я взял у нее с рук мальчика и поцеловал его. Мне показалось, она была этим довольна. Маленький бей оказался, разумеется, славным пареньком, содержавшимся в идеальной чистоте и совершенно непохожим на тех пузатых, рано взрослеющих восточных детей, которых особенно часто встречаешь у турок.

Али-бей спросил меня, где бы мы хотели есть: в своих комнатах или здесь, в женских покоях, и я сейчас же выбрал последнее. Маленькому поклоннику дьявола очень нравилось у меня; он забавно смотрел на меня своими темными глазками; дергал меня за бороду, болтал от удовольствия ручками и ножками, а иногда лепетал какое-то словечко, которого ни я, ни он не понимали. В отношении курдского языка мы стояли на одной ступеньке развития, а поэтому я не отдавал малыша и во время трапезы, за что его мать вознаградила меня тем, что предлагала самые лакомые кусочки, а после еды показала мне свой сад.

Больше всего мне понравился курш, блюдо из протомленных в печи сливок, политых сахаром и медом, а в саду — то чудесное огненноцветное дерево, цветки у которого расположены один к другому и которое арабы называют «бинт эль-онсул» («дочь консула»).

Через некоторое время за мной зашел Али-бей. Он хотел показать отведенную мне комнату. Они находилась наверху, так что, поднимаясь, я насладился великолепнейшим видом, открывшимся передо мной. Войдя в комнату, я заметил на низком столике толстую тетрадь.

— Книга пира, — пояснил Али-бей, отвечая на мой любопытный взгляд.

Моментально я схватил ее и улегся на диван. Бей, улыбнувшись, вышел, не желая мешать мне в изучении сокровища. Исписанная арабскими буквами тетрадь содержала значительное собрание слов и речевых оборотов на многих курдских диалектах. Скоро я заметил, что мне будет не очень трудно понять курдский язык, если только удастся уяснить себе фонетическое значение букв. Здесь была важна практика, и я решил как можно лучше использовать в этом отношении свое пребывание у езидов.

Тем временем сгустились сумерки, и внизу, у ручья, куда по воду пришли девушки, а несколько парней помогали им, раздалось пение. В свободном переводе эта песня могла бы звучать так:


Идет христианка к ручью за водой.

Украдкой вздыхаю, таясь за спиной.

На щечке ей родинку б поцеловать,

А после — хоть к русским в оковах шагать.


Это было во всех отношениях прекрасное пение, какого обычно не услышать на Востоке. Я прислушался, но песня, к сожалению, остановилась на одной этой строфе, и я поднялся, чтобы выйти наружу, где шла оживленная жизнь: постоянно прибывали паломники, и одна палатка вырастала подле другой. Было заметно приближение великого праздника. Спустившись вниз, я увидел прямо перед дверью столпившихся людей вокруг громко рассказывавшего ротного писаря.

— Я сражался уже под Сайдой, — хвалился он, — а потом на Крите, где мы победили мятежников. После я дрался в Бейруте под началом знаменитого Мустафы Нури-паши, чья храбрая душа обитает теперь в раю. Тогда у меня еще был нос, а его я потерял в Сербии, куда мне пришлось отправиться с Шекиб-эфенди, когда Кямиль-паша изгнал Михаила Обреновича [136].

Бравый башибузук, кажется, совсем уже не помнил, в каких обстоятельствах он лишился своего носа.

Он продолжал:

— Меня настигли за Бухарестом. Однако я защищался храбро. Уже более двадцати врагов лежали замертво на земле, но тут кто-то взмахнул саблей. Собственно говоря, удар должен был разрубить мне голову, но я отступил, и сабля попала мне по но…

В этот момент в непосредственной близости раздался крик, какого я еще никогда не слышал за всю свою жизнь. Казалось, будто за высоким, резким свистком паровой трубы последовало ворчание индюка, а потом к нему присоединился многоголосый постанывающий скулеж, который слышится, когда орган затихает под порывами ветра. Собравшиеся испуганно, с застывшими взглядами разыскивали существо, издававшее эти первобытные загадочные звуки, но Ифра спокойно сказал:

— Чему вы удивляетесь? Это же мой осел! Он не выносит темноты и кричит всю ночь напролет, пока снова не станет светло.

Хм! Если это так, то упомянутый осел был просто чудовищным созданием! Его голос мог пробудить мертвеца! Кто же ночью подумает о сне, об отдыхе, когда придется слушать музыкальные экспромты этой четвероногой Женни Линд [137], кому в легкие, кажется, вставлен дискант-тромбон, в глотку — волынка, а в гортань — язычки и клапаны сотен кларнетов.

Впрочем, я уже в третий раз слушал рассказ про писарский нос. Казалось, что Ифра никогда не доводит его до конца.

— Значит, скотина кричит так целую ночь? — спросил кто-то.

— Целую ночь, — подтвердил Ифра с преданностью мученика за веру. — Каждые две минуты.

— Отучи его!

— Как?

— Не знаю!

— Тогда сохрани свой совет для себя самого! Я все испробовал: побои, голод и жажду. Тщетно! Я говорил с ним и серьезно, и любезно. Он смотрит на меня, спокойно прислушивается, качает головой и… кричит по-прежнему.

— Это же удивительно. Он тебя понимает, но у него нет никакого желания сделать тебе приятное.

— Да, я тоже очень часто слышал, что животные понимают людей, так как иногда в них поселяются души покойников, осужденные таким образом искупать свои грехи. Парень, посаженный в этого осла, был, видно, прежде глухим, но уж никак не безгласным.

— Ты должен попытаться как-нибудь узнать, к какому племени он принадлежал. На каком языке ты говоришь с ослом?

— На турецком.

— А если это душа перса, араба, а то и вовсе гяура, не понимающего по-турецки?

— Аллах акбар, а ведь верно! Об этом я и не подумал.

— Почему осел постоянно качает головой, когда ты с ним говоришь? Он не понимает по-турецки. Поговори с ним на других языках!

— Найду ли я подходящий? Буду просить моего эмира. Хаджи Халеф Омар сказал мне, что он умеет говорить на языках всех народов. Возможно, он дознается, где раньше жил дух моего осла. Солиман тоже понимал всех животных.

— Есть и другие, кто понимает. Знаешь рассказ о богаче, сыновья которого говорили даже с камнем?

— Нет.

— Так я вам расскажу! Дэ вахта бени. Исраиль меру ки дав лет лю…

— Стой! — прервал его Ифра. — На каком языке ты говоришь?

— На нашем курманджи.

— Я не понимаю этот язык. Рассказывай по-турецки.

— С тобой происходит то же самое, что и с духом твоего осла, который тоже понимает только свой язык. Но как я могу курдскую историю рассказывать по-турецки? Она зазвучит совсем по-другому!

— Попробуй!

— Посмотрим! Итак, во времена детей Израиля жил один богач. Жил-жил и умер. После себя он оставил своих сыновей, большое богатство и дом…

Его прервали. Ослу, кажется, наскучил рассказ: он ведь не понимал по-турецки. Он раскрыл пасть, издал двойную трель, которую можно было сравнить разве что с совместным звучанием горна и дырявой тубы. В этот самый момент сквозь толпу протолкался человек, вошел в дом и здесь, в прихожей, заметил меня.

— Эмир, верно ли, что ты прибыл? Я услышал об этом только сейчас, так как был в горах. Как я рад! Позволь поприветствовать тебя.

Это был Селек. Он взял мою руку и поцеловал ее. Этот способ проявления своего уважения обычен для езидов.

— Где Пали и Мелаф? — спросил я его.

— Они встретили пира Камека и отправились с ним в Мосул. Я прибыл с посланием к Али-бею. Увижу ли я тебя после того, как передам это послание?

— Я только что хотел зайти к бею. Может быть, в этом послании содержится тайна?

— Возможно, но тебе разрешается ее услышать. Пойдем, эмир!

Мы вошли в женские покои, где находился бей. Казалось, что вход разрешен каждому. Халеф также находился там. Бравый хаджи уже опять ел.

— Господин, — сказал Селек, — я был в горах выше Бозана и хочу тебе кое-что сообщить.

— Говори!

— Нам никто не помешает?

— Нет.

— Мы полагали, что владыка Мосула хотел разместить пятьсот турок в Амадии для защиты от курдов, однако это неверно. Двести человек из Диярбакыра прошли через Урмели и спрятались в лесах Тура-Тары.

— Кто это сказал?

Один дровосек из Мангайша, которого я встретил. Он шел вниз, в Кана-Куйюнли, где находится один из его плотов. Значит, и триста человек из Киркука идут не в Амадию. Они прошли через Алтынкепрю в Гирда-Сор и Эрбиль, а теперь стоят выше Мир-Маттея на реке Хазир.

— Кто это сказал?

— Один курд-зибар, который шел вдоль канала через Бозан в Дохук.

— Зибар — люди, внушающие доверие. Они никогда не лгут и ненавидят турок. Я верю тому, что сказали оба этих человека. Ты знаешь долину Идиз на Гомель-Су, вверх и в сторону от Калони?

— Только немногие знают ее, но я часто там бывал.

— Можно ли перегнать отсюда лошадей и скот, чтобы спрятать их там?

— Кто хорошо знает лес, тому это удастся.

— Много ли понадобится времени, чтобы отправить туда наших женщин и детей, наш скот?

— Каких-нибудь полдня. Надо пройти через Шейх-Ади, подняться позади гробницы святого по узкой лощине, и ни один турок не заметит, что мы делаем.

— Ты — лучший знаток этих мест. Я еще поговорю с тобой, однако до этого разговора молчи. Я хотел попросить тебя побыть здесь с эмиром, однако ты, пожалуй, понадобишься в другом месте.

— Могу я послать к нему своего сына?

— Сделай это!

— Он говорит по-курдски? — спросил я.

— Он понимает курманджи и заза.

— Тогда пошли его ко мне. Я буду очень рад ему!

Селек ушел, а тем временем приготовили трапезу. Так как гостеприимство езидов выше всяческих похвал — в ней участвовали человек двадцать, а в честь меня и Мохаммеда Эмина пригласили музыкантов. Капелла состояла из трех человек, игравших на тембуре, каманче и бюлуре, трех инструментах, которые можно бы сравнить с нашими флейтой, гитарой и скрипкой. Музыка была нежной и мелодичной, я заметил, что у езидов музыкальный вкус лучше, чем у поклонников ислама.

Во время трапезы вошел сын Селека, и я удалился с ним в свою комнату, чтобы с его помощью изучать рукопись пира Камека. Кругозор молодого человека был неширок, однако он давал мне достаточно разъяснений обо всем, что я хотел от него узнать. Пир Камек был самым осведомленным среди поклонников дьявола. Только у него был достаточный опыт, только у него встретил я воззрения, меня поразившие. Все остальные были какими-то скованными, и я не мог не удивиться, что они привязаны к своим обычаям скорее по традиции, по слепой вере, чем из внутреннего убеждения. Таинственным в их религии было то, от чего они воздерживались, как вообще Восток больше склоняется к темному, таинственному, чем к ясно и открыто лежащему на поверхности.

Наша беседа то и дело прерывалась, потому что через почти регулярные промежутки длительностью в несколько минут раздавался противный, до костей пронизывающий ослиный крик, который невозможно было долго вынести. Сначала его терпели и даже высмеивали, пока в деревне еще не спало оживление, пока прибывали все новые паломники. Но когда шум наконец-то стал постепенно умолкать и люди потянулись на отдых, излишне громкие междометия осла стали прямо-таки нестерпимыми. Послышались возмущенные голоса, прежде лишь недовольно ворчавшие. Теперь они быстро перешли в громкую ругань.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25