Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Странник (№1) - Угроза вторжения

ModernLib.Net / Триллеры / Маркеев Олег / Угроза вторжения - Чтение (стр. 18)
Автор: Маркеев Олег
Жанр: Триллеры
Серия: Странник

 

 


– Что случилось? – Журавлев приоткрыл дверь и встал так, чтобы закрыть от Максимова сидящего в комнате.

– На два слова, срочно, – выдохнул Максимов.

– Что там стряслось? – недовольно поморщился Журавлев, выйдя в коридор.

– Слышите? – Максимов кивнул на окно. На улице еще во всю орала разноголосица сигнализаций, забиваемая матом выскочивших под дождь хозяев машин. – Рядом бомбу рванули.

Журавлев пожевал толстыми губами, пристально посмотрел в глаза Максимову.

– Сам видел? – спросил он.

– Только слышал.

– И я слышал. А почему говоришь – бомба?

– Да бросьте вы, Кирилл Алексеевич, в ЧК играть! Что я, первый день родился? Как спец говорю, на двести грамм тротила, минимум. – Максимов придвинулся ближе. – Уходить надо. Сейчас менты по домам побегут: кто что видел, кто что слышал. Нам это надо?

Журавлев понимающе кивнул.

– А что такой мокрый? Такой сильный дождь?

– Нет, сильный ветер! – огрызнулся Максимов, по наитию вспомнив анекдот о выходившем до ветра поручике Ржевском.

– Хм, – покачал головой Журавлев. – В ларек бегал без спроса?

– За печеньем, блин, – Максимов, играя нетерпение, нервно перебрал ногами.Сейчас менты нагрянут. Мне что – валить их по одному, да? Пока вы с Кротовым крышами уходить будете.

Попал в точку. Журавлев невольно покосился на дверь. Светить Кротова он явно не хотел.

– Леночка, есть что к чаю? – Он заглянул в комнатушку, отведенную для секретаря.

– Печенье. Максим только что принес, – раздался голосок из-за перегородки.

– И еще коньяк к кофе, – добавила она после секундной паузы.

«Ну, блин, стервоза!» – закатил глаза Максимов.

– Не скучаешь, а? – ткнул его пальцем в живот Журавлев. Попал в кобуру и сразу же стал серьезным:

– Живо буди Стаса, пусть заводит машину. Потом поднимайся сюда, звони оперативному Гаврилова. Пусть даст «дорожку».

«Дорожкой» они называли маршрут, на котором в условленных точках можно было пересесть в другие машины. Стас отправлялся по своему контрольному маршруту, а они кружили по городу, время от времени пересаживаясь из машины в машину. Достаточно было качественно провести две-три пересадки, чтобы сбить со следа чужих. Машины шли по заранее отработанным маршрутам, проходя невидимые для чужих контрольные посты. Через некоторое время данные контрнаблюдения обобщались, и с центрального поста в офисе Гаврилова шла команда: «Домой».

Тогда они прямиком ехали на Можайское шоссе, где у спорткомплекса «Крылья Советов» их поджидал так же проверенный до стерильности Стас. На его «Волге» и возвращались на дачу.

«Если бы ты знал, что мне рассказал этот жлоб, – подумал Максимов, спускаясь по стершимся от времени ступенькам. – Ты бы не „дорожку“, а бункер себе заказал! ЧеКа, на фиг! Привез на пошушу Крота, а обеспечение по улице не раскидал. Или Гаврилов зажал? Этот мог, тот еще жук!»

Олаф уходил последним. В полумраке коридора никто не обратил внимание, что он сжал до щелчка маленький цилиндрик и подбросил его под дверь комнаты, где без сознания лежал связанный рэкетир. На двери заранее нацарапал знак. Те, кто придет сюда, запеленговав сигнал, сумеют его понять.

Через семнадцать минут после их отъезда в «крысятник» вошел мужчина с «дипломатом» в руке. Еще через пятнадцать минут к дому подъехал пикап. Из него вышли пять человек в рабочих спецовках. Через три минуты они вынесли из подъезда и положили в пикап два больших мешка. Никто не обратил на них внимания. В этом муравейнике все были озабочены лишь одним – деланием денег. А вахтер так и продолжал спать.

* * *

Экстренная связь Печоре

На месте выхода в эфир мною обнаружен неизвестный, по всем признакам подвергнутый допросу максимальной степени воздействия. Принял решение зачистить место выхода в эфир и эвакуировать задержанного на объект «Лазурь». Снял первичные показания.

Со слов задержанного, он является членом устойчивой преступной группы, организационно подчиненной некоему Давиду, человеку из ближайшего окружения Осташвили. Давид дал команду «наехать на Журавлева». Задержанный имел только словесный портрет и адрес офиса фирмы «Рус-Ин». Кто дал наводку на Журавлева, он не знает, т.к. с Давидом общался старший группы – некто Черныш.

Согласно плану, задержанный должен был войти в офис и завязать с Журавлевым разговор, оказывая на него психологическое давление. После десяти минут «развода» (термин, употребленный задержанным) он по мобильному телефону должен был вызвать остальных участников группы. Далее планировалось действовать по обстановке: при благоприятных условиях – вывести Журавлева из здания и «увести на природу для последнего базара», при осложнении ситуации – ликвидировать Журавлева на месте, остальных блокировать в офисе или ликвидировать.

Неизвестный напал на задержанного и, применив меры физического воздействия, снял аналогичные вышеприведенным сведения.

Обращаю Ваше внимание, что на соседней улице взрывом полностью уничтожен автомобиль «Джип-Чероки». Имеются человеческие жертвы.

На двери комнаты, где был блокирован задержанный, мною считан знак связи «Нагалас».

Иртыш


Норду

Олафом оставлен знак «Нагалас» – «силы разрушения». Письменного сообщения нет.

Предполагаю, что Олаф решил предпринять активные действия по срыву операции противника. Им ликвидирована преступная группа в составе пяти человек.

Информация, снятая с задержанного, оставленного Олафом на точке связи, заставляет предположить, что проводящими операцию допущена утечка информации о группе, в которую внедрен Олаф. Разрабатываю версию о существовании устойчивой связи одного из участников операции с окружением Осташвили.

Печора


Печоре

Примите меры по прикрытию действий Олафа. Задержанного ликвидировать.

Норд

Глава девятнадцатая

МЕНЬШЕ ЗНАЕШЬ – КРЕПЧЕ СПИШЬ

Неприкасаемые

По крыше барабанил дождь. На краю поселка завыла, набирая ход, электричка.

Потом опять нахлынула тишина, вязкая и осязаемая, такая бывает только осенним дождливым вечером.

Кротов лежал, боясь пошевелиться. Сердце неожиданно стало тяжелым, оно мучительно медленно, как раненый зверь в душной норе, ворочалось в груди. Он набрал полные легкие воздуха, пытаясь согнать эту невыносимую тяжесть, но стало еще хуже. Сердце дрогнуло и на мгновение замерло. Он тихо застонал, почувствовав, как жгучей змейкой скользнула из уголка глаза горячая капелька.

Из темноты выплыло и склонилось над ним лицо жены. Глаз он не видел, только огромные темные круги. Они затягивали в себя, как два водоворота в ночной реке, неудержимо и безвозвратно. Сердце зашлось от острой, щемящей боли.

Лицо жены приблизилось, расплылось мутным пятном, только темное облако волос, только черные водовороты глаз.

– Не сейчас, Маргарита, только не сейчас, – через силу, борясь с накатывающим забытьем, прошептал Кротов. – Я еще не готов.

Ее губы что-то беззвучно шепнули, и лицо исчезло, растворилось в призрачном свете сумерек.

– Спасибо тебе, Марго, – прошептал он вслух. Сил бороться с мучительной пустотой и холодом там, где должно быть сердце, уже не осталось, и он заплакал.

Беззвучно, закусив губы. Беспомощно моргая веками, ставшими тяжелыми и непослушными. Горячие ручейки жгли виски, капельки одна за другой, как раскаленные шарики, скользили вниз, он почувствовал, каким мокрым и режущим сделался воротник рубашки.

Инга пробормотала что-то во сне, повернулась, горячая рука легла ему на грудь. Кротов осторожно убрал с себя ее руку, выскользнул из-под одеяла. По телу сразу же пробежали мурашки, в комнате было холодно. Но сердце забилось зло и быстро, как зверек, копающий выход из заваленной норки. В висках застучали злые молоточки, разгоняя предательскую слабость.

Он пошатываясь прошел к окну, прижался горячим лбом к холодным черным стеклам.

«Не сейчас, только не сейчас, – сказал он сам себе. – Только расслабься – и ты погиб. А ты должен жить. Ради Маргариты и детей. Когда-нибудь мы опять будем вместе. Но только не сейчас».

Он осторожно, боясь еще больше растревожить сердце, опустился в кресло. Из приоткрытого окна врывался пахнущий грибной сыростью и прелой листвой ветер.

Кротов подставил лицо под струю холодного воздуха и закрыл глаза.

«Я все делал правильно. Меня не в чем упрекнуть. Меня можно предать, как и всякого, но сам я не предавал никогда. И это они знают. Неужели они меня предали?»

Старые дела

Москва, июнь 1989 года Конспиративная квартира «Конкур»

Окна выходили на ипподром. Это Кротову сразу не понравилось.

Одно время взял за правило раз в неделю обедать в ресторане при ипподроме.

Привлекало сочетание покоя и размеренности круга избранных, отделенных от взмыленной в азарте толпы лишь толстыми стеклами окон. Он любил контрасты, а здесь они были настолько явными, что жизнь казалась необратимо расколотой на тех, кто мечтает и жаждет, и тех, кто уже получил, знает цену и никогда не поставит на кон свое, с таким трудом, силой или хитростью, отнятое у тех, орущих за окнами.

В зале ресторана, как в аквариуме за толстыми стеклами, фланировали акулы, улыбаясь друг другу золочеными оскалами, мальки и пираньи сновали снаружи. Он садился за свой столик у окна и наблюдал за теми и за другими, как за диковинными животными, чьи ужимки и повадки уже хорошо изучены, но, несмотря на это, все еще остаются забавными и представляют определенный интерес для пытливого ума. Он не принадлежал ни к первым, ни к последним. Он был другим. И эту исключительность, ни разу им явно не подчеркнутую, признавали все.

Очевидно, чувствовали нутром, как звери чувствуют и не оспаривают исключительности льва.

Потом, узнав, что ресторан, как и сам ипподром, прибрал к рукам Осташвили-старший, пусть земля ему будет пухом. Кротов зарекся посещать бега.

Всегда старался держаться подальше от мест, оскверненных нечистыми людьми...

– Я могу закрыть окно? – спросил он у человека, приведшего его в эту квартиру. После давящей тишины Лефортова шум заполненной машинами улицы казался невыносимой какофонией.

– Нет, – коротко ответил тот.

Сопровождающий, человек лет сорока пяти, крупный, но не отяжелевший, как это бывает с мужчинами при заботливом уходе жены и регулярном питании, ему понравился только одним – за все время он не сделал ни одного лишнего движения, не то чтобы вымолвил лишнее слово. Лицо с момента встречи в Лефортовской камере и недолгой поездки по Москве не отразило ни одной эмоции, глаза так и остались холодными и безучастными. Если бы не хорошо пошитый костюм, человека можно было бы принять за монаха-иезуита, проходящего испытание молчанием.

«Школа, черт возьми! – в который раз подумал Кротов. – Идеальный сопровождающий. Предупредителен и молчалив. В беде не бросит, а, если прикажут, так же без единого слова всадит подопечному пулю в затылок».

– Что ж, как скажете. – Кротов невольно потер затылок.

– У вас есть пятнадцать минут. Можете сходить в душ и переодеться. Одежду вам подготовили. Размер ваш. – Это была самая длинная фраза, сказанная сопровождающим за все время.

– Даже так? – поднял бровь Кротов. Сопровождающий молча вышел в соседнюю комнату, вернулся, неся в руках светло-серый костюм.

– Полотенце, белье – в ванной комнате.

Кротов долго стоял под колючими горячими струями, втирая в кожу душистый гель. Надеялся вытравить затхлый запах тюрьмы. Он знал, что все уже позади, предстоял последний разговор, его еще надо выдержать и правильно разыграть, и тогда с прошлым его будет связывать только этот мерзкий запах.

Он включил фен, направил тугую струю воздуха в лицо, и тут сердце больно, на вскрик, екнуло и ухнуло вниз. Он едва успел присесть на край ванны, ноги сразу же сделались чужими, ватными.

Вспомнил, как после их первой ночи Маргарита заглянула в ванную и с удивлением уставилась на жужжащий фен в его руках.

«Ой, а я думала, ты бреешься!» – сказала она.

«Нет, Марго, электрической бритвой пользуются только командировочные и не уважающие себя. А это... – Он щелкнул тумблером, и цилиндрик в его руке мерно заурчал на малых оборотах. – Это маленькая прихоть старого холостяка».

«Не-а, Саввушка. – Она чуть склонила голову набок. – Феном пользуются только разведенные мужчины. Одна из привычек, доставшаяся от проклятого семейного прошлого, которая выдает вашего брата с головой».

Он посмотрел на ее отражение в зеркале. Черты лица были четкие и правильные, как на картинах старых мастеров, любивших жизнь и знавших толк в женщинах. Уголки ее губ дрожали, не поймешь, то ли сейчас заплачет, то ли улыбнется.

«Тогда будем считать, что я бывший в употреблении холостяк», – сказал он, готовясь к самому худшему – слезам, как к самому верному средству сделать тебя виноватым и связанным по рукам и ногам.

Она засмеялась открыто и радостно, как это получается только у детей и искренне любимых женщин. На ее иссиня-черных глазах выступили слезы, но это были не те, что он ждал, а легкие, как капельки первого летнего дождя.

Он отбросил надоедливо урчащий цилиндрик, притянул ее к себе, уткнулся лицом в распахнувшийся на груди халат. Сердце тихо обмерло, когда ее пальцы скользнули к его вискам, стали перебирать еще влажные волосы.

Хотел сказать, что давно уже потерял надежду найти свою женщину, ту, что от бога и на всю жизнь. Что понял, любые целенаправленные поиски своей среди тысяч чужих – от лукавого. Что давно положился на случай, на тот великий, невозможный и непросчитываемый случай, который и есть Провидение Господне. А сегодня свершилось, замкнулись все земные круги, и ее, и его, осталось только быть вместе, рядом, навсегда.

Не сказал. Не сказал в ту минуту, когда сердце было готово разорваться в клочья от переполнявшей его нежности. А потом было поздно. Так и жили, ни разу не сказав друг другу заветных слов, которые рождаются, живут и умирают в этот короткий миг неземного счастья. Жили, зная, что он был, этот миг. Жили, не обращая внимания на разницу в двадцать лет. Словно знали, что ни один из них не переживет другого.

"Ты, Савелий, умер, – сказал, уперевшись взглядом в свое отражение в зеркале. От носа к уголкам рта залегли глубокие бороздки. В лице появилось что-то тяжелое, безысходное, как печать всех, кто долго пробыл за решеткой. – Ты сорвался в пропасть. Ты был в той машине и до последней секунды прижимал к себе Марго и детей, надеясь, что произойдет чудо или вдруг кончится этот дурной сон.

Ты умер, Крот. Помни об этом".

Он еле сдержался, пальцы горели от желания схватить бритву и пройтись по венам ее холодным язычком, остро отсвечивающим сталью, правильно пройтись – от кисти по ложбинке вверх, к синей жилке на локте. А потом уже залитыми красным пальцами сжать горло, давя крик, и полоснуть лезвием, надавливая что есть силы, от уха к ключице...

В дверь тихо, но настойчиво постучали.

– У вас еще две минуты, – раздался безликий голос сопровождающего.

– Я уже готов, – громко ответил Кротов, не отпуская взглядом отражение своих глаз в зеркале. Из глаз медленно уходила мутная пелена безумия. Через минуту они остыли и стали льдисто-голубыми.

«Это пройдет, – сказал он сам себе, разглаживая сеточку мелких морщин вокруг глаз. – Все пройдет. Отъешься, отоспишься, напьешься досыта свежего воздуха, лицо разгладится. Только боль в глазах уже никуда не денешь. Сейчас придут те, кто сказал, что все уже в прошлом. Никакой мести не будет. Только дело. Пусть так. В прошлом так в прошлом. Что им объяснишь, если господь в обмен на власть лишил их возможности найти свою женщину».

Окно в комнате теперь было плотно закрыто и завешено тяжелой портьерой.

Солнечный свет едва пробивался сквозь плотную ткань, казалось, на улице уже давно наступили сумерки. Даже шум машин, застрявших в пробке под эстакадой, стал глуше, мерным и не таким нервозным.

Кротов оглянулся на сопровождающего. Тот поднял на него свой непроницаемый взгляд хорошо натасканного добермана, щелкнул часами-луковицей и убрал их в карман.

Кротов не удержался и хмыкнул. У человека-добермана, как это часто бывает с замкнутыми по природе или из-за специфики работы людьми, был свой пунктик.

Часы были старой, еще дореволюционной работы. «Наверное, придя со службы домой, перебирает небогатую коллекцию часов или ночи напролет листает справочники и альбомы часовых дел мастеров и пускает слюни над красочными глянцевыми иллюстрациями», – подумал Кротов.

– Пожалуйста, сядьте в кресло. Спиной к дверям. – Судя по голосу, ирония Кротова сопровождающего абсолютно не задела. Или навсегда был приучен скрывать малейшие проявления эмоций, на личное по малости своей должности в Системе права не имел.

Кротов сел в указанное ему кресло. Два оставшихся стояли вокруг низкого столика так, что пришедшие сядут один лицом к лицу с Кротовым, второй сбоку, вне поля зрения. Кресла были тяжелые, не сдвинуть, а хотелось. Чтобы хоть как-то нарушить заранее разработанный сценарий встречи.

По телу пробежали мурашки, начинался мандраж, как первый признак серьезности предстоящего дела. Кротов медленно, с растяжкой выдохнул сквозь сжатые зубы и заставил себя думать о чем-то другом. Представил, как человек-доберман идет по мертвенно-тихим коридорам ЦК, а часы в кармане начинают тренькать «Боже, царя храни». Еле сдержался, чтобы не засмеяться в голос.

Сопровождающий вынырнул из-за спины, поставил на стол поднос с кофейником, тремя чашками и блюдечком с печеньем.

– Вы пьете без молока. – Вопросительной интонации в его голосе не было, – Да, – кивнул Кротов, закинув ногу на ногу. – Простите мое любопытство, но откуда у вас такие часы? Я же видел, работа старинная, не соцреализм в подарочном варианте.

Впервые в глазах сопровождающего мелькнула неуверенность. Он выпрямился, одернув полы пиждака.

– В нашей семье они переходят по мужской линии, – коротко сказал человек-доберман.

– М-м! – поднял бровь Кротов, по-новому взглянув на безликого. «Прадед с полным рядом Георгиевских крестов во всю грудь. Дедушка, голову на отсечение даю, где-нибудь в контрразведке у Колчака подвязался, папа семейной традиции не предал, с естественной поправкой на победивший социализм, и сыну вместе с часами должность завещал. Ай да господа коммунисты, ай да ниспровергатели устоев! А к себе-то приближаете вот таких, с костяком внутри, от дедов и прадедов идущим». – Похвально, – кивнул он, провел рукой по чуть влажным волосам, приглаживая прядку над ухом. – Традиции – это очень серьезно.

В прихожей трижды тренькнул звонок. Сопровождающий быстро вышел, обменялся с кем-то несколькими фразами и открыл дверь.

«Началось!» – Кротов опустил ногу, чтобы встать, когда войдут те, кого он ждал. Встать легко и непринужденно, чтобы разом отмести прошлое: въедливый затхлый запах, фирменную Лефортовскую, давящую и днем и ночью тишину, боль в груди, от которой начинаешь молить о смерти, сначала шепотом, а потом в крик.

Оставить в себе только дело. Таким они хотят его видеть, только таким, знал, он им нужен.

* * *

Вошедшие напомнили Кротову старых, отяжелевших от тысяч удачных охот львов. Оба грузные, как говорят в народе – «мужики в теле», но за вальяжностью и замедленностью движений крылись подтянутость и готовность к молниеносному броску. Власть, это сразу чувствовалось, была для них привычной, ставшей чем-то естественным, неотделимым от личности. Им не надо было играть во власть, принятые решения воплощались в жизнь без крика, насупленных бровей и ударов кулака по столу – этих приемчиков из репертуара директоров в плохих «производственных» фильмах. Кротов, всегда чутко улавливающий мелочи, а из них и состоит человек, сразу же определил, что эти двое давно и удачно работают в паре. Вошли, пожали руку, уселись в кресла, ни разу не помешав, не перейдя дорогу друг другу.

«Два брата-акробата, – подумал Кротов, пряча улыбку. – Травить будут парой, как лайки кабана».

Севший напротив, старший по роли и, очевидно, по должности, поправил очки в толстой роговой оправе и сказал:

– Вот и свиделись, Савелий Игнатович.

Кротов попытался разглядеть его глаза за дымчатыми стеклами, по лицу было невозможно понять, что вложил в эту фразу тот, кого представили как Салина.

– Рад знакомству, Виктор Николаевич, – кивнул Кротов. – С товарищем Решетниковым мы хорошо побеседовали в Лефоротове. А с вами, к моей радости, общаемся в более приличных условиях.

Салин ответил понимающей улыбкой. И больше ничего, словно Кротов прибыл из дальней командировки, а не сидел еще три часа назад в камере.

– Меня давно интересовала ваша деятельность. Кое-что мне известно по документам, кое-что от ветеранов нашей организации. Занятная вы личность, Caвелий Игнатович! – Салин опять растянул в улыбке тонкие жесткие губы.

* * *

Кротов прекрасно понял намек: его дело вел Салин, Решетников, явно ниже по должности, действовал на подхвате. На финальный разговор, как на апофеоз! операции, Салин вышел лично.

– Могли бы проявить нетерпение и организовать встречу пораньше, – осторожно забросил затравку Кротов. Прощупать Салина, заявившего о себе как о Хозяине, было жизненно необходимо.

– К сожалению, удалось только сейчас, – развел руками Салин.

– Четыре года! – нажал Кротов.

– Вы были вне нашей сферы влияния. – Губы Салина дрогнули, он хотел что-то добавить, но вместо этого принялся аккуратно подергивать манжеты белоснежной рубашки.

– Разве такое может быть?

Салин на секунду прервал свое занятие, посмотрел на Кротова, потом медленно повернул голову к Решетникову:

– Павел Степанович, будь добр, поясни. Решетников поставил на стол чашку с кофе, развернул папку в кожаном переплете:

– Следствие по вашему делу вело КГБ. Некто Журавлев, заместитель начальника отделения Московского управления, разрабатывая организованную преступную группу, получил сведения о существовании хорошо законспирированного консультанта «теневой экономики». – Решетников сделал паузу, поднял глаза па Кротова, потом так же монотонно продолжил:

– Предположив существование единого центра управления, к которому мог бы иметь отношение данный объект (в деле фигурирует под обозначением «Мамонт»), Журавлев развернул бурную деятельность по поиску этого центра. Надо отдать ему должное, на след «Мамонта» Журавлев вышел довольно быстро. К сожалению, свой оперативный интерес Журавлев довольно умело скрывал. До вашего ареста мы практически не имели никакой информации. А после ареста уже было поздно вмешиваться.

– Короче говоря. – Салин сделал глоток, пожевал губами. – Кто-то, прикрывший инициативу Журавлева, – а действовать без прикрытия тот просто не рискнул бы, – решил поиграть краплеными картами и попробовать себя в политической борьбе. Гласность, благословленная нашим генсеком-реформатором, требует нового компромата, не во всех же грехах винить одного Сталина. – Салин кисло улыбнулся и поправил очки. – Пока вам упорно пытались навесить какой-то мелкий цех, мы вмешиваться не могли. Как только дело приняло политическую окраску, а инициатор вашего дела добивался именно этого, мы получили повод вмешаться. Копать на южных окраинах, откуда родом наш Генеральный, с момента его воцарения можно только с визы нашей организации. Но, к сожалению, все зашло слишком далеко. Ребята с Лубянки иногда в пылу борьбы со всем на свете начинают забывать о чувстве меры.

– Дед Андрей <Очевидно, имеется в виду Андрей Андреевич Андреев (1895 – 1971). Крупный партийный и хозяйственный деятель, одна из самых загадочных фигур советского политического Олимпа. Введен в состав ЦК по личной рекомендации Ленина.

Председатель Центральной Контрольной Комиссии ВКП(б), с 1930 года – нарком Рабоче-крестьянской инспекции, в 1939-1952 гг. – председатель Комитета партийного контроля и контрразведки. Перечень этих должностей, в разное время совмещаемых с работой на руководящих постах в других правительственных организациях, говорит о том, что А. А. Андреев держал в своих руках рычаги негласного контроля над партийным и хозяйственным аппаратом страны.

Примечательно. что перестроечными разоблачениями сталинских «чисток» никоим образом не был затронут А. А. Андреев. Личность этого человека и деятельность руководимых им организаций до сих пор являются наименее изученными в истории СССР, информации о нем как в периодической печати, так и в специальной литературе.> этого бы не допустил, – сочувственно покачав головой, выложил главный козырь Кротов.

Салин с Решетниковым незаметно обменялись взглядами. Салин осторожно поставил чашку на блюдце, пристроенное на колене. Всем видом демонстрировал крайнюю заинтересованность, выманивая подробности.

– Помнится, на полу его кабинета лежала шкура белого медведя. – Кротов непринужденно забросил ногу на ногу. – Однажды кто-то пошутил, что в этой комнате и проходит земная ось.

Салин покачал головой, паузой давая понять, что информация принята, проверена и признана ценной, потом все же спросил;

– Вы бывали у него дома?

– И не раз. Но уже после того, как безумный Никита сплавил его в председатели общества советско-китайской дружбы. А какая у нас была с Мао дружба после смерти Иосифа Виссарионовича, вы сами знаете.

– Что ж, вы достаточно ясно дали понять, что здесь собрались люди, допущенные к высшим тайнам режима. – Салин поджал губы. Кротов виртуозно выбил инициативу, но Салин по опыту знал, что лучше такие моменты отступить, дать собеседнику снять нервное напряжение в последней отчаянной попытке отстоять себя. Размазать прижатого к стенке труда не составляет, а переиграть интереснее, да и на перспективу – гораздо полезнее.

– Именно, – кивнул Кротов. – Поверьте, язык так и чесался объяснить любопытным следователям, почему в стране, производящей миллионы тонн хлопка и имеющей развитую текстильную промышленность, до сих пор не налажен выпуск обыкновенных штанов, именуемых джинсами. И откуда они берутся в таком количестве, что заставляет предположить отлаженную систему теневого импорта, способную удовлетворить спрос в масштабах такой огромной страны. И почему при среднестатистической зарплате в сто двадцать рублей их цена на «черном рынке» доходит до двухсот рублей. И берут же! С руками, можно сказать, отрывают. А главное, – Кротов чуть понизил голос, – где актируется прибыль и что финансируется на эти деньги?

– Может, не будем о штанах, Савелий Игнатович? – поморщась, предложил Решетников.

– Можно. – Кротов сел вполоборота, чтобы держать в поле зрения включившегося в разговор Решетникова. – Могу поговорить о шкурках соболя, неучтенном лесе, якобы погибшем во время сплава, стройматериалах, не доехавших до ударных строек пятилетки, о золотишке, в конце концов. Я занимался практически всем, что отбраковывала, списывала и позволяла расхищать расхлябанная система производства. Отцы-основатели СССР были отнюдь не мечтателями, а реалистами и знатоками человеческих душ. Они знали, что воровать будут всегда, даже в светлом будущем. Человек просто не может не прихватить бесхозно и без дела лежащее, такова его природа. И как ни организуй систему учета и контроля, он не прекратит хищений. Система лишь позволит засекать, где, кто, как и сколько ворует. Но в государстве государственного капитализма, – а в СССР социализма не больше, чем в Америке, – нельзя допускать накопление частного, то есть – не имеющего государственного интереса капитала. Вот ваш покорный слуга и летал, как пчелка, собирая с цветов зла терпкий мед «теневого» капитала. Поговорим об этом? Мне всегда казалось, что услуги, оказанные режиму, не имеют срока давности, а заключенные с режимом договоры пересмотру не подлежат.

– Вы хотите сказать, что договор, заключенный с вами и вам подобными людьми, исключал тюремное заключение и физическое уничтожение, так я понял?

– И репрессии против родных и близких, если мне не изменяет память. Как писал Ришелье в охранных грамотах: «Все, совершенное подателем сего, совершено по моему приказу и на благо Франции». Или прибыль, которую партия имела с «теневого бизнеса», уже ничего для вас не значит?

Салин подлил в свою чашку кофе, сделал глоток. Удар нанес неожиданно, не донеся чашку до рта, резко бросил:

– Вы забываете, что провалились. Кротов. Вас обложил обыкновенный опер КГБ, и вы попались. Ну на кой черт вы побежали спасать этот проклятый цех в Краснодаре!

– Его хозяин, дурак невероятный, имел выход на уральские изумруды. Вот вам и ответ. Организованное хищение уральских изумрудов! Как я успел выяснить, с прямыми выходами на наших эмигрантов, осевших вместо Тель-Авива в Амстердаме.

– Об этом поговорим на досуге. Обязательно поговорим. – Салин удовлетворенно кивнул. Нажим в голосе тут же пропал. – Павел Степанович, доложи о своей работе.

– Так. – Решетников перевернул страничку в папке. – Час назад произошло ЧП.

Была пресечена попытка побега из автозака по пути следования из Лефортовского СИЗО в Матросскую тишину. Конвой был вынужден применить оружие. На поражение, естественно. Не участвовавший в побеге подследственный Кротов С. И. был ранен срикошетившей пулей. Скончался от острой сердечной недостаточности. Возраст все-таки. – Решетников поднял взгляд от бумаги и пристально посмотрел в напрягшееся до белых пятен на скулах лицо Кротова. – Уже пошла писать губерния.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43