Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Романы - Вернуться из ада! С победой и пленными

ModernLib.Net / Марков Александр Владимирович / Вернуться из ада! С победой и пленными - Чтение (стр. 14)
Автор: Марков Александр Владимирович
Жанр:
Серия: Романы

 

 


      Рингартен положил еще мягкое и податливое, как у куклы, тело на землю, вытер о гимнастерку немца нож. Он вытащил гранату, воткнул ее вертикально в землю вверх ручкой, а к чеке привязал металлическую проволоку длиной метра три. Игорь протянул ее в нескольких сантиметрах над землей и намотал вокруг ствола дерева. Проволока была настолько тонкой, что ее мог увидеть лишь тот, кто обладал превосходным зрением, да и то лишь в том случае, если бы он знал, что и где надо искать. Штурмовик потерял ее из виду, как только отполз от гранаты на несколько метров. Это будет очень неприятный сюрприз – такой же неприятный, как ядовитая змея, спящая в золотом кувшине посреди сказочных богатств. Что делать, поиски сокровищ – очень опасное занятие.
      Прошло еще с полминуты, прежде чем немец, который стал теперь крайним в цепочке, заметил, что его сосед исчез. К этому времени Рингартен был уже далеко в стороне от преследователей. Он улыбался. Ему нравилась эта игра. Она полностью поглощала его внимание, давая возможность о многом забыть.
      Немец окрикнул товарища. Он не понимал, куда тот мог подеваться. Ну в самом деле, не могла же под ним разверзнуться земная твердь. В его сторону сразу же посмотрели все, кто услышал этот тревожный крик. Немец пошел назад и немного в сторону, а потом остановился. На его лице наконец-то появился страх. Дрожащие пальцы нащупали курок винтовки. Это придало ему уверенности, но до конца справиться со страхом солдат так и не сумел.
      Немец нерешительно сделал еще один шаг, осторожный, точно увидел зверя и теперь резкими движениями боялся его спугнуть, а расстояние еще слишком велико для того, чтобы стрелять. Следующий шаг был уже гораздо увереннее. Очевидно из-за того, что сзади приближались товарищи. Немец не видел их, но зато слышал их шаги.
      – Что произошло? – спросил Эрих.
      Солдат оглянулся и по инерции сделал еще один шаг. Он хотел остановиться, чтобы сообщить офицеру о своих подозрениях, но подцепил носком сапога тонкую проволочку. Он почувствовал ее. Где-то на краю сознания промелькнула мысль о том, что нога за что-то зацепилась, надо бы проверить, что это, но его взгляд еще не добрался до земли, когда чека, щелкнув, выскочила из гранаты. Проволочка опала. Теперь, чтобы увидеть ее, нужно было нагнуться к самой земле, пошарить по ней руками, нащупать проволочку и поднести ее к глазам.
      Вспышка света ослепила солдата. Осколки гранаты, разлетающиеся во все стороны, забарабанили по его груди, разрывая в клочья гимнастерку, а голову они превратили в кровавое месиво. Взрывная волна отбросила уже мертвое тело на офицера, сбив его с ног. Кто-то закричал от боли. Заскулила собака, как будто ей отдавили лапу или наступили на хвост, и теперь она жалуется хозяину на обидчика. Но хозяин почему-то не хочет ей помогать, и собака продолжает скулить для того, чтобы он хотя бы пожалел ее.
      Немцы попадали на землю, как подкошенные, уткнувшись лицами в траву, зажимая головы руками и слушая неприятный свист осколков, которые проносились где-то совсем рядом. Нашпиговав землю, они наконец-то угомонились, но солдаты еще несколько секунд лежали не двигаясь, прислушиваясь к тишине, будто она могла в любое мгновение вновь расколоться, особенно если они попробуют встать.
      От гула в ушах могли лопнуть барабанные перепонки, словно немцы оказались внутри подвешенного колокола, а кто-то ударил по нему молотком. Сквозь это гудение с трудом пробивался громкий лай собак, рвущихся с поводков. Но это происходило только с теми, кто оказался слишком близко от места взрыва. Остальные быстро пришли в себя, спрятались за деревьями. Они ощетинились ружьями, водили ими из стороны в сторону, как пожарным шлангом, но беда заключалась в том, что ситуация нисколько не прояснялась. Солдаты не видели никакого движения, а взрыв произошел так, словно они забрели на минное поле.
      Эрих с ног до головы заляпался кровью. Ему показалось вначале, что он ранен. Он боялся пошевелиться, потому что тогда кровь могла с новой силой политься из ран, а потом лейтенант неожиданно понял, что не чувствует боли. Только ныли ушибы и чесались ноздри от забравшейся в нос пороховой гари.
      Кровь пропитала его гимнастерку. Она прилипла к телу, еще немного, и она так к нему присохнет, что отдирать ее придется с такой же болью, как старые бинты, намотанные на рану. Нужно будет залезть в ванну в одежде и ждать, пока она отмокнет.
      Солдат упал на него спиной. Его тело давило на грудь, сильно мешая дышать. Каска с солдата слетела. Эрих видел лишь его затылок с копной склеившихся клочками волос. Кисловатый запах подсыхающей крови вызывал тошноту.
      Отпихнув труп, Эрих приподнялся. Когда он смог вдохнуть полной грудью, в легких закололо, будто он проглотил горсть сосновых иголок. Лейтенант поднялся, немного балансируя руками, потому что голова кружилась, как от недоедания, перед глазами плыла легкая пелена. Мутило, как при несильной качке, а в ушах стоял звон. Его чуть не вырвало, когда он увидел лицо солдата, который спас ему жизнь. Желудок Эриха конвульсивно содрогнулся, к горлу подступила тошнота, но он быстро отвел взгляд.
      Метрах в пяти, прислонившись спиной к дереву, сидел фельдфебель. Его правая брючина чуть повыше колена была разорвана. Фельдфебель старательно бинтовал ногу, но слой бинта был еще не велик, и поэтому на белом проступали пятна крови. Фельдфебель почувствовал взгляд Эриха, оторвался от своего занятия и посмотрел на офицера.
      – У меня все в порядке, командир, – сказал он.
      В его глазах остался осадок пережитой боли, но он уже почти исчез. Под кустами Эрих увидел мертвое тело второго солдата. «Они за все заплатят. Обойдемся без пленных. Пилоты сэкономят шампанское», – подумал Эрих.
      – У нас еще двое ранены, – опять заговорил фельдфебель, – но идти смогут.
      – Возвращайтесь к мотоциклам, – Эрих стыдился вызывать подкрепление и хотел еще обойтись собственными силами, – мы пойдем добьем эту дрянь.
      – Есть, господин лейтенант.
      Казалось, что бой уже закончился, и надо подсчитывать потери и собирать трофеи. Но в том-то и дело, что он еще даже не начинался, а взвод уже потерял двух человек, причем Эрих по-прежнему мог лишь догадываться, где находятся русские, и абсолютно не знал, что они могут для него приготовить, а, судя по началу, воображение у них богатое.
      Эрих знаками приказал солдатам снова построиться цепочкой. Теперь они перемещались очень осторожно и, прежде чем сделать очередной шаг, смотрели себе под ноги – нет ли там натянутой проволоки. Вероятность этого была уже невелика. Каждая секунда промедления позволяла русским уходить все дальше. Эрих начал было объяснять это фельдфебелю, но его слова заглушила стрельба. Выстрелы раздавались позади цепочки – оттуда, где находились оставленные ими мотоциклы и грузовик. Это был дружный и довольно мощный ружейный залп русских винтовок.
      «Они не могли обойти нас», – прислушиваясь, подумал Эрих.
      На лицах солдат он прочитал замешательство. Лейтенант и сам не знал, что там происходит, но если сейчас солдаты увидят его нерешительность, хотя бы тень этой нерешительности, им станет совсем не по себе. И без того им было слишком плохо в этом лесу, словно они оказались в незнакомой стране, где на каждом шагу чужеземца поджидает смерть. Ни один мускул его лица не должен выдать сомнений. В голове пронеслись строчки какой-то песни. Они немного взбодрили его. Он хотел произнести их вслух, но ограничился репликой:
      – Быстро. Возвращаемся.
      Солдаты развернулись, побежали назад под аккомпанемент пулемета, но он вскоре замолчал, а потом начали ухать взрывы. Эрих боялся даже представить то, что там происходило. Они не разбирали дороги. Ветки хлестали их по лицам, оставляя на коже покрасневшие рубцы, а солдаты уже не делали попыток увернуться от них или хотя бы закрыть лицо рукой.
      Время от времени профессора приходилось подбадривать легким толчком в спину. Отряд напоминал неудачливых работорговцев, которые захватили во время набега на поселение всего лишь двух пленников. Издержек на поход они, конечно, не окупят, но приходится стараться из всех сил, потому что появились конкуренты, которые хотят отнять у них и эту бедную добычу. Услышав стрельбу, штурмовики замерли в недоумении.
      Рандулич не спал больше суток. Его мозг уже плохо воспринимал сообщения. Веки слипались, глаза покраснели, как у вампира. Голова превратилась в аквариум, наполненный какой-то жидкостью, в которой плавал мозг. При каждом движении мозг касался стенок аквариума. Это отдавалось пульсирующей болью в висках. Генерал осунулся, но даже если бы он отправился спать, все равно ничего бы не получилось. Он мог бесконечно долго лежать в кровати с закрытыми глазами, сон все равно не пришел бы к нему, так сильно было нервное напряжение. Когда-то он отказался от табака. Сейчас ему очень хотелось курить, но не для того, чтобы успокоить нервы, а чтобы убить хоть несколько минут. Рандулич с трудом подавлял это желание, зато не отказывал себе в кофе и уже потерял счет чашкам, которые выпил за последние сутки. Сердце глухо колотилось и уже начинало давать сбои. В желудке скопилась кислота. Она впиталась в его стенки, и теперь Рандулич думал, что он сможет переварить любую еду. На робкие попытки адъютанта убедить его, что нет смысла так пренебрежительно относиться к своему здоровью, генерал либо отмахивался, либо говорил фразы наподобие: «После войны отдохнем». Через некоторое время адъютант понял всю тщетность своих просьб и, смирившись, приносил все новые и новые чашки кофе. Надеясь, что Рандулич этого не заметит, он старался делать кофе не очень крепким.
      Звонил Светлейший князь, но пока генерал ничем его не мог порадовать или огорчить, а князь, видимо, догадавшись по голосу Рандулича, в каком тот находится состоянии, не стал затевать разговор, ограничившись лишь несколькими подбадривающими репликами.
      Время от времени генерал бросал взгляд на маятниковые часы, висевшие на стене. Их стрелки еще не добрались до той отметки, когда, судя по расчетам, у аэроплана должно закончиться горючее. Рандулич вслушивался в качание маятника. Вначале оно успокаивало его, затем стало раздражать, и, чтобы выпустить напряжение, он был готов уже чем-нибудь запустить в часы, как будто, остановив их, сумеет остановить время. Руки Рандулича зашарили по столу, но нащупали лишь пустую чашку, на донышке которой подсыхала кофейная гуща. Кофейный аромат, как это ни странно, немного успокоил генерала. Большинство его коллег отдавали предпочтение чаю, а он много лет назад пристрастился к латиноамериканскому кофе. Несмотря на то что этот напиток теперь стало очень трудно достать, он пока своей привычке не изменял. Пришлось лишь перейти на индийские сорта. Запасы латиноамериканского кофе уже иссякли, а пополнить их было нечем. Торговые корабли боялись выходить в океан из-за беспощадной войны, которую развернули германские субмарины. Кофе все равно приходилось везти обходным путем. Босфор контролировали турки, а в Индийском океане пиратствовали германские крейсера. Британцы сами себя перехитрили. Если бы проливы стали русскими, то дорога из Калькутты в Одессу была бы не столь опасной.
      Рандулич сидел в мягком кожаном кресле, рядом с массивным деревянным столом, теперь уже пустым, но несколькими часами ранее его заваливали развернутые карты. Свет заполнил комнату, лениво просочившись сквозь окна, хотя в углах, под креслом и под столом еще прятались остатки ночи. Теперь, для того чтобы заснуть, наверное, надо пойти в угол комнаты, встать там, как провинившийся гимназист, а затем нагнуться и вдохнуть темноты. Рандулич встал с кресла. Почувствовав боль в занемевших мышцах, он дождался, когда кровь вновь станет циркулировать в ногах, и лишь затем стал мерить шагами комнату, разминая мышцы и суставы. В течение последних часов он уже не раз проделывал подобную операцию. Как узник, заключенный в темнице, генерал мог пройти из одного угла комнаты в другой с закрытыми глазами, не наткнувшись на стены, потому что точно знал, сколько шагов их разделяет.
      Роль стороннего наблюдателя его не очень устраивала, но что поделаешь? Если раньше он завоевывал награды сам, то теперь это делали для него другие. Усталость носила характер больше моральный, чем физический.
      Стены комнаты от пола до потолка были заставлены огромными зеркалами. Их установил здесь хозяин дома – собиратель произведений современного искусства, любитель модернизма. Картины и скульптуры он забрал с собой, когда переезжал в Санкт-Петербург. Комната больше походила на танцзал, где примадонны балета часами отрабатывают фуэте. Они падают здесь от усталости и не могут подняться с пола. И тогда по их щекам начинают катиться слезы. Несчастные. У того, кто увидит их в эти минуты, не останется никаких чувств, кроме жалости. Но никто их не видит. А потом примадонны с легкостью поражают своим мастерством зрителей, пришедших в театр, кружат головы поклонникам, которые заваливают их океаном роз, но они все никак не могут утонуть в нем и задохнуться в их аромате. Им кажется, что роз слишком мало. Они приходят в танцзал каждый день, надеясь, что цветов когда-нибудь будет еще больше…
       Даже когда генерал находился в комнате в одиночестве, множество отражений создавали ощущение, что из-за стен за ним кто-то постоянно наблюдает, следит за каждым шагом и пытается повторить любое движение. Прошло несколько дней, прежде чем Рандулич научился в этой комнате отдыхать. Он не хотел пока переезжать из этого дома. Во дворе хватало места для автомобиля. До железнодорожной станции, куда прибывали поезда с пополнением, рукой подать, чуть дальше до казарм, а фасад здания и вовсе выходил на улицу, где располагался госпиталь, так что для того, чтобы проведать раненых и подбодрить их, Рандуличу требовалось пройти несколько шагов. По улице проходило довольно оживленное движение. Она постоянно была запружена конками, телегами и автомобилями, но как только Рандулич появлялся на тротуаре, все тут же уступали ему дорогу.
 
      Гостям эта комната доставляла некоторые неудобства. Генерал замечал, как у оказавшихся здесь начинал блуждать взгляд, словно они оказались на приеме у гипнотизера, а мысли разбегались так, что гости не могли их быстро собрать в единое целое, и, прежде чем начать говорить, им было нужно несколько секунд, чтобы собраться. Генерал установил, что в этой комнате хорошо допрашивать пленных, особенно высокопоставленных военных. Он не упускал случая пообщаться с ними.
      В дверь тихо, будто боялся потревожить генерала, кто-то постучал. Рандулич поморщился. Он приказал адъютанту обходиться без формальностей и немедленно сообщать любую информацию о ходе операции, а если он, не дай бог, заснет, будить без всяких церемоний и подобных предупредительных стуков в дверь. Дверь отворилась. В комнату вошел адъютант, а следом за ним дежурный радист. В руке он зажал листок бумаги. Взгляд радиста блуждал, создавалось впечатление, что он не совсем понимает, где находится. Его гимнастерка пропиталась потом, влажное лицо лоснилось, а наскоро причесанные волосы все равно лежали кое-как. Вот уже несколько часов его радиоприемник, как и у нескольких его сослуживцев, был настроен на частоты, которые использовали для переговоров немецкие пилоты.
      – Господин генерал, – начал адъютант. – Перехвачено сообщение немецкого авиатора.
      Затем заговорил радист:
      – Один из пилотов эскадры «Кондор» доложил на свою авиабазу, что сбил русский бомбардировщик. Вот точные координаты места падения К нему должны были уже выехать самокатчики.
      Рандулич быстро просмотрел текст сообщения.
      – Спасибо, – сказал он радисту. – Продолжайте следить за эфиром.
      Мозг лихорадочно избавлялся от апатии.
      – Сережа, срочно соедини меня с Семирадским.
      Генерал знал, что на летном поле в боевой готовности находятся три истребителя и один «Илья Муромец». У них прогреты двигатели, и они в любую секунду могут взлететь.
      Адъютант подошел к столу, взял трубку телефона, несколько раз покрутил рычаг настройки.
      – Эскадра?
      После небольшой паузы, во время которой ему, очевидно, доложили, что он попал туда, куда и хотел, адъютант продолжил:
      – На проводе Рандулич. Можно попросить Семирадского?
      Он оторвался от трубки, зажал микрофон ладонью и посмотрел на генерала:
      – Семирадский на летном поле. Сейчас подойдет.
      Рандулич кивнул в ответ. Прошло еще с полминуты, наконец трубка ожила, адъютант встрепенулся и быстро передал ее генералу.
      – Полковник.
      – Спасибо, – сказал Рандулич адъютанту и затем уже стал говорить в трубку: – Здравствуйте, Николай Иванович. Плохие новости. Немцы сбили наш бомбардировщик примерно пять минут назад. Там, похоже, было целое сражение. Немцы тоже кого-то потеряли. Вот точные координаты, – он продиктовал цифры, – но боюсь, что там скоро будут самокатчики. Действуйте по плану.
      – Я все понял, – коротко бросил Семирадский.
      У него был бодрый голос. «Это хорошо», – отметил Рандулич.
       Генерал нервно забарабанил пальцами по столу, невольно выбивая на нем какую-то мелодию, но понял это только после того, как связь разъединилась и он положил трубку на рычаг телефона. Рандулич толкнул камень с горы, вызвав лавину, а теперь опять настало время ожидания.
 

 ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

      Отряд поручика Селиванова таял, как масло, которое нерадивая хозяйка забыла на лавке под ослепительно-жарким солнцем. Из тридцати драгун, которые отправились вместе с ним в рейд по немецким тылам всего четыре дня назад, в седле осталось теперь едва ли двадцать. Они метили территорию, но вместо следов и запахов оставляли следом за собой маленькие холмики с безымянными крестами. Но это не единственные ориентиры, по которым прослеживалось их продвижение. Более заметными стали разрушенные мосты, перебитые блокпосты на дорогах, взорванные телеграфные столбы и рельсы… Пусть все знают, кому принадлежит эта земля.
      Одного раненого приютили крестьяне. Иначе драгуны подбросили бы его германцам, совсем как кукушка оставляет в чужих гнездах кукушонка. Не оставалось никакой надежды, что они смогут выходить товарища сами.
      Их глаза воспалились, а в мышцы въелась усталость. Они пропахли потом. Они воротили бы друг от друга носы, но уже перестали чувствовать звериный запах, который теперь исходил от каждого из них. А вот лошадей они старались чистить хотя бы раз в сутки. Чем лошади-то виноваты? Драгуны причесывали им на ночь гривы, кормили с рук хлебом из своих пайков, поглаживая при этом их морды и что-то шепча на ухо. Овес для лошадей они везли с собой и недостатка в нем пока не испытывали. Его хватит до конца рейда. К тому же с каждым днем их оставалось все меньше. «Тем больше достанется на каждого». Пираты редко ошибались. С патронами дело обстояло не столь радужно.
      Они забыли, что такое нормальный ночлег. Ночь под открытым небом, на расстеленных на земле одеялах, которые они прихватили с собой, – вот предел мечтаний. И еще спрятаться от холода под шинелью. Главное, чтобы никто их не тревожил, но, к счастью, немцы в это время тоже смотрели сны, ведь они хорошо знали, как опасен зверь, загнанный в ловушку, из которой нет выхода. Даже заяц может тогда вцепиться в горло волку. В кого же превратится более крупный зверь? Лучше не дразнить его зря.
      Грязные и уставшие, драгуны заставляли коней бежать рысью.
      В их глазах светился огонь. Но это было не безумие, а огонь, схожий с тем, что появлялся в глазах пиратов, которые всматривались в океанский горизонт. Ведь там в любую минуту могли появиться паруса испанского галиона, осевшего до ватерлинии из-за загруженного в трюмы индейского золота. С таким же успехом они могли наткнуться на армаду линейных кораблей. Но огонь в глазах от этого нисколько не менялся.
      Они стали похожи на стайку кочевников, отбившихся от орды. Первая мысль у того, кто их увидит – стоит ли переходить им дорогу? Вторая, более конструктивная – конечно стоит, иначе они приведут следом за собой всю орду.
      Мир мерно подпрыгивал перед сонными глазами Селиванова, а земля дышала, вздымалась и опадала, точно там, глубоко внизу, на волю стремился вырваться поток магмы. Он тужился, набирался сил, надавливал на земной свод, но у него ничего не получалось, и он успокаивался на несколько мгновений, а потом все опять повторялось.
      Селиванов был в полудреме. Внезапно он понял, что уже секунд пятнадцать следит за огромным аэропланом, возле которого сновали маленькие истребители.
      Селиванов выхватил шашку из ножен. Клинок сверкнул на солнце, со свистом рассек воздух. Он просил крови, начиная вибрировать от возбуждения, и передавал эту просьбу через рукоять человеку, уже впавшему в полубредовое состояние. Селиванов находился на полпути между жизнью и смертью, как берсеркер, который перед боем наелся мухоморов, чтобы не чувствовать боли. Рукоятку мягко обволакивала серебряная полоска. Она повторяла очертания сомкнутой ладони, соприкасаясь с ней, создавала единое целое. На полоске была выгравирована надпись: «За храбрость». Но ее было видно, только когда клинок отдыхал и, спрятавшись в ножнах, спал, медленно покачиваясь в такт с шагами коня.
      Поручик знаком приказал отряду перейти в галоп. В кавалерии по-прежнему избегали устных команд. Но теперь уже нет необходимости одним взмахом руки управлять маневрами полков и даже дивизий. Лавина устарела. Лишь венгры в самом начале войны попытались применить тактику подобных атак. Но они выпали из потока времени. Лет пятнадцать назад лавина принесла бы им успех, а теперь… Селиванов никогда не забудет, как десять пулеметов остановили гусарский полк под Каушеном. Это напоминало охоту, когда сидишь с ружьем в руках в засаде, а дичь такая глупая, что даже нет надобности в загонщиках – она сама идет под пули, и ее так много, что главная проблема заключается в том, хватит ли боеприпасов. На душе было паскудно. Хотелось выйти вперед, поднять вверх руки и закричать что-нибудь, чтобы вспугнуть гусар. Пусть они скачут прочь. Селиванов испытывал странное тоскливое чувство, словно он, стреляя по этой массе людей, одетых в красно-синюю яркую, как на императорском параде, форму, уничтожал великое произведение искусства. Нечто подобное должны были чувствовать английскйе лучники, которые уничтожили цвет французского рыцарства. Тот, кто делал такое, обрекал себя на ночные кошмары. Они уничтожали прекрасное и беззаботное прошлое, для которого в этом быстро меняющемся мире уже не оставалось места.
      Селиванов любил лошадей с детства. Именно поэтому он пошел в кавалерию. Но теперь, к своему огорчению, понимал, что, как только будут сделаны надежные машины для перевозки провианта, орудий и людей, конница станет прошлым. Это произойдет очень скоро. Возможно, даже в этой войне. Она затягивается. Впереди у инженеров еще много времени. Что-то сломалось в часах, которые отсчитывали время этого мира, как только на циферблате возник двадцатый век. Механизм заработал гораздо быстрее, а мир стал меняться так фантастически быстро, что для многих это стало неожиданностью, и они до сих пор не могут к нему приспособиться. Он вспомнил фразу из сказки английского математика: «Чтобы оставаться на месте, здесь надо бежать, а чтобы двигаться вперед, нужно бежать еще быстрее». Селиванов не любил книги этого математика, но эта фраза была слишком точной, чтобы ее забыть. Всегда так трудно решиться начать все с нуля.
      Селиванов не хотел выжимать из людей последнее. Что толку, если они доберутся до разбившегося аэроплана, а потом их лошади падут возле его обломков. Это будет даже хуже, чем пиррова победа.
      Земля была чуть мягкой, пружинящей. Копыта коней оставляли на ней такие же следы, что и печать в расплавленном застывающем сургуче. Вот только сохранятся они всего лишь несколько дней, пока их не сотрет крестьянская телега, не затопчут копыта других коней или пока не начнется ливень.
      Под лоснящейся от пота кожей лошадей проступали рельефные мышцы. Вены и жилы, которые, как веревки, привязывали их к костям, от напряжения трещали, словно корабельные снасти. Лошадей не нужно было даже подгонять, легонько ударяя шпорами по бокам. И без того они мчались, словно за ними гналась смерть. Но она уже обогнала драгун и поджидала впереди. То ли они не подозревали об этом, то ли, напротив, так устали, что считали смерть избавлением от мук и хотели побыстрее повстречаться с ней… Только ветер цеплялся за шинели всадников, пытаясь остановить их и спасти.
      Если на такой скорости вылететь из седла, то костей не соберешь. Каждый всадник, зная об этом, все ниже пригибался к шее коня, обхватывая ее руками. Но «Муромец» они догнать не могли.
      Поднятая копытами пыль была плотной, как дымовая завеса. Мириады песчинок покрывали тонким слоем слизистую оболочку носа, забивали горло, хрустели на зубах, будто те стали крошиться, как источенный временем камень. Горло пересохло. В глаза словно залетела целая стая мошек.
      Они потеряли «Муромец» из виду. Теперь ориентиром для них стал истребитель, круживший в небе как стервятник над издыхающим животным. Прямо под ним появилась огненная вспышка, словно вставало еще одно солнце. Но у него было слишком мало сил, чтобы подняться на небеса. Оно так и не оторвалось от земли.
      Заработали пулеметы и затихли. До аэроплана оставалось еще километра полтора, когда драгуны натолкнулись на немецких самокатчиков. Пулеметы на мотоциклах были направлены в лес. Они не прикрывали фланги и тыл, а солдаты опрометчиво покинули кресла и выключили двигатели. Когда они увидели всадников, то еще некоторое время пробовали разглядеть их сквозь тучу пыли. Немцы не были Старой гвардией, но попали в ту же ситуацию. К их ужасу, на приближающихся всадниках оказалась бледно-зеленая русская форма. Немцы бросились разворачивать мотоциклы. Двигатели, конечно, завелись не с первого оборота и даже не со второго. Среди самокатчиков возникла суета и неразбериха.
      Драгуны заранее загнали патроны в стволы винтовок. Точность первого залпа была поразительной. Он ударил по немцам, как ураган по оловянным солдатикам. Везение улыбнулось драгунам – при такой скачке практически невозможно точно прицелиться.
      Ближайший самокатчик за мгновения до залпа пригнулся. Он хотел спрятаться за рулем. Но одна из пуль, срикошетировав от фары, угодила ему точно в лицо и отбросила назад с такой силой, что он выпустил руль и вывалился из седла, мешком упав на землю. Пулеметчику не повезло еще больше. Пуля вырвала клочок его шинели и глубоко засела в правом плече, видимо, перебив кость и повредив нервную систему. Рука немца мгновенно повисла плетью вдоль тела. Он еще силился нажать на гашетку пулемета пальцами левой руки. Его лицо перекосилось от боли. Он сдерживал крик, крепко стискивая челюсти. Следующая пуля раздробила ему зубы. Их осколки разорвали ему губы и гортань, а пуля перебила шейные позвонки. Изуродованным лицом он ткнулся в приклад пулемета. Самокатчик, упавший с мотоцикла, зашевелился. Возможно, это была судорога умирающего человека. Вряд ли бы он смог выжить. Все сомнения исчезли, когда взорвался бак с бензином. Мотоцикл мгновенно исчез в огненной вспышке, а вокруг него разлетелись шипящие куски металла. Загоревшийся бензин окатил самокатчика, превратив его в факел. Жар пахнул в лица остальных самокатчиков, опаляя ресницы, брови и кожу. Струйки горящего бензина потекли к колесам других мотоциклов. Оказалось, что у одного из них перебиты шины на переднем колесе. В резине застрял зазубренный кусочек железа, красноречиво свидетельствуя о причине повреждения. Мотоцикл стал хромым. Самокатчик, в ужасе выкатив глаза, пробовал поскорее убраться подальше. У него были обожжены руки, которыми он успел закрыть лицо, в ладони застрял осколок, но пока самокатчик не мог понять, отчего ему становится так больно, когда он нажимает ручку газа. Он не замечал, как его пулеметчик наполовину свесился из коляски, вниз лицом, почти доставая руками землю.
      Тем временем драгуны перезарядили ружья и дали второй залп. Его последствия оказались для самокатчиков не столь губительны. Они были плохо видны из-за дыма и огня. Основной целью стал грузовик.
      Водитель успел пригнуться. Пуля пробила стекло в том месте, где еще мгновение назад находилась его голова, и ударила в стену кабины. Водителя осыпало осколками стекла, но самые большие и острые упали на капот, а в кабину залетели только мелкие, так что водитель даже не порезался. С шипением вырвались клубы пара из пробитого радиатора. Машина, как калека, у которого одна нога меньше другой, осела на левую сторону. Высунувшийся из-за кабины пулеметчик успел-таки послать в драгун короткую очередь, а потом, вскрикнув, вновь спрятался и больше уже не показывался. Драгуны не видели, что с ним произошло. Лишь водитель грузовика слышал, как тело пулеметчика скользнуло в кузов и упало на пол. Единственный звук, который оттуда доносился, был булькающий хрип. Водитель выскочил из машины и бросился в лес, но, не добежав до деревьев метров десять, споткнулся. Сгибаясь, он по инерции пробежал еще три-четыре метра на подкашивающихся ногах, а потом упал.
      Селиванов вырвался немного вперед. Он не оглядывался. Вполне вероятно, что когда он доскачет до мотоциклов, то может оказаться в одиночестве. Где-то на границе зрения он увидел, как, точно зацепившись за что-то, один драгун вылетел из седла, но его нога застряла в стремени. Конь не остановился, а лишь замедлил бег, поэтому драгун волочился за ним по земле, похожий на якорь, который уже не может удержать корабль, попавший во власть урагана. Вскоре Селиванов перестал его видеть.
      Если они попытаются отсечь немцев от леса, то обязательно попадут под пулеметный огонь. С такого близкого расстояния пулеметчикам будет достаточно нескольких секунд, чтобы отряд драгун перестал существовать.
      В руке у Селиванова был теперь пистолет, но он слишком поздно увидел немца, который бросил в русских гранату. Поручик попал в него, когда солдат уже почти спрятался за коляской мотоцикла и шарил руками по поясу в поисках другой гранаты. За миг до того, как Селиванов нажал на курок, их взгляды встретились, и солдат понял, что сейчас умрет. Он бросился на землю. Останься он на месте, и пуля угодила бы ему в ноги, а так попала точно в живот. Он зажал ладонью рану, словно хотел остановить кровь и вытекающую вместе с ней жизнь, а потом свернулся калачиком возле коляски и остался лежать в такой позе, тихо постанывая. Чуть раньше взорвалась брошенная им граната. Что-то забарабанило в спину Селиванова, заставив его лицо покрыться испариной от страха, но, к счастью, это были не осколки, а только комья земли. Все осколки гранаты пролетели стороной. Внезапно конь рванулся вперед, взбрыкнув задними ногами, так что Селиванов едва не потерял равновесие. Из седла поручик не вылетел только потому, что схватился второй рукой за гриву. Из-за этого он чуть не обронил пистолет.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19