Синдром паники в городе огней

Я точно помню момент, когда решилась моя судьба. Был январский вечер. Бухарест стоял под снегом, зима до некоторой степени внесла чистоту в воздух, под снегом предметы вдруг похорошели, и где-то рядом витала идея чуда. Мы с Йошкой играли в кости. Не помню, я шел на выигрыш или на проигрыш, когда зазвонил телефон. Раду Думитру звонил из Парижа. «Привет, Йошка, я вот тут в кабинете мадам Аннетт Лаборе… Не хочешь поехать в Париж?» Аннетт Лаборе, эту деталь мне предстояло узнать после, занималась «Европейским фондом интеллектуальной взаимопомощи». Среди прочего, фонд предоставлял небольшие стипендии (так около пяти тысяч франков) интеллектуалам и писателям из Восточной Европы, чтобы помочь им с поездками на Запад, особенно в Париж. Раду Думитру, который уже воспользовался этой помощью, сейчас предлагалось порекомендовать еще двух румынских авторов.

«Я тебя порекомендовал мадам Лаборе, – говорил по телефону Раду Думитру. – Тебя я назвал и хочу порекомендовать еще кого-нибудь». «Да вот Матея порекомендуй, – сказал Йошка, одной рукой держа трубку, а другой бросая кости». «Он там, у тебя? – спросил Раду Думитру. – Передавай ему привет». «Тут он, – отвечал Йошка, – только что выбросил "6–6”. Слышишь?» И Йошка поднес трубку к коробке для игральных костей, чтобы Раду Думитру на сто процентов уверился в том, что мы на баррикадах и играем в кости, и чтобы в Париже лучше был слышен стук, с каким кости бросались в Бухаресте.

Показываю паспорт Раду Думитру и напоминаю ему про этот эпизод. Он смотрит на меня с выражением радости, как будто выиграл партию, которая была абсолютно провальная. Но прежде чем что-то сказать и пока я еще не успел разговориться, он выдергивает телефон из розетки. Неужели он правда боится жучков? Может, они просто у нас в мозгах, жучки? Страх насадил нам жучков в каждую нашу клеточку, в каждый атом. Нас всех следовало бы арестовать за то, что мы на самом деле думаем. Но разве мы уже не арестанты, давным-давно, все, в этой стране?

В день моего отъезда приезжает из Рэдэуци отец, проводить меня на вокзал. Мы особенно не разговариваем, он только повторяет несколько раз: «Береги себя». Радуется, что я еду, но и беспокоится за меня. Дает мне золотые наручные часы, имея в виду, что при надобности я смогу их продать. Передает золотую цепочку от мамы, чтобы я носил ее на шее и в случае чего… В жизни на мне не было столько золота.

Сажусь в поезд, на котором написано «Бухарест – Будапешт». Все кажется мне нереальным. Но чувства, что мне удалось выехать из страны, пока нет. Я уверен, что меня задержат на границе с Венгрией. В общем-то я в душе подготовлен к этому. В тот момент, когда полицейские или пограничники предложат мне сойти с поезда, я мысленно скажу им: «А я знал, что так и будет, и не строил себе никаких иллюзий; если вы думаете, что застали меня врасплох или что вам удалось травмировать меня психологически, вы глубоко ошибаетесь, я знал, что таков сценарий, я знал, что вы знали, что у меня на уме, и потому был прекрасно подготовлен».

Я еду вторым классом, в купе нас несколько человек. Но мне не хочется ни с кем разговаривать, я делаю вид, что сплю. Пунктиром идут многочисленные остановки поезда, ночь пролетает быстро. Ближе к границе начинается ажитация, контроль сменяется контролем. Кое-кто из тех, что делили со мной купе, сошли. Я смотрю на оставшихся, на тех, с кем я буду пересекать границу: чета стариков, вероятно, едущих в Будапешт, бесцветная женщина средних лет, тип с мордой мелкого спекулянта… Вдруг слышу, как один таможенник повышает голос, каким-то образом он обнаружил, что женщина прихватила с собой служебный пропуск. Не надо ли и мне тоже признаться, что у меня при себе билет Союза писателей? Слышу таможенника (или кто он там еще), который говорит раздельно: «Нет, вы не имеете права выезжать из страны ни с каким другим документом, кроме загранпаспорта. Может, у вас с собой еще и диплом или метрика?»

Не знаю, сколько раз я предъявлял паспорт. При этом руки не тряслись, но и жест был без вызова. Меня спрашивают, что в чемодане, отвечаю, не колеблясь: «Книги и личные вещи». «Книги? Какие такие книги?» – спрашивают. «Румынские, – отвечаю. – Романы и стихи, изданы недавно, везу в подарок». Неожиданно для меня граница проходит относительно быстро. Я ждал, что поезд блокируют там на два-три часа. Но пришлось ждать не больше часа, и вот я перевалил в Венгрию.

Я в Венгрии, я еду по Венгрии! Не арестовали меня на румыно-венгерской границе… Что вовсе не означает, что не высадят в Будапеште или, кто его знает, на границе с Австрией. Пока что остерегаюсь кричать «Победа!», пока что нету причин радоваться, я в общем-то пересекаю социалистическую страну, откуда, говорят, легче выехать, но которая все равно сама по себе тюрьма… В Будапеште у меня пересадка, жду на вокзале пару часов поезда на Вену. Сажусь в поезд, он выглядит пошикарней. Неужели австрийский? При других обстоятельствах я бы с удовольствием проехался по Будапешту, знаю, что город замечательный. Но сейчас меня интересует одно: оказаться в Австрии. Или чтобы меня арестовали на границе с Австрией, и дело с концом. Все еще возможно, говорю я себе, возможно и в плохом смысле, и в хорошем.

Въезжаем в Австрию, но ничего особенного я не чувствую. Пытаюсь сказать себе что-то значимое, например: «Радуйся, удалось, твоя жизнь с этой минуты изменится радикально, ты – в свободном мире». Бесполезно. Ни сердце не бьется сильней, ни разум не трепещет. Я просто смотрю и удивляюсь, как меняется пейзаж. По-другому обработана земля, и дома поухоженней. Технология, что тут скажешь. Не хочется ни смеяться, ни плакать. Мне как-то все равно, даже обидно. Единственное, чего я по-настоящему хочу, это позвонить домой и сказать, что я пересек границу. Вот и все. Если что меня по правде и волнует, так это тревога родителей, которые ждут от меня вестей.

Ну наконец-то прорезалось волнение, и даже очень живое, двадцать четыре часа спустя, когда – еще одна ночь в поезде – и я прибываю на Восточный вокзал города Парижа. Чувства раскрываются. Глаза, уши, обоняние, даже кожа с жадностью вбирают все, что происходит вокруг, эти подступы к Франции, которые являет собой La Gare de TEst. He нахожу в себе ни следа страха, меня не страшит ни настоящее, ни будущее. Я отдаю себе отчет в том, что прибыл в страну, которую давно люблю, в страну, которая стала для меня, особенно благодаря своей литературе и своим художникам, ментальной родиной, культурной родиной. Горю нетерпением зайти в кафе, посидеть и выпить чашечку кофе, выпить кофе в типично французском кафе, в мифическом для моего воображения месте. Но стоит мне сойти с поезда и сделать десять шагов, как я вижу впереди Дину Флэмында. Поразительно, я в Бухаресте, что ли? Бегу следом за ним, дергаю за рукав. «Дину!» «Матей!» «Как ты, Дину? Откуда? Мы, выходит, ехали одним поездом?»

Встреча с Дину в некотором смысле провиденциальная, знак судьбы. У меня практически не выдалось ни минутки почувствовать себя одиноким в Париже. «Надо бы промочить горло», – говорит Дину. Он-то не первый раз в Париже и теперь, как человек бывалый, хочет устроить мне инициацию, научить главному, что должен знать свежеприбывший, а именно – как входить в парижское кафе и как там себя вести. Итак, мы идем в вокзальное бистро. Поскольку Дину спешит – ему надо на другой вокзал, сделать пересадку на лиссабонский поезд, – мы не садимся за столик, а встаем у стойки. С безукоризненным выговором и с апломбом, которому можно позавидовать, Дину заказывает два стакана белого вина (deux blancs). Девять утра, я выпиваю стакан белого вина и чувствую, что принял боевое крещение.

Первый вопрос, который задает мне Дину, это, разумеется: «Ты как, остаешься?» «Разумеется, – отвечаю я. – А ты?» У Дину много сомнений, ему надо принять в расчет гораздо больше всякого-разного, чем мне (в Румынии у него маленькие дети). «Не знаю, – говорит он. – Погляжу…» Мы расстаемся с нелегким сердцем. Дину садится в метро, ему – на Gare de Lyon, откуда идут поезда в Португалию. Мне предстоит встреча с Мирчей Сэндулеску, фотографом-художником, с которым я не знаком, но который вроде бы приютит меня в Париже по бухарестской рекомендации.

Первые мои дни в Париже хоть кого вогнали бы в транс. Все идет как по маслу. Звоню романисту Николае Бребану, и мы встречаемся в кафе на Сен-Жермен-де-Пре. Долго беседуем о Франции, о здешних румынах, и как они разделились на лагери (политические беженцы первой волны; те, кто живет здесь не на статусе политического беженца и может ездить в Румынию; подозреваемые в шпионаже на секуритате и т. д.).

На другой день с утра иду посмотреть, как выглядит Монпарнас и, главное, его знаменитые кафе «Ротонда», «Купель», «Два маго», то есть места, где обретались Сартр, Симона де Бовуар, Модильяни… Но мне не удается выпить кофе ни в одном из них, потому что я случайно (снова случайность!) встречаю на улице Джету Димисяну, редактора из «Картя Ромыняскэ». Останавливаюсь и без всяких экивоков рапортую: «Я – Матей Вишнек, узнаете?» Мы обнимаемся. У Джеты Димисяну энергия бьет через край и сердце большое, как весь Монпарнас. Она с ходу приглашает меня на кофе и забрасывает вопросами: «Как жизнь? Ты надолго? Где остановился?» Я сразу же признаюсь ей, что хочу остаться. Я еще толком не знаю, что для этого надо, не знаю, к кому надо обращаться, но остаюсь. Может, я уеду отсюда в Америку: как это ни парадоксально, но по-английски я говорю лучше, чем по-французски… Так или иначе, обратно я не вернусь.

Джета Димисяну ведет меня к Мари-Франс Ионеско. Оттуда – на «Свободную Европу» к Монике Ловинеску. За три дня благодаря Джете я вступаю в контакт со значительной частью румынской диаспоры: Вирджил Иерунка, Санда Столожан, Паул Гома, Иоанна Андрееску, художник Кристиан Параскив… Но еще удивительнее то, что в Париже полно свежеприбывших румынских писателей. Мы видимся с Константином Абалуцэ, с Дамианом Некула… Говорят, что и Адина Кенереш тоже в Париже. То-то я так легко получил визу: Американский Конгресс снова рассматривает вопрос – давать или не давать Румынии режим наибольшего благоприятствования (что означает для Румынии право экспортировать в Америку определенные товары), так что система вдруг выпустила небольшой взвод писателей и художников, для того, вероятно, чтобы продемонстрировать «святость» принципа свободы передвижения в стране Чаушеску. Мне просто повезло: я подал документы на туристическую визу в подходящий момент.

Моника Ловинеску и Вирджил Иерунка пишут мне рекомендацию для Бюро помощи беженцам и апатридам. Я читаю его с неподдельным волнением. «Матей Вишнек не писал ни литературу по заказу, ни патриотических стихов, а его пьесы подвергались в Румынии цензуре». Получаю политическое убежище через шесть недель, как и titre de voyage, с которым могу путешествовать по всем странам мира (за исключением Румынии, само собой) под эгидой французского государства. Но у меня, как почти у всех румын, вырвавшихся, после ряда перипетий, на Запад, начинаются первые типичные для эмигранта кошмары: мне снится, что я, как дурак, решил съездить в Румынию по пустячному поводу (за какой-то забытой книгой, например) и больше не могу выехать обратно. Этот кошмар в разных вариантах повторялся потом несколько лет, даже и после падения коммунизма, даже и после того как я снова начал регулярно ездить в Румынию. Так что этот кошмар мне ведом, и я знаю, что он был у всех, кто пережил, как и я, треволнения отъезда. Бедное подсознание сглотнуло стресс, и кто бы мог подумать, что у стресса такие крепкие и сильные корни.

14

Прямота обычного дневника никому не нужна, таково было мнение мсье Камбреленга. Чтобы вызвать интерес, дневник должен врать. Чтобы вызвать интерес, дневник надо писать с какой-нибудь этакой, вывернутой точки зрения. Мсье Камбреленг так и просил нас – время от времени приносить ему наброски дневников со сдвигом. Сочините дневник с точки зрения кошки, говорил он нам. А ну, посмотрим, кто способен увидеть мир глазами кошки. Сочините дневник литературных фантазмов, опишите свои литературные фантазмы, как если бы вы описывали свои эротические грезы… Или сочините дневник мегаломана, дневник мегаломана, который знает, что у него мания величия, который начинает скромно и просто и перепадает в нечто зловещее и неудобоваримое.

Так что все было приемлемо для мсье Камбреленга, за исключением прямоты, потому что прямота, говорил он, только погружает людей в монотонность перечисления пресных фактов. Конечно, если ты глава государства или генерал армии во время войны, тогда пресные факты имеют некоторую ценность, ценность документа… Но во всех других случаях дневник есть самоубийственная литания, форма нарциссизма, не интересная для других, и у нее может быть один-единственный читатель, и этот читатель – сам автор соответствующего дневника, и никто иной.

Время от времени мсье Камбреленг собирал нас в салоне на втором этаже кафе и заставлял читать дневники друг друга. Уже набралось пять-шесть человек, которые слепо слушались мсье Камбреленга: я, старик с бабочкой, дама в необъятной желтой шляпе, некто Франсуа Конт, которому негде было жить и он ночевал в том же салоне на втором этаже, слепой господин по имени Лажурнад (в дневное время – гид по катакомбам Парижа)… Думаю, мы образовывали только одну из групп, а у мсье Камбреленга были и другие. Так или иначе, мсье Камбреленг стал собирать нас на сходки под названием «Реабилитация веры в себя». Он считал, что у нас у всех есть нечто общее, один и тот же тип меланхолии. «Если будете соблюдать дисциплину, – говорил он нам, – еще года три-четыре, и вы прогремите». Все, что нам надо было делать, – это писать, писать, не переставая, по сценарию, который предлагал (чтобы не сказать навязывал) он. Так, он заставлял нас начинать какую-нибудь историю, но обрывать ее на полуслове, и чтобы вторую часть дописывал кто-то другой. Да, да, говорил он, вам пойдет на пользу горечь от того, что ваши рассказы по кускам попадут в чужие руки и что завершите их не вы. Учите этот урок смирения, потому что рассказы – тоже живые, они принадлежат всему миру, у рассказа, если по-хорошему, не должно быть автора. В тот день, когда книги начнут выходить без имени автора, человечество сделает огромный шаг вперед, тварь человеческая научится обуздывать свою гордыню.

Через некоторое время наша группа получила имя, мсье Камбреленг обозначил нас как «Группа № 5 без родного языка». Он считал нас пораженными одной и той же болезнью, которую спровоцировал сходный опыт. Мы все начинали с юношеских стихов, все происходили из Восточной или Южной Европы, все прибыли на Запад слишком поздно, чтобы глубоко выучить чужой язык, всех нас напечатали в Париже до падения коммунизма, поскольку мы привезли на Запад устрашающие свидетельства о «соцлагере», и нас всех предали забвению, как только развернулась мондиализация.

– Не нужно строить себе иллюзий, – повторял нам мсье Камбреленг. – Вы, скажем прямо, авторы одноразового использования. Вы принадлежите к новой категории товаров, придуманной обществом потребления: к категории одноразовых. Как существуют фотоаппараты, которые рассчитаны на 24 или 32 фотографии, в зависимости от длины пленки (потом пленку отдают в проявку, а аппарат выбрасывают), так существуют сегодня и писатели, которые общество выбрасывает после того, как вынет из них одну-единственную книгу. Так что вы, считайте, в этом списке товаров. Список открывается пластмассовым станком для бритья, продолжается бумажными платочками, которые выбрасывают, разок вытерев сопли, и завершается резиновыми перчатками, которые надевают на бензоколонке, чтобы подкачать колеса и заправиться… В списке фигурируют сотни таких предметов, он уже сейчас очень длинный, список, и каждый день пополняется новыми пунктами, а среди последних – писатель на один раз. L’ecrivain jetable. Таков ваш социальный, экзистенциальный и профессиональный статус. То, что вы сейчас стянуты вокруг меня, что вы – под моим присмотром, в терапевтических, по сути, условиях, это следствие моего решения вытащить вас из мусорного бака. Да, назовем вещи своими именами, такова реальность, не имеет смысла прятать голову в песок. Я вытащил вас из мусорного бака с парижской улицы, чтобы спасти.

Лично я совершенно не чувствовал обиды, когда мсье Камбреленг говорил мне, что он меня «вытащил из мусорного бака». По моим ощущениям, меня давно уже как бы выкинули в урну, я был вне циркуляции, я остался где-то на обочине или меня бросили на обочине (как сэндвич, надкусанный и оставленный спешащим автомобилистом на бетонной ограде бензоколонки). Да разве я и не был, по сути, автором одного стихотворения, даже если это стихотворение принесло мне сначала мировую славу, а потом мировое забвение? Ярослава была автором одной-единственной книги, книги о своем бегстве из Праги и из Чехословакии после оккупации ее русскими в 1968 году. Владимир Лажурнад тоже был автором одной книги, про тик Сталина, который, произнося речь, то и дело отпивал воду из стакана.

По мнению мсье Камбреленга, наши шансы вернуться на орбиту публичного признания зависели от нашей способности вписаться в контекст падения. По мсье Камбреленгу, мы падали, с нарастающей скоростью, в бездну, в самую пасть небытия. Только осознав, что мы – в падении, только с предельной ясностью это осознав, мы могли хоть как-то обуздать свой обвал.

– Вот почему я прошу вас писать, как если бы это была последняя книга, которую вы оставляете человечеству, – призывал нас мсье Камбреленг. – Я хочу от вас значимую книгу, уникальную, итоговую, но притом написанную так, чтобы ее было легко читать, такую, знаете ли, приключенческую книгу…

15

Обычный дом, пятиэтажка, рядом – мотоциклетная мастерская… Франсуа Конт старался убедить себя, что не забудет, как выглядит дом, в который зашла дама в необъятной желтой шляпе, ведя за собой тройку-четверку детей. У дома был, впрочем, и номер, проставленный над узкой рассохшейся дверью: 27-бис. Франсуа Конт постоял несколько минут на другой стороне улицы, откуда здание обозревалось целиком. Он хотел дождаться, чтобы в каком-нибудь из темных окон зажегся свет и тогда можно было бы отметить этаж и положение квартиры, где жила дама в необъятной желтой шляпе. Окон, погруженных в темноту, было по меньшей мере шесть или семь, но ни с одним из них не произошло ожидаемой Франсуа метаморфозы. Из чего он сделал заключение, что дама в необъятной желтой шляпе живет в квартире, у которой окна выходят во внутренний двор. Хотя и это была в некотором роде зацепка.

Теперь, когда он примерно знал, куда попал его блокнот в зеленой корочке, Франсуа слегка приободрился. Зацепка все-таки есть, сказал он себе. Еще с полчаса он расхаживал взад и вперед мимо дома под номером 27-бис по улице, название которой теперь тоже знал: рю де Меню.

«Может, надо вернуться домой и покончить с этим делом?» Такой вопрос все явственнее проворачивался у него в мозгу, чуть что не причиняя боль. Его вдруг разобрал смех. «Если мозг болит, значит, я еще мыслю». Но его мозг, похоже, перестал быть органом, в котором принимаются решения. Франсуа чувствовал это все яснее и яснее. Что за трусливый мозг, сказал он, не пытаясь разобраться, как может мозг, который мыслит, сам на себе поставить клеймо «трус». Так или иначе, но в нем явно воевали две враждебные силы: одна локализовалась в мозгу, а вторая – в желудке. В мозгу засела трусость, а в желудке – бунт. Желудочная сила толкала его к действию, настоятельно требовала пойти домой и посмотреть, что происходит. А мозг, вдруг ставший очагом трусости, парализовал эти бунтарские моторные импульсы, не давая им материализоваться.

Так что он предпочел ходить кругами по улицам, прилегающим к его дому, но постепенно от него отдаляясь. Тем временем окончательно стемнело, толпа поредела, почти все окна в квартале зажглись, затараторили телевизоры, и эманации жареного-пареного защекотали ноздри. У Франсуа вдруг перехватило горло, стало тяжело дышать, а от кухонных запахов потянуло на рвоту. Ускорив шаг, как будто шел по делам или опаздывал на званый ужин, он направился к Булонскому лесу, подышать воздухом.

Франсуа был горд тем, что жил рядом с этим лесом, слывшим зелеными легкими Парижа, был горд по крайней мере до нынешнего октябрьского вечера. Всегда, когда его спрашивали, сослуживцы или кто-то еще, где он живет, он обычно отвечал: «В Отейе, рядом с лесом», – опуская таким образом слово «Париж». Отей ассоциировался с самой роскошной зоной на западе Парижа, зоной буржуазных особняков вдоль Булонского леса. Со временем, правда, репутацию этой лесной зоны стали потихоньку порочить толпы проституток и трансвеститов, которые с наступлением темноты приходили туда на работу. Следы их лихорадочной деятельности часто попадались на глаза по утрам – в виде презервативов и бумажных платочков, разбросанных по обочинам аллей, и в виде пятен сомнительного цвета, виднеющихся во влажной траве и между кустов.

По мере приближения к лесу Франсуа все отчетливее слышал шум машин, колесивших по нему вдоль и поперек. Обычно клиенты подъезжали на авто, тормозили рядом с приглянувшимися им проститутками, гомосексуалами или трансвеститами, и начинался торг вокруг разных сексуальных услуг. Если сговаривались, хлопала дверца – знак того, что проститутка или трансвестит сели в машину. Если нет, машина проезжала, останавливалась чуть подальше, и снова затевался торг.

Франсуа впервые попал на опушку леса в тот час, когда тут разворачивалась на полную мощь секс-коммерция. Как под гипнозом от этого эротического неистовства, Франсуа чуть не забыл все, что с ним стряслось несколькими часами раньше. Он шел небыстро, но твердо, даже радуясь, что он не один. Правда, фонарные столбы были расставлены на удивление редко, а фонари светили не слишком ярко, что создавало в некотором роде театральную атмосферу. Какие-то тени отделялись от деревьев аллеи, шедшей параллельно бульвару Анатоля Франса. Дрожь удовольствия прямо-таки пробирала Франсуа при виде такого плотного населения леса: не только тенями кишела аллея, но и огонечками, которые мерцали под деревьями, как будто полчища светляков заполонили всю местность. Это были сигареты, изнеженно шевелящиеся в десятках невидимых рук. Они рисовали в ночи завитки, рваные линии, таинственные знаки, не поддающиеся расшифровке, но в ансамбле своем составляющие книгу, универсум световых значков, универсум крохотных метеоритов, вовлеченных в броуновское движение, как будто миллионы светящихся сперматозоидов вышли на прогулку и заняли собой все пространство.

Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.