Небесные тихоходы

Марина Москвина

Небесные тихоходы

Я шла на лыжах по лесу в подмосковном Переделкине. Вдруг ангел, который летел надо мной, произнес:

– Не забывай, что ты пишешь книги для восхваления Господа.

– А зачем ему нужно такое беспрестанное восхваление? – спросила я.

– Это не ему нужно, а тебе.

Именно в Индии всегда мечтала я побывать, с детства, еще когда в школе училась, у нас был клуб дружбы с Индией имени Рабиндраната Тагора и посвященный Рабиндранату Тагору школьный музей. Ничего не помню из экспонатов этого музея, были ли там личные вещи Рабиндраната Тагора, черновики его произведений, ну я не знаю, трость, очки… Ничего! Только помню трех сандаловых обезьян: с зажатыми ушами, закрытыми глазами и прикрытым лапой ртом.

Из-за этой горячей дружбы индусы Университета имени Патриса Лумумбы толпами валили к нам в школу на танцы. Наши с индусами танцевать не любили. Это были незнакомые, взрослые, как нам тогда казалось, довольно-таки черные мужики в чалмах.

На смотр художественной самодеятельности во Дворце пионеров нас наряжали в сари, помадой рисовали красную точку на лбу, и мы со сцены в таком экзотическом прикиде браво декларировали «Хинди-руси бхай, бхай».

Мне лично поручили незатасканную реплику: «Виш-ва шанти зидабад!», вроде бы на хинди означавшую: «Миру мир!». Я ее заучила с огромным трудом, но провозгласила лихо и без акцента, так что одна женщина из оргкомитета подошла к нашему руководителю и сказала удивленно:

– Какая у вас индианка полная!

Я была жизнерадостная толстая девочка, про которую при всем желании невозможно сказать, что она имеет угнетенное голодное детство, как нам писали в письмах о своей жизни индийцы, предлагая руку, сердце, все, что угодно, только бы приехать в Россию и ходить тут на танцы с чалмой на голове и бриллиантом на галстуке в наш славный клуб Рабиндраната Тагора.

Как бы там ни было, я почему-то от рождения умею, слегка вытаращив глаза и насвистывая индийский мотив, по-индусски двигать шеей из стороны в сторону, а в свои бесшабашные школьные годы маниакально том за томом прочла все собрание сочинений Рабиндраната Тагора, включая его длиннющие философские поэмы!

Друзья моего детства, с которыми я гуляла во дворе хрущевской блочной пятиэтажки в Черемушках, а также их родители до сей поры вспоминают, как я сидела на лавке в кругу простоватых черемушкинских слушателей и часами, покуда хватало у них терпения, травила нездешние сюжеты, почерпнутые мной из бездонного колодца индийской классики.

Кстати, за нашим домом – да, да, в Новых Черемушках – окна в окна – был интернат с индийским уклоном! Там наши русские интернатские дети учили хинди, а вторым языком у них шел урду!!! Особо одаренные, между делом, осваивали суахили. Клянусь, не будь я уже по самую ватерлинию погружена в клуб Рабиндраната Тагора, наверняка мои родные меня с малых лет сдали бы в этот ну просто с луны свалившийся интернат.

Так Индия окликала меня, махала мне издали платком, и я неосознанно отзывалась, предпринимая неуклюжие попытки поступить то в МГИМО, то в Университет имени Лумумбы… Мне хотелось увидеть мир и поцеловать его, но я не знала, как это можно сделать.

Особенно я мечтала увидеть Тадж-Махал. Мне нравилась романтическая история, что какой-то махараджа построил его в честь своей возлюбленной. И что в дальней дали от Тадж-Махала существует некое сооружение, в его стене – крошечное зеркальце размером с пятачок, и в этом зеркальном пятачке целиком отражается весь Тадж-Махал, полностью весь – от фундамента до верхушки.

Но, господи ты боже мой, сколько преград возникло бы перед человеком, который вдруг вздумал бы в пору моей юности ни с того ни с сего засобираться… в Индию.

Поэтому я медитативно реализовывала свою страсть к путешествиям, нанимаясь на лето поваром в геологические экспедиции в невообразимо далекий Хабаровский край, в Приморье, на Кольский полуостров… То ехала с палеонтологами откапывать скелет мамонта или со спелеологами в карстовых пещерах Северной Осетии отыскивать следы пещерного медведя; глядишь, гляциологи возьмут с собой на Эльбрус изучать лавины или с уфологами выезжаешь на место посадки «летающей тарелки»… А вот уж ты и сама летишь над курскими лесами на аэростате «колбаса» со старейшим воздухоплавателем Иваном Шагиным – сам черт тебе не брат!..

При этом я такой человек – неспортивного типа. В корзину аэростата, например, меня просто погрузили, как научный прибор. И спрашивают:

– Марин, что тобою движет? Таким… валенком, как ты? Ни влезть в корзину, ни вылезти! Для тебя в корзине специальную дверцу надо делать. Но учти: когда корзина с дверцей падает – у нее плохая амортизация.

Или я на яхту сажусь и плыву. Знаю, что меня укачает, это обязательно, а все равно – если б меня пригласил вокруг света на яхте Тур Хейердал, даже, к примеру, Юрий Сенкевич – я бы поплыла. И погрузилась бы на дно любых морей с Жаком-Ивом Кусто! Жаль, этих путешественников больше нет на Земле…

Ну, с Николаем Николаевичем Дроздовым поехала бы на край света каких-нибудь горилл защищать от браконьеров от полного исчезновения. Я бы и в космос полетела, и на Луну бы высадилась с Армстронгом. Не Луи Армстронгом, а с другим, его зовут Нейл. Хотя мы бис Луи тоже не пропали – ни тут, ни на Луне.

Вот что для меня имеет основополагающее значение – хороший спутник. Товарищ мне нужен в пути, понимаете, какая штука? Поэтому я своему мужу Лёне в нашей с ним жизни прощаю все за одну-единственную вещь – за то, что он в географии разбирается. У него папа – Тишков Александр Иванович в уральском городке Нижние Серги преподавал географию в школе, географию и физкультуру. Лёня по физкультуре плохо учился. Он ведь третий сын в семье. Родители были уже немолодые. В детский сад не ходил, в пионерский лагерь не ездил. В полтора года, сразу, как научился говорить, пообещал, что будет тихо все детство сидеть на печке, только чтобы его не сдавали в казенный дом.

И он сидел, безропотный, кроткий, вообще родителям не доставлял хлопот и не вводил в траты – все вещи за братьями донашивал. Но было у них такое развлечение: географ Александр Иванович спрашивает – как, например, попасть с Земли Франца Иосифа на гору Килиманджаро? А Лёня, не заглядывая в атлас, подробно описывает этот путь. И на его «дневнике путешественника» с картинками пускай маленького, но и тогда уже – настоящего художника Леонида Тишкова! – средний брат Женя (он сейчас известный в Москве врач) – пишет: «Заверяю, что Лёнька ответил, не заглядывая в атлас». И ставил сургучную печать.

Когда Лёня узнал, что я мечтаю поехать в Индию, он сказал:

– Индия, Марина, должна быть у человека внутри.

…С тех пор он объездил много стран. А я сидела на даче в Уваровке у окна и ждала его возвращения.

Глава 1 «Утренний ветерок, дующий из рая»

Капли дождя сбегали по стеклу иллюминатора, повинуясь (куда деваться-то?) закону Ньютона, но как только самолет рванул по взлетной полосе, они сменили направление, побежали горизонтально, пока совсем не выветрились и не испарились, ибо далеко внизу оставили мы дождевые облака, набирая высоту, достаточную, чтобы совершить беспримерный для нас с Лёней перелет с пятидесятой на двадцать седьмую параллель этой планеты. Звезды сошлись, многое свершилось, что должно было свершиться, сбылись предзнаменования и пророчества, час пробил – мы летели в Индию!..

Разумеется, этому предшествовали различные чудеса.

Моя подруга Светка Пшеничных решила издавать детские книги. По дружбе и по неосмотрительности – первой книгой, которую она выпустила самым шикарным образом, произведя головокружительный денежный заём, стали мои сюрреалистические рассказы, на первый взгляд – детские, а приглядишься – «не всякий взрослый их поймет». Так говорили Светке в книжных магазинах, куда она тщетно пыталась пристроить астрономический тираж, напечатанный на великолепной белой бумаге в городе Дмитрове. К тому же книга была богато проиллюстрирована Володей Буркиным, жестким карикатуристом, что окончательно сделало ее неприкасаемой для рынка сбыта.

Зато она стала культовой среди современных хиппи и крошечным ручейком утекала из специальных магазинов типа «О.Г.И.» и «Графоман».

Книга называлась «Моя собака любит джаз».

Той же весной мне позвонили и сказали, что Российский совет по детской литературе выдвинул «Собаку» на международный Диплом Ганса Христиана Андерсена.

Раз в два года присуждается Почетный диплом Андерсена, так называемая Малая Нобелевская премия, детскому писателю, художнику и переводчику, произведения которых внесли важный вклад в мировую детскую литературу. Причем, как правило, церемония вручения происходит в Испании, Германии, Швеции – в каких-то досягаемых для европейцев странах.

Моя награда ждала меня осенью… в Индии!!!

Лёня говорит:

– Пиши письмо Соросу. Так, мол, и так, дайте бедному писателю немного денег – хотя бы долететь до Индии, не ближний ведь свет, ну и хотя бы там, в Индии, худо-бедно перетусоваться недельки две.

Я написала чеховское письмо Вани Жукова своему дедушке. И через некоторое время – о, это звезды южных небес благоволили мне – получила кучу денег из «Открытого общества».

Путь в Индию был открыт. Естественно, я не собиралась надолго оставаться в Дели, участвовать в конгрессе, пожинать лавры. Душа моя давно стремилась в Гималаи, оставалось только наметить маршрут и, конечно, тут нужен бы товарищ.

Лёня в Индию не рвался.

– Ой, – он вздыхал, – не знаю, не знаю. Это же у черта на куличках! Куда Диплом Андерсена занесло? Почему не в Данию, не в Финляндию?.. Всё у тебя не как у людей.

– Ох, – он говорил, – надо бы узнать, какие там прививки. Это ж тропики, болота, малярия… Наверняка по осени свирепствует холера, дизентерия, проказа, желтая лихорадка… От одних прививок, наверное, можно умереть.

Обуреваемый мрачными прогнозами, он отправился в специальную поликлинику на консультацию, где просидел в очереди с отъезжающими в разные экзотические страны и такого наслушался! Если у него и были какие-либо сомнения – ехать или не ехать, то теперь он твердо знал: ни за что!

Да мне и самой было страшновато. Оказалось, например, поездка в Индию вообще не предполагает профилактических прививок.

Глотай делагил от малярии, бери с собой пол кил о левомитицина, а там – куда кривая вывезет.

Дрожа от страха, мы перешагнули порог Института этнологии, где Лёнин старший брат Валера Тишков, директор этого грандиозного НИИ, обещал устроить нам встречу с Ириной Семашко – великим специалистом и знатоком Индии.

Первое, что сказала эта замечательная женщина, и я по сей день благодарна ей, самое первое, что она сказала, как будто сразу все поняла, только нас увидела:

– НЕ БОЙТЕСЬ НИЧЕГО.

Потом она торжественно указала на свои ноги и произнесла:

– Этими ногами я вдоль и поперек пешком исходила всю Индию, я ночевала под открытым небом, ела в харчевнях с простыми индусами, а заболела один только раз – дизентерией – в самом фешенебельном районе Нью-Дели в стерильных условиях, шикарно пообедав на приеме у нашего посла. Видимо, в окно влетела случайная муха и присела на край бокала с шампанским…

– Ну, заболеете – вылечитесь! – воскликнула она. – Зато вы такое повидаете – ей-богу, я даже вам завидую.

Вот карта Северной Индии, если вас интересуют Гималаи. Вот справочник-путеводитель на английском. Он, правда, старый, но вряд ли в Индии что-то существенно изменилось с тех пор, как я там не была… Там мало что переменилось даже со времен «Махабхараты». А у меня к вам просьба: вот деньги и рецепт, купите мне лекарство в Дели в аюрведической аптеке.

Ее слова нас обоих страшно вдохновили. Тем более, Лёнин средний брат Женя, врач, познакомил нас со своим студентом-индусом. Звали его Насин, что в переводе означает «Утренний ветерок, дующий из рая».

– Как же этому имени соответствовать, черт подери?! – вскричала я, когда он представился. И мне понравилось, что он ответил спокойно:

– Никаких проблем.

Мы разговаривали по телефону, и он заверил, что в аэропорту Дели нас встретит на машине его брат, которого зовут Хэппи, ни много и ни мало.

– Только напишите на картонке: «Марина & Лёня» латинскими буквами. Он сам к вам подойдет, отвезет в хорошую гостиницу, поселит, покормит, всюду вас устроит, можете ни о чем не волноваться…

И вот мы с одними рюкзачками, уже более или менее уверенные в завтрашнем дне, у Лёни из рюкзака торчат легчайшие белоснежные ангельские крылья для видеосъемки в горах, стоим еще пока в Москве на регистрацию билетов. А перед нами индус в чалме с добрым десятком чемоданов, баулов, сундуков, тюков, корзин, коробок, жена, закутанная в сари, ребенок на ее бедре… Короче, верный перегруз.

– Друг мой! – он тихо говорит Лёне на английском языке. – Вижу, вы налегке. Примите на себя часть моего багажа. Я буду вам очень признателен.

Ну, Лёня и принял на себя его корзины и баулы.

Уж как потом индус на него ласково поглядывал на протяжении всего нашего семичасового перелета.

А под крылом такие марсианские пейзажи. Пустыни, горы, русла пересохших рек… Есть ли жизнь на этой планете вообще? – вот вопрос, который вертится в голове, когда наблюдаешь просторы, пролегающие между дружественными державами Россией и Индией. Причем всякий раз, бросая взор в иллюминатор нашего самолета имени композитора Николая Римского-Корсакова, я невольно прочитывала начертанную на крыле просьбу не гулять по его поверхности.

Отчего-то после Афганистана, ближе к Пакистану, облака поменяли форму. Из расплывчатых и горизонтальных, клубящихся, кучевых, они превратились в высокие, вертикальные, накрученные башни махарадж. Когда-то мне про облака этих небес рассказывал художник Сергей Тюнин.

– В Непале вот такие облака! – сказал он, сделав жест, считающийся в нашей среднерусской полосе ненормативным: переломив напополам руку, резко вскинул локоть с кулаком. – А люди какают прямо на улице, усаживаясь «орлом», – благодушно добавил Тюнин.

Когда наступило время обеда, на борту «Римского-Корсакова» развели невероятный, как говорила моя бабушка Мария, немка, «цирлих-манирлих».

Оказывается, индийский рейс Аэрофлота предусматривает особое обслуживание вегетарианцев. Заранее готовится список. И вместо разогретой говяжьей котлеты ты можешь получить свежайшие лепестки роз.

Уже по дороге к неведомым землям любая деталь меняет и расширяет твое представление о мире. А лишь коснешься этих земель стопой – тут вообще начинается все другое: даже сама плотность этой земли, цвет – в Индии он красноватый, теплота, которой она одаривает тебя с каждым твоим шагом.

– Индия. Прародина цивилизаций. Это отсюда злаки пошли? – такие мой Лёня вел благодушные разговоры, пока мы не выбрались из самолета и не оказались в аэропорту Дели, в таможенном отсеке, смахивающем на предбанник: низкий потолок с узорами подтеков, мокрые стены, по углам чьей-то заботливой рукой расставлены стеклянные и жестяные банки, куда капает с потолка вода.

Лёню неумолимо поджидал шок обмена долларов на мятые, истонченные до дыр, обветшалые, прозрачные индийские рупии.

(Потом в Москве по телевизору мы смотрели передачу про деньги – каких только на них нет возбудителей эсхатологических заболеваний. Особенно на рупиях! От этого перечисления буквально кровь заледенела в жилах.

– А почему же мы не мыли руки постоянно? – я спрашиваю в ужасе у Лёни.

– Да там – мой, не мой, – он ответил, – все равно одна надежда на великого Вишну!)

С денежными знаками в стране – катастрофа. Сама собой образовалась целая индустрия, занятая в прямом смысле отмыванием денег.

В Дели открылись пункты приема «дряхлых» рупий, которые из-за ветхости не принимают к оплате даже в самых отдаленных районах Индии. Купюры скупают по заниженной цене, моют с мылом, подклеивают обрывками газеты, подрисовывают и по номиналу обменивают в Центробанке. Без ушлого посредника обычному индусу трудно сообразить, как сдать государственному учреждению ветхую банкноту. Он только запутается и в результате останется ни с чем. Например, в банке купюры разного достоинства в различном состоянии принимаются в разных окошках.

– Ну, где наш Хэппи? – сказал мой муж, дерзновенно шагнув с большой картонкой на груди – «Марина & Лёня» – из сырого и душного предбанника, собственно, в саму БАНЮ.

Глава 2 Где наш Хэппи?

Мы нырнули полностью в иное измерение.

Парилка, влажная тропическая жара!.. Сам воздух был иным – в прямом и переносном смысле. Площадь, люди, машины – будто бы из старого индийского кино, в котором главную роль играет Радж Капур. У выхода из аэропорта столпились индусы – коричневые, полуголые, в белых набедренных повязках. Завидев нас и нашу доверчивую надпись на картонке, они бросились к нам, окружили плотным кольцом и, хватая за руки, за одежду, за рюкзаки, стали тянуть каждый к своей старинного вида машине с клаксоном, мотороллеру или вообще какой-то безмоторной тележке и оглушительно кричать наперебой:

– Марина!

– Лёня!

– Лёня! Лёня!

– Мари-ина!..

Казалось, наши имена слышатся отовсюду, со всех сторон, из-под земли и даже с неба.

– Are you Happy???[1] – мы спрашивали растерянно, у каждого в отдельности, но они разом отвечали нам, хором, озаренные своими рекламными белозубыми улыбками:

– Yes!!! Yes!!! We are happy!!![2]

Я в Леню вцепилась, чтоб нас не растащили в разные стороны. Лёня упирается, глаза вытаращил. Только за бумажник обеими руками держится. Вдруг видим, из дверей аэропорта с тюками, сундуками и баулами выходит наш знакомый респектабельный индус в чалме и френче, с семьёй.

– Хелп!!! Комарад!.. – закричал ему Лёня.

Тот подходит, толпа очень почтительно расступилась.

– Проблемы? – спросил он.

– Еще какие! – взволнованно говорит Лёня. – Нас должен был встретить родственник, да, видно, не смог. А нам надо в город. На чем тут можно доехать? Где остановиться на ночлег?..

Они развернули карту, путеводитель. Индус давай Лёне растолковывать, как брать из аэропорта официально такси, платить полагается здесь диспетчеру, ни в коем случае не водителю, пока Лёня не разобрался, что к чему…

А я в это время наблюдаю замечательную картину: его жена приветствует встречающих – ну, может быть, свекра и деверя. Летящей походкой она подошла, склонилась, дотронулась до брючины одного, до башмака другого, после чего коснулась рукой своего лба. Все это она грациозно проделала с ребенком на бедре.

Те в ответ потрепали их с малышом по головам.

Я подумала: надо этот жест как-нибудь приспособить к нашей жизни. Очень уж он обезоруживающий…

Мы взяли такси. Это был выцветший, помятый в дорожных передрягах, черный автомобиль, отдаленно напоминающий старообразную советскую «волгу», правда, без крыши, разболтанный, дребезжащий, с полуоткрытым багажником. Всякий раз, когда водитель жал на тормоза, заднее сиденье, куда мы с Лёней примостились, съезжало на пол. Рядом с водителем сидел полицейский в форме с засученными рукавами.

А на дороге такое творилось! Я и не представляла себе столь невероятного разнообразия средств передвижения! Все, что только могло быть водружено на колеса, было приспособлено для фешенебельной езды на автостраде. Изо всех драндулетов десятки пассажиров свешивали свои загорелые босые пятки. Без глушителей, издавая целый спектр непереносимых звуков, включая гудки, звонки и клаксоны, двигались мотороллеры, грузовики, автобусы и моторикши.

Даже есть загадка: какой самый важный агрегат в индийском автомобиле? Отгадка такая: клаксон. Если в машине не работает звуковой сигнал, ты здорово рискуешь. На задних бортах грузовиков, автобусов и моторикш (их здесь зовут тук-туки), красивыми шрифтами выведено дорожное заклинание «Horn please» – «Пожалуйста, сигналь».

И все наяривают: по статистике на середину руля индусы жмут в два раза чаще, чем на педаль тормоза. Хотя и тормозить приходится ежеминутно: блаженные, несуетливые пешеходы, царственно убежденные в своей святости коровы. От велорикши до водителя тяжелого грузовика – каждый делает вид, что он один во Вселенной.

Черные клубы вырываются из выхлопных труб автомобилей. У многих к заднему стеклу прикреплена дощечка с надписью «Хэппи». Я каждый раз вздрагивала при виде этого слова.

А у обочины слева открылась такая картина: бескрайняя равнина – что-то вроде выжженной солнцем крымской степи. К линии горизонта с неба приближается громадный красный шар.

Спинами к автостраде маленькими группками стоят женщины в легких сари, старики, дети, все босые. И поодиночке – коровы и собаки. Люди и звери, обмерев, наблюдали солнечный закат. В Дели мы въехали уже в густых сумерках. Таксист подвез нас к мрачноватому, почти не освещенному отелю, который помпезно именовался «Ашок Янтри Нивас», и решительно выказал недовольство порядком произведенной Лёней оплаты диспетчеру за его водительский труд.

– Я-то – здесь, а деньги в аэропорту! – резонно заметил он, как бы не улавливая связи.

Лёня скрепя сердце дал ему еще двадцать рупий.

Полностью стемнело, когда мы вошли в отель. Три предостережения насчет индийского жилья, как пепел Клааса, стучали в наших сердцах:

1) Только с кондиционером.

2) Селиться повыше, а не на первых двух этажах. (Шум, не видно города, тараканы.)

3) Без тараканов!

– В Индии с тараканами очень хорошо, – рассказывала нам Ирина Семашко. – Раз как-то возвращаюсь в гостиницу после работы, слышу – у меня в комнате шорох, будто бы несколько человек затаились в темноте и мнут газеты. Зажигаю свет, а вокруг все сплошь в тараканах: стол, стул, кровать, стены, пол, потолок… Крупные особи – этак с пол-ладони. Я их шуганула, поела, легла и тотчас уснула, вот до чего устала за день.

Ну, мы подходим к администратору – интеллигентный индус в очках за стойкой. Лёня важно спрашивает:

– Кондиционер у вас есть?

– Нет, кондиционера нету, – тот отвечает. – Зато есть вентилятор, это еще лучше, сэр! Мы вас поселим очень комфортабельно на первом этаже!

– Э нет, – я говорю. – Нам надо высоко, чтоб видеть город.

– О’ кей, мэм, – сказал он. – Весь Дели будет у вас перед глазами.

И ключ протягивает от номера на пятнадцатом этаже.

Тут я смотрю: по деревянной стойке – как раз перед моими глазами – ползет среднестатистический черный таракан.

– Таракан! – сказала я.

– О нет!!! – Он сдул этого таракана прямо мне на грудь. – Где? – Он спросил, улыбаясь. – Где вы видите таракана, мэм?

Продолжи я этот разговор, находчивый администратор сказал бы, что впервые видит подобное насекомое, наверное, мы завезли его на моей груди из далекой России.

– Да, это не лучший отель в мире, – говорит Лёня, опасливо поглядывая на гостиничный ресторанчик, из которого доносилась индийская музыка. – Но если мы сейчас пустимся на поиски пристанища, в ночь-полночь, в полностью незнакомой обстановке, нам может не улыбнуться удача, а когда мы придем в отчаяние, то не отыщем и этих ребят – с их вентилятором и тараканами.

– Зарезервировать номер вы можете минимум на три дня, – обрадовался администратор, почуяв наше безвыходное положение.

– А если нам раньше придется уехать?

– То вам ничего не отдадут! – радостно ответили Лёне.

В ресторан мы не пошли из простых соображений – принесут меню с незнакомыми названиями. А мы же не в курсе, что это такое. Закажем, а есть не сможем. Поэтому свернули в кафе, там самообслуживание. Берешь большую тарелку, разделенную перегородочками, и из горячих чанов накладываешь себе, что хочешь. Все дымящееся, красное, очень аппетитное. А мы голодные, всего себе набузовали, такие тарелки получились на вид живописные, нам еще сверху полили это соусами!.. Сели, попробовали, и – аж дыхание перехватило. Это были огненные блюда, сплошь перец и карри, у нас внутри заполыхал пожар.

– Ой, – сказал Лёня. – Больше не могу! Душа горит!..

Из того, что мы набрали, удалось съесть только по пресной печеной лепешке чапатти. Но это были не все потрясения дня.

В ярко освещенном лифте с зеркалами мы поднялись на пятнадцатый этаж и неожиданно очутились в страшном полутемном коридоре. Вдоль каменных стен уходили в неведомую даль ржавые запотевшие трубы, на полу валялись куски штукатурки, трубы протекали, лужи на полу, где-то вдалеке покачивалась одинокая лампочка, разбрасывая по стенам наши встревоженные тени. Около нее метался рой насекомых.

– Фильм ужасов, – сказал Лёня и вдруг остановился как вкопанный.

Сумеречный коридор обрывался, и без бортика, без загородки – перед ним разверзлась черная бездна с огоньками редких фонарей и горящими ночными окнами Дели.

– Осторожней, сэр! – крикнул портье, который сопровождал нас в номер. – Здание не достроено. Предполагается двадцать пять этажей. Но уже три года, как застопорилось на пятнадцатом. Крыша на этаже есть только над вашей комнатой, а коридоры не имеют торцовых стен.

Мы подняли головы. Над нами сияли звезды.

– Ну, вообще, – сказал Лёня.

Индус открыл дверь, зажег свет и включил вентилятор. С бешеным ревом над узкими аскетическими кроватями завертелся пропеллер, лопасти которого украсили бы вертолет «Ми-24». В комнате подул такой силы ветер, что из туалета к койке можно было подобраться, только с усилием преодолевая его штормовые порывы. Придерживая шапочку, портье прокричал нам:

– Спокойной ночи!

Вентилятор мы тут же выключили.

– Ну его на фиг, этот вентилятор, еще отвалится! – сказал Лёня. – Давай лучше откроем окна. Пускай ворвется ночная прохлада.

Мы распахнули окна, оставив только накрепко прибитые гвоздями рамы с противомоскитными сетками.

– Тут, видимо, сурово с этим делом, – говорит Лёня.

– Хорошо, они все предусмотрели.

– Просто все, – говорю.

В углу, там, где две стены по всем мыслимым законам градостроительства должны плотно соприкоснуться друг с другом, от пола до потолка нашей комнаты зияла щель – толщиной сантиметра три.

– Туши свет! – скомандовал Лёня. – А то сейчас такое налетит!!!

Мы погасили свет, быстро легли на очень ровные кровати с плоскими подушками и замерли, не отрывая глаз от этого загадочного отверстия. Поэтому мы оба увидели, как в разверстой щели появилось странное белое крыло – то ли птицы, то ли огромной бабочки, то ли я уж не знаю кого. Оно медленно поднялось под потолок, остановилось и затрепетало.

Глава 3 «Добавьте масла… Предложите Кришне»

Ранним утром мы были разбужены истошными криками. Вскочили, бросились к окну и обомлели: в воздухе носились стаи крупных сверкающих зеленых птиц с длинными хвостами, с изумрудными хохолками и такими характерными клювами, что порода не оставляла сомнений – это были здоровенные индийские попугаи. Солнечные лучи пронизывали их оперенье, в разрывах стай возникали уголки старого Дели: пыльные двухэтажные улицы, индуистские и мусульманские храмы в запущенном состоянии, выжженные солнцем деревья и натуральные обезьяны, запросто разгуливающие на свободе.

Мы стали одеваться, наряжаться, с сотней предосторожностей Лёня попытался принять ледяной душ (горячей воды, естественно, не было). Спустились в наше вчерашнее кафе, а куда еще? Чем-то позавтракали огненно-красным, самым диетическим из всего, полыхавшего перцем и карри в раскаленных казанах. По-деловому наняли моторикшу (тот застенчиво попросил в три раза дороже, Лёня, поторговавшись, дал только – в два) и, овеваемые встречным ветерком, отправились через весь город в куда более престижный район – в Нью-Дели.

Международный книжный конгресс, на который мы прибыли получать награды, проходил в роскошнейшем отеле, похожем на дворец, и, что интересно, он назывался «Ашока»! Просто и коротко: «Ашока». Мощное здание, причудливо отделанное драгоценными металлами и камнями, раскинувшееся в райском парке с прекрасными деревьями, сочной травой, кустами роз, фонтанами, павлинами и фазанами, было оснащено до того передовой системой кондиционеров, что – прямо с пятидесятиградусной уличной жары ты попадаешь в спасительную прохладу, будто бы очутился в каком-нибудь окраинном сахалинском Доме культуры на берегу залива Нанива. Я там, на Сахалине, выступала в конце февраля – начале марта, публика в зале сидела в шапках и в пальто. Вот такая же в «Ашоке» была искусственно создана атмосфера.

Да и местный таракан был не чета вчерашнему – крупный, как азербайджанский чернослив, с длинными молодцеватыми усами. Он стоял у стенки около входа в конференц-зал и с любопытством осматривал прибывших участников конгресса. Жалел, наверное, что многие из приглашенных не приехали, потому что их страны – особенно члены Европейского сообщества – объявили бойкот Индии: за месяц до этого на полигоне в Раджастане индийцы, несмотря на протесты мировой общественности, дважды провели испытание ракет с ядерными боеголовками.

Особенно все удивлялись, узнав, что мы из России. Той самой России, которая обычно больше всех недовольна, когда кто-то другой, а не она демонстрирует свои вооружения. Нас уж точно не ждали, даже не приготовили подарка. А мой Почетный диплом Андерсена собирались отправить в Москву с нарочным югославом.

– Как??? Вы разве приехали?!! – воскликнула глава этого всепланетного мероприятия Лина Майсен из Швейцарии. И за пять минут до начала церемонии побежала в магазин от себя лично купить мне какой-нибудь подарок.

Зазвенели литавры, лучшие сказочники мира (в основном – «третьего») выстроились на сцене, им под бурные аплодисменты стали вручать бесценные музейные вазы с царской инкрустацией времен «Ригведы». Когда же очередь дошла до меня, Лина сказала:

– Большим и неожиданным сюрпризом для нас оказался приезд в Индию писательницы из России Марины Москвиной. Хотя она застала оргкомитет IBBY врасплох, мы приготовили для нее особый дар – золотую вазу в виде неувядающего цветка лотоса, символизирующего вечную жизнь и весну!!! – С этими словами она вручила мне позолоченный металлический сосуд, который Лёня звал потом пепельницей и по мере нашего продвижения на север Индии жег в ней спирали «байгона», устраивая дымовую завесу от малярийных комаров.

Резким движением я вскинула вазу над головой. Лучи прожекторов, свет юпитеров и вспышки фотокамер ударили по ней – и она воссияла, на миг ослепив публику.

Народ одобрительно зашумел, обрадовавшись внезапному пиротехническому эффекту. А Лина Майсен пошутила, что эта фотография теперь обойдет журналы и газеты, и все подумают, что Москвина из Москвы – чемпионка Олимпийских игр по неизвестно какому виду спорта.

Потом нас пригласили в ресторан – и это невиданное по своему грандиозному размаху и местной специфике угощение просто потрясло меня. Не знаю, так ли было в действительности или уже разыгралось не на шутку мое воображение – память предлагает вот какую картину: посредине зала стоит длинный стол, на нем в ряд – горят костры. (Или это были керогазы?) Над полыхающими языками пламени – раскаленные чаны, а в них булькают и дымятся знаменитейшие индийские блюда, характерные для всех штатов и регионов Индии от крайнего севера до мыса Коморин – самой южной точки полуострова.

Вместе взятые, они явили собой безудержную вакханалию специй, не приведи боже, если у кого-нибудь хоть на что-то из сотни красных, оранжевых и солнечно-желтых приправ аллергия!.. Все, этот человек погиб.

Хотя любой индус тебе скажет: если б не пряности, которые он с грудного младенчества употребляет сверх всякой меры, его бы давно не было на свете. Куркума ему очищает кровь, красный стручковый перец способствует пищеварению, асафетида успокаивает душу, имбирь регулирует деятельность кишечника… У каждой своя роль в жизнеобеспечении организма индуса! Даже просто перечисляя эти упоительные названия: мускатный орех, душистый перец, розовая вода, спелые семена аниса, тмин, кориандр, стручки кардамона, шафран… – индийский гражданин ощущает прилив жизненной энергии, умиротворение, бактерицидный эффект и, как говорится, крепость мужского рукопожатия.

Без пряностей не готовится ни одно блюдо в Индии, любой индийский повар держит под рукой не меньше двух десятков специй – обязательно свежемолотых! – из них и составляется вкусовой букет. Причем в каждом штате Индии – не только свои излюбленные специи, но и особые сочетания.

Блюда на столе были предупредительно поименованы. Истинный царь индийской пищи – то, что потом мы встречали повсюду и везде, – это дал. Острое варево из дробленой чечевицы или из лущеного гороха, фасоли или вьющихся бобов – с топленым маслом, лимонным соком, кокосовым орехом, арахисом, картошкой, цветной капустой, кабачками, йогуртом, тмином, перцем (обязательно!), куркумой… Дал может быть жидкий, как суп, вязкий, как пюре, жареный дал, твердый дал… Теперь у меня есть большая поваренная книга – как можно приготовить индийский дал. Все рецепты заканчиваются словами:

«Добавьте масла, хорошо перемешайте. Предложите Кришне».

У остальных яств на том незабываемом торжественном обеде в ресторане «Ашока» была своя география.

Оказывается, главный компонент южноиндийской кухни – кокос или кокосовое молоко. Меню на юге сплошь овощное. Мясо едят «северяне», и то недавно – после нашествия моголов, прибывших в Индию через Персию в шестнадцатом веке, португальцев, правивших здесь несколько столетий, и, конечно же, англичан.

На «северной» стороне стола были представлены самые популярные блюда севера – роган-джош (баранина-карри), гуштуба (острые тефтели в йогурте) и бирияни (курица с апельсиновым соком и рисом), а также знаменитые северные тандури (на вид непонятно – курица, мясо или рыба, могло быть и то, и другое, и третье), маринованные с травами и запеченные в глиняной печи.

Однако большинство чанов над кострами наполнены вегетарианской стряпней. Не зря здесь такие давние ведические традиции в приготовлении и вкушении растительной пищи, которые я как раз была бы не прочь освоить. Но воспроизвести вкус и ароматы индийской кухни в домашних московских условиях почти невозможно. Нужны специальные печи, особая посуда, некоторые пряности продаются только в Индии или только в Китае. Конечно, карри и куркума из магазина «Путь к себе» на что-то намекнут очень тонко, однако полнозвучной симфонии может не получиться.

Одних казанов риса над медленным огнем висело восемь или девять: продолговатый рис в густом кокосовом молоке с кардамоном и корицей, лимонный рис с семенами кориандра, рис вперемешку с картофелем, осыпанный красным перцем и тмином, рис вместе с шариками творога, красный, желтый рис, разноцветный, со шпинатом, с горохом и арахисом, острый рис с щепоткой чабреца…

Мы самым тщательным образом с Леней опробовали чуть не все, что там клокотало, – по маковке, зернышку, по горошинке, мы вышли пьяными от еды и уже в фойе этого грандиозного театра индийской кухни, пошатываясь, встали перед телекамерами, дав исчерпывающее интервью о детской литературе в России японскому телевидению «Асахи».

А дальше события стали спонтанно развиваться, как по заранее написанному сценарию. К нам деловито приблизились три русские библиотекарши – три Татьяны из Днепропетровска, и сообщили, что заказали машину с шофером и сопровождающим и через полчаса уезжают в Гималаи.

– Как в Гималаи?! – вскричала я.

– Хотите – присоединяйтесь! – радушно сказали Татьяны.

– Конечно, хотим!.. – воскликнула я в неописуемом волнении.

– Тогда идите в свою гостиницу, быстро собирайтесь и ждите нас во дворе. Они заедут за нами, а мы – за вами.

Мы с Лёней вышли на улицу, несколько сбитые с толку от такого резкого поворота судьбы, и сразу наткнулись на бродячих факиров с дудками, барабанами, калебасами и маракасами. На них разноцветные тюрбаны – у одних повязанные небрежно, а у других – ловко скрученные, крепко и ладно сидящие на головах. Они мигом окружили меня, оттеснили от Лёни, запели, заиграли, кто-то пустился в пляс, я и не успела опомниться, как оказалась посреди этой компании с очковой змеей на шее…

– Снимай! Снимай! – кричу я Лёне.

Он схватил фотоаппарат и снял.

Тут наступила тишина. Факиры забрали свою змею и серьезно сказали Лёне:

– Сто рупий.

Лёня говорит:

– Так я и знал.

Отдал им тридцать и всю дорогу меня ругал.

– Ты больше так не делай! – он мне говорил. – Это же цыгане! Профессиональные гипнотизеры! Не успеешь оглянуться, как останешься без рупии!..

Вернувшись в «Ашок»-1, мы быстро освободили номер, где ночевали всего одну ночь, а заплатили за три, выбежали во двор, стоим и ждем. Ждем-ждем, час ждем, уселись на газон (лавочки в Индии как таковые не предусмотрены. Устал – сядь на корточки, отдохни!), второй час ждем, третий…

Двое красавцев европейцев в индийских белых одеяниях подъехали к отелю на такси и стали выгружать высокие клетки с не виданными мною птицами. Одна – так просто жар-птица из «Конька-Горбунка». Откуда они явились? Где побывали?..

Узнав, что мы собираемся в горы, скучающий швейцар давай нам рассказывать случаи из жизни смельчаков, которые в один прекрасный день тоже, как и мы с Лёней, отправились в Гималаи. Истории поведал он разные, но финал был один:

– И вот на крутом повороте… – он говорил, набивая косячок. – …В горах ведь как? Слева скалы отвесные, справа – бездна! На крутом повороте, – он повторял, горестно качая головой в форменной фуражке, – автобус не удержался и свалился с обрыва.

Или:

– На крутом повороте, – он говорил, с наслаждением втягивая дымок, – грузовик врезался в автобус, и оба они кувырком загремели с откоса.

Или:

– Неожиданно сверху с горы на машину скатился огромный обломок скалы – во-от такой камень, хлоп! И привет. Даже мокрого места не осталось.

По мере рассказов под самокруточку речь у него становилась все лихорадочней, сиянье глаз – нестерпимей, на пятом часу нашего кошмарного ожидания швейцар вдруг ослабел, взмок, привалился к дверному косяку и задремал.

Это не в первый раз мы такое уже замечали. Человек начинает с тобой разговор в одном состоянии, спокойно и безмятежно покуривая самокрутку, потом его полегоньку корежит, вот он слишком громко заговорил, замахал у тебя перед носом руками, без всякой видимой причины дико возбудился, физиономия красная, хотя и коричневая, добрался до пика вдохновения!.. И все пошло на спад – до полной отключки.

– Они, наверное, наркотики курят, – предположил Лёня. – Иначе что это с ними творится?

И когда он сто раз пожалел, что поддался на мои уговоры насчет путешествия в Индию, в полной темноте при свете тонкого нежного месяца, наконец, подъехал старенький микроавтобус – видимо, тоже времен «Ригведы». Оттуда выскочили Татьяны с извинениями, мол, как только тронулись, машина сломалась, что-то с тормозами, чинили-чинили, починили – нет, не знают, по-хорошему бы – отложить отъезд на утро, но шофер такой молодец, сказал: «А! Ладно!..» Так что садитесь поскорей.

Летучие мыши метались перед лобовым стеклом, когда мы поздним вечером выезжали со двора «Ашока». Швейцар с печалью глядел нам вслед и махал рукой. А месяц поплыл за нами и, забегая вперед, скажу – ни на минуту не оставлял нас на протяжении всей этой трудной, слишком уж переполненной приключениями, нескончаемой ночи.

Глава 4 Дорога в Наини Тал

Улицы города были пустынны, мы, видимо, ехали окраинами Дели. Зато за городом вовсю кипела жизнь. Дорога запружена повозками, запряженными волами, пешеходами, тележками, нагруженными мешками с зерном, какие-то вселенски одинокие коровы медленно брели рядом с автобусами и грузовиками. По обеим сторонам на много километров тянулись тускло освещенные лавки, которые торговали всем, что человек только мог пожелать: сладости, овощи, хлеб, скобяные изделия, шерсть, шелк, сюртуки, тапочки и пилотки… И через каждые пять шагов – крошечные, полутемные харчевни, где обитали колоритные, конечно, типы, по большей части прокопченные старики, склонившиеся над дымящимися тарелками с неизвестным содержимым.

Целостная картина тонула в клубах пара и дыма, в любой лавке что-то жарят-парят, дым стоит коромыслом, но если долго и неотрывно смотреть (а такая возможность как раз представилась – в каждой пробке машина стояла по полчаса!), то там, то тут дым рассеивался, приоткрывая какой-нибудь выдающийся фрагмент с полотен древних мастеров – я не знаю, Джотто или Брейгеля: рука с горстью риса – удивительнейшая из виденных мною в жизни рук, истонченный профиль, почти размытый временем, складки простой одежды – безупречно свежей, несмотря на дорожную пыль и чад, две босые стопы прикорнувшего бродяги, исходившего столько дорог, и вдруг – хлеб из грубой муки и воды, который берут щипцами со сковородки и дожаривают над живым огнем…

Воздух пропитан испарениями, едким дымом, запахом коровьего навоза и горелого топленого масла. Отовсюду льется музыка, струятся ароматы благовоний. Главное, я так люблю возжигать благовония! В Москве утром за чашечкой кофе всегда возжигаю – сандал, жасмин или пачули. Еще у меня была радость – благовонные палочки с запахом дождя и ночи полнолуния.

Но в эту ночь на той большой дороге случился ведьмин шабаш запахов, тысячи густых вязких ароматов сквозь закрытые окна просачивались в машину. Минут сорок наш автомобильчик простоял у жаровни, в которой горели лепешки из коровьего навоза – индусы уважают этот дух и считают фимиамом. Рядом с жаровней сидел кто-то с посыпанным пеплом лбом и спутанными волосами. Бормоча молитвы и позванивая в колокольчик, он бросал в жаровню одну коровью лепешку за другой. Так что еще внизу на ровной местности меня благополучно начало поташнивать.

Чем дальше, тем реже становилось человеческое присутствие. К тому же быстро надвигалась ночь. Перед самым подъемом на холмы шофер-индус притормозил машину около одинокой придорожной кафешки, – даже не кафешки, а одной глиняной печи, освещенной рвавшимися из нее языками пламени.

– Мужчинам пора ужинать! – сказал водитель. Его звали Ананда Бхош. Это была первая фраза, которую он произнес на протяжении нескольких часов, а то все – блаженно улыбался и распевал песни.

Он был молод, высок, усат, красивый парень (хоть и худоват, на мой взгляд, и, между нами говоря, вставил бы себе пару передних зубов, раз ты так щедро источаешь улыбки налево и направо). Всю дорогу он находился в великолепном расположении духа. Как нам объяснил наш гид Сатья-кама, за день до этой поездки Ананду удачно сосватали, по возвращении должна состояться помолвка, а там и свадьба не за горами. Ананда никогда не видел свою невесту, но много слышал о ней, заранее страстно влюблен и ждет не дождется, когда сможет заключить ее в свои объятия.

– У нас тут жуткие сложности с женитьбой, – сказал Сатьякама. – Катастрофически не хватает невест, это раз, и второе – большой калым. Поэтому, если тебе что-то светит, ты просто радуйся, как Ананда, и все дела.

Вдали уже виднелись горы, они чернели на фоне неба, которое удерживало мягкий сиреневый свет заката. Зато вокруг простирались болота – бескрайние, как все ландшафты Индии. Татьяны стали срочно спрыскиваться жидкостью от комаров, предпринимать разные предосторожности против малярии, холеры, дизентерии… Профилактически протерли руки, лицо и шею спиртовыми салфетками…

А мой Лёня вслед за Анандой и Сатьякамой вдруг ополоснул руки под струей весьма сомнительной воды из ржавой местной колонки – без мыла, просто так, умыл лицо, чуть ли не прополоскал рот, вытерся своей майкой, и, забыв обо всех предупреждениях: ни за что и ни при каких обстоятельствах не питаться черт-те где, пить только из наглухо запечатанной бутылки, по возможности привезенной из Европы и купленной в приличном магазине, еловом, что индусу хорошо, то русскому – смерть, пошел с мужиками ужинать.

– Он что, того? – в ужасе спросили Татьяны, выразительно покрутив пальцем у виска.

Я кинулась за ним, кричу:

– Лёня! Лёня!

Куда там! Он сел на скамейку за стол на улице – хозяин зажег им лучину. И эта лучина высветила сюрреалистическую картину: под открытым небом на топчанах в полном молчании возлежали мужчины в белых одеяниях. Опершись на локоть щекой, они созерцательно курили свои вечерние «корабли», блаженно затягивались и глазами томными, с поволокой, с жадным интересом разглядывали из темноты меня, Лёню и маячивших поодаль, даже в мыслях не приближавшихся к пищеблоку Татьян.

Сатьякама что-то заказал для всех троих, а Лёня сидел – улыбался, как будто это ему, а не шоферу Ананде, нашли невесту без непосильного калыма.

Им принесли металлические тарелки с невидимой, очень горячей едой, дали какие-то подозрительные ложки. И Лёня стал наворачивать, обжигаясь, прихлебывая чай с чьим-то, неведомо чьим, молоком из накаленного железного стакана. Я думала, что меня хватит кондратий. Тем более, один из возлежавших в белых одеяниях курильщик (по-видимому, опиума) поднялся, зашел за куст и сел там какать. Потом он вышел из куста – это мои этнографические наблюдения! – на той же самой колонке намочил кусок дхоти (такая длинная материя, опоясывающая чресла) и аккуратно подмылся.

В общем, когда мы поехали дальше, все русские люди смотрели на Лёню, как на законченного самоубийцу.

Серьезно, я так переживала, что даже забыла – до этого кошмарного ресторанчика или после счастливец Ананда остановил машину около моста через священный Ганг – в том месте он был неширокий. Вернее, она. Индусы зовут Ганг – Гангой-Матерью. Река светилась. Я ее потрогала рукой. А на берегу росло огромное дерево, в котором жили большие светляки, гораздо больше наших, даже колхидских. Они роились в его ветвях, распространяя свет в радиусе метров пяти, причем это дерево своей кроной так высоко уходило в звездное небо, что снизу небо и дерево смахивали на песочные часы, в которых пересыпались звезды.

Отсюда начинался подъем на крутые холмы с глубокими расщелинами, ибо именно в этом месте Индо-Гангская низменность переходит в предгорья Гималаев. Заметно похолодало. Теперь мы ехали сквозь густые леса, где, я слышала, можно встретить страшную гамадриаду – огромную кобру, которая питается змеями. Из ночного мрака фары вдруг высветили одинокого, быстро шагавшего человека.

Вверх, вверх, горный серпантин вроде Военно-Грузинской дороги, только отвесней и круче обрыв, резче повороты. Уже рисунок нашего вознесения напоминал траекторию полета голубя-турмана над Абельмановской заставой. Те же пируэты, зависания, кульбиты… Нас мотало туда-сюда, подбрасывало, трясло, раскачивало из стороны в сторону. Я мужалась, крепилась, собрала волю в кулак – это я-то, которую укачивает даже в метро!.. А тут еще гудки, слепящие встречные фары. Ну, думаю – все.

Лёня молча протянул мне целлофановый пакет.

…Продолговатый рис в густом кокосовом молоке с кардамоном и корицей, чапатти, тантдури, бирияни, дробленая чечевица, имбирь, карри, карри, ой, мама моя, карри… Где же ты, асафетида? Успокой мою душу!..

В голове зазвучало старое доброе Лёнино стихотворение:

Распадаюсь на отдельные члены

Улетаю в легких пузырях.

Но отец оставляет меня дома

И приносит печальную новость:

Боги умерли. Люди живы.

А насекомые что с ними что

Со слонами крысами воробьями

Я не знаю о чем ты говоришь —

отвечает слепой отец.

Узнай у дедушки – он еще здесь.

Ночь напролет, пока мы совершали подъем в зеленые предгорья Гималаев, Ананда громко пел, Сатьякама дремал, меня непрерывно тошнило, а Лёня и три Татьяны мне горячо сочувствовали. За каждым поворотом разверзались все более бездонные бездны, взметались вершины, горы двоились, троились, впервые я ощутила, как зрачки съезжаются к переносице, мозжечок отказал, даже сейчас, когда я пишу эти строки, мне здорово не по себе.

А между тем взору открывались бесподобные ночные пейзажи. Я их сейчас не буду расписывать, просто поверьте, что в те краткие мгновения, когда ты мог поднять глаза свои, – только глядел в окно очумело и бормотал: о Господи! Какая красота! За что мне такое счастье?..

Наконец вдали показался Наини Тал, горный городок на берегу озера («тал» – это «озеро»), где мы собирались остановиться и хоть немного поспать. Уже мерцали его огоньки, теплилась надежда ступить на твердую землю, как вдруг Ананда затормозил и выскочил из машины. Нам преграждали дорогу три огромных валуна, только-только скатившиеся со склона. Комья земли еще осыпались по их горячим следам.

Мы тоже ошалело уставились на камни.

– Придется дуть в объезд! – сказал Ананда.

И еще три с лишним часа мы объезжали эту гору, чтобы подобраться к Наини Талу с другой стороны.

До восхода солнца оставалась пара часов, и звезды еще ярко сияли, когда мы въехали в Наини Тал под оглушительный лай своры бродячих собак. Все отели оказались заперты на засов. Сатьякама то и дело выбегал из машины, стучал, звонил, никто не открыл, кроме одного очень заспанного старика, завернутого в одеяло.

Это была форменная пещера отшельника. Нас с Лёней провели в отдельный каменный грот. Посредине – две спартанские койки, застеленные серыми простынями и тонким пледом. Видно было, что множество путников запоздалых на этих же самых простынях под этим испытанным пледом уже обретали приют и ночлег. Неизгладимое впечатление оставили в моей душе также и туалет с умывальником. Я хотела посмотреть, какой вид открывается из окна, но окна у нас в комнате не было. Зато на корявом дверном косяке я заметила страшного паука, размером с мышь, похоже, птицееда.

Лёня уже лег, когда я сказала ему:

– Паук!!!

Он приподнял голову, покосился на паука и сказал:

– Да, паук. А что я могу поделать? Этим отличается Индия от Исландии.

Глава 5 Утро в Наини Тале

На восходе солнца мы были разбужены Сатьякамой. Три Татьяны дали нам с Лёней спелый плод папайи. Мы выбрались из полумрака суровой ночной обители, и нашим глазам предстала удивительная картина. Наини Тал был городом на скале. Он стелился по ней, проникал во все щели, просачивался, возможно, даже пронизывал ее насквозь. Неудивительно, что «отелем» нам послужила натуральная карстовая пещера. Причем на самой верхотуре. Поэтому Наини Тал расстилался под нами, ступенями нисходя к туманному горному озеру. Солнца в то утро было не видно – клочья тумана поднимались с озерной воды, заволакивая город, да и тучи наплывали с гор, один яркий луч, пробив облака, блестел на отполированной поверхности западных вершин. Весь городок высыпал на террасы – в шапочках, сюртуках, в каких-то домотканых шалях, вязаных жилетах, разноцветных сари. Накрыли столы, вытащили стулья, горячий чай с молоком, чапатти, опять жарят-парят, ароматы пряностей с самого утра… А по крышам и перилам террас – броуновское движение шерстистых длиннохвостых обезьян. Башка у них белая, а физиономия черная, как вакса.

Машина ждала нас внизу возле древнего индуистского храма, посвященного богу Шиве. Ананда в одних носках расхаживал по храму, звонил в колокольчики, на лбу у него красовалось красное пятно – тилак. Это пятнышко в районе «третьего глаза» наносит жрец-брамин, окуная палец в специальный красный порошок под названием кум-кум. Целый день оно будет напоминать тебе о чем-то большем, чем то, что можно увидеть обычными глазами.

Я, тоже босая, давай возжигать благовония, звонить во все храмовые колокола, до которых могла дотянуться, опустилась перед жрецом на коврик – он поставил мне точку меж бровей и щедро посыпал голову лепестками роз и шафрана… Еще дал горсть лепестков, чтобы я могла собственноручно осыпать фаллический символ Шивы – древний каменный лингам на берегу озера Наини, бурлящего рыбой.

Геологи расходятся во мнениях о происхождении этого озера. Одни считают, что оно имеет ледниковое происхождение, а другие – вулканическое.

Бесспорно одно: Наини – такое древнее озеро, что о нем еще рассказывается в Пуранах, священной книге первого тысячелетия нашей эры – о Браме, Вишну, Шиве, Агни и других богах и полубогах, о сотворении, уничтожении и возрождении мира. Там три мудреца, причастных, между прочим, к созданию Вселенной, да и всего рода человеческого, совершая паломничество к святым местам, взобрались на гребень Чины, самой высокой горы из тех, что окружают нынешний городок Наини Тал.

Старых бродяг мучила жажда. А во всей округе ни речки, ни родника. Тогда они выкопали яму и с характерной для мудрецов этого мира вседозволенностью напустили туда воду из священного озера Манасаровар, расположенного в Тибете. Не знаю, связаны ли между собою, как встарь, эти два озера, однако и по сей день загадочный, в любую жару не пересыхающий горный источник питает озеро городка.

В священном водоеме сразу поселилась прекрасная богиня Наини, вокруг выросли дремучие леса, множество птиц и зверей потянулись к этим местам, привлеченные водой.

Джим Корбетт – блистательный английский писатель, натуралист и, конечно, прославленный охотник, почти всю жизнь проживший здесь, в лесной глуши предгорьев Гималаев – Кумаоне, в округе Наини Тала, такой знаток индийских джунглей, что в годы Второй мировой войны обучал подразделения английских войск ведению боя в условиях тропического леса и дослужился до чина подполковника, – лично насчитал в окрестных лесах сто двадцать восемь видов птиц! Не говоря уже о медведях, тиграх и леопардах.

Это был очень уважаемый индусами человек. Достаточно сказать, что его именем – именем англичанина, назван огромный индийский Национальный парк в Кумаоне.

Своими ногами, не хуже Ирины Семашко, он исходил тут все горы и долины, своими глазами, ну разве что порой в подзорную трубу, с вершины Чины – обследовал все дальние дали, своею собственной рукой (избавившей местное население от кровожадного тигра), – да, этой самою рукой на склоне лет сэр Корбетт написал три обалденные книги: «Кумаонские людоеды», «Леопард из Рудрапраяга» и «Моя Индия». На русском языке в 60-е годы их выпустило академическое Издательство восточной литературы. И, боже мой, думала ли я, зачитываясь ими в детстве, что когда-нибудь сама окажусь в этих краях?..

Джим Корбетт сообщает, что за Наини Талом простирается местность, которую в старых справочниках называли «районом шестидесяти озер». Большинство озер, видимо не столь священного происхождения, уже заросли илом, причем некоторые сравнительно недавно – в начале прошлого века. Остались только Наини Тал, Сэт Тал, Бхим Тал и Накучия Тал.

За озером Накучия Тал находится знаменитая гора Чхоти Кайлас – небесное обиталище бога Шивы. Мистически настроенные исследователи Гималаев подозревают, что Кайлас имеет искусственное происхождение, вроде египетских пирамид. Как бы то ни было, во все времена гора считалась священной, и боги гневаются, когда на ее склонах убивают птиц или животных. До сих пор из уст в уста передают историю, как нарушил волю богов солдат, приехавший в отпуск еще в Первую мировую войну. Непонятным образом парень оступился после того, как убил горную козу. На глазах у своих товарищей он свалился в пропасть глубиной в тысячу футов.

За Чхоти Кайлас тянется хребет Кала Агар. Именно здесь в течение двух лет Джим Корбетт охотился на тигра-людоеда из Чаугарха. А за хребтом, насколько хватает глаз, простираются горы Непала. Возможно, если б не густая облачность, все эти сногсшибательные виды открылись бы в то утро нашему взору.

Мы снова ехали горной дорогой – над пропастями – куда-то ввысь. По правде говоря, я даже не знала, куда мы едем. Да и вообще мне было все равно. Я просто находилась там, где я всегда мечтала находиться. И пусть меня опять мгновенно укачало, и вся материя моя плыла и обращалась в межклеточное пространство, душа, буквально вытряхнутая из тела дорожной тряской, испытывала абсолютное блаженство. Особенно когда мы останавливались у какого-нибудь крошечного храма, древнего, как этот мир, по выщербленным каменным ступеням, стертым от времени, спускались во дворик и там гуляли в неописуемой тишине под сенью старого дерева.

О дереве надо сказать особо. Однажды в храмовом дворе мы встретили удивительное дерево. Это был видавший виды баньян, индийская смоковница, в Индии его называют фараоновой фигой или деревом Будды.

Ветви баньяна пускают воздушные корни-отростки, которые, врастая в землю, превращаются в новые стволы. Бывают баньяны с несколькими сотнями и даже тысячами стволов, так что порой один баньян образует рощу! Самому знаменитому из таких деревьев около трех тысяч лет. Каждый ствол у него – толще наших старых сосен. А под его сводами, слышала я, безо всякой тесноты помещались шесть тысяч человек!

Но это дерево – одно, казалось, вобрало в себя целую рощицу: такие у него были неохватный ствол и многоярусная крона. Лист баньяна – тяжелый, напитанный влагой. Ветер дул слишком слабо, чтобы расшевелить такую листву. Поэтому под деревом было особенно тихо. Сидя в его прохладной тени, ты с головой окунался в ясность, мир и спокойствие. Ты испытывал странное чувство: как будто небо и земля проникают в твое существо. Ты испытывал чувство тайного благословения.

– Лёня! – кричу я. – Скорее запечатлей этот миг моей жизни, возможно, он больше никогда не повторится. Но чтобы в кадре не было Татьян! Скажи Ананде, пусть он отвалит отсюда с этими своими улыбками! Прогони Сатья-каму! Только Я и дерево Бодхи… Ты понял или нет?!

Примерно пару тысяч лег тому назад в точности под таким деревом наследный принц Сиддхартха, покинувший дворец, жену, младенца и царя-отца, при свете первой утренней звезды обрел пробуждение, став Буддой. После шести лет странствий, монашества, нищенства, непрерывной аскезы и борьбы с искушениями, он пришел к дереву Бодхи, сел под ним и подумал: «Если не сегодня – то все».

Это была последняя мысль человека Сиддхартхи. Он погрузился в глубокую медитацию, которая открыла ему Путь и привела к Истине.

Полвека он проповедовал свое учение. Тем, кого благая судьба привела в поле Будды, он не говорил о Боге, он не говорил о рае, не говорил о будущем. Он отбирал у них все идеалы, представления, суждения, иллюзии, имя, личность, характер, оставляя чистую пустоту. Пустоту, а не святость!

Говорят, один купец решил стать его учеником и долго думал, что бы такое преподнести в дар Учителю? На всякий случай в одну руку он взял драгоценный камень, в другую – живую розу.

Увидев Будду, искатель пал на колени и протянул драгоценный камень.

– Брось это, – сказал Будда.

Тот бросил камень и с понимающей улыбкой протянул розу.

– Брось это, – сказал Будда.

Тот бросил розу, встал и растерянно развел руками. Больше он ничего с собой не взял, теперь ему нечего предложить Будде, кроме себя и своей жизни. У него даже промелькнула такая мысль, что он лично – единственная цена истинного пробуждения…

– Брось это, – просто сказал Будда. Все, этот человек просветлился.

– Гате-гате парагате, парасамгате, бодхи, сваха, – говорил Будда. – Иди, иди за пределы, совсем за пределы, радуйся!

Прежде чем Благословенный начинал свою проповедь, ученики трижды обходили вокруг него. Они обходили три его тела: физическое тело, тело блаженства и тело истины.

Будда – страшно таинственный Учитель. У него были самые продвинутые ученики – без пяти минут будды, полностью зоркие, внимательные, бесконечно осознанные. Но даже они не всякий раз понимали смысл его слов, особенно непроизнесенных.

Как-то раз община сидела перед ним и, затаив дыхание, ждала, что скажет Почитаемый Миром. А он молчал, держа в руке цветок. Безмолвие лилось через край, и все впали в недоумение. Где слова?

Внезапно один из учеников, Махакашьяпа (вот он – его звездный миг!), рассмеялся. Загадочный смех Махака-шьяпы теперь звучит и звучит в веках, и мы никогда не поймем, в чем тут дело, а только можем строить догадки. Однако, заслышав этот смех, Будда улыбнулся – той самой своей непостижимой улыбкой, и отдал Махакашьяпе цветок.

С тех пор эта прекрасная история, которая никак не укладывается в уме, занозой засела в сердце человечества. Иначе почему я ее рассказываю, а до вас наверняка уже доходили об этом слухи? Как она к нам проникла сквозь толщи времени?

Будда Шакьямуни умер в возрасте восьмидесяти лет, или, согласно буддийскому учению, отошел в нирвану, что означает наивысшее состояние покоя и отсутствия страданий. Слово «нирвана» восходит к санскритскому «угасание», «затухание», из-за чего некоторые считают, что буддизм – это полное прекращение жизнедеятельности и вообще пессимизм. Но Будда на самом деле имел в виду совершенно не это.

(Сейчас она нам расскажет, что Будда, собственно говоря, имел в виду!..)

Он хотел сказать, что подобно тому, как прекращает гореть лампада, когда иссякает масло, питающее огонь, или как успокаивается море, когда стихает вздымающий волны ветер, точно также исчезают страдания человека, когда угасают его страсти, привязанности, помрачения. Вот тогда-то и начинается настоящая Жизнь, полнота бытия и, как говорится, состояние высшего блаженства.

Так что упрек моей мамы: «Мариночка! Как можно все время сидеть в нирване, когда другие ходят в рванине», по сути дела, не имеет под собой оснований.

В своей коллективной памяти человечество прилежно зафиксировало Его полуприкрытый взор, обращенный внутрь, и улыбку Будды, которую не спутаешь ни с какой другой, даже с улыбкой Джоконды.

А то, что Будда сделал великое научное открытие, как можно избавиться от страданий, и что страдания человека – иллюзия, на это мало кто обратил внимание. Принять на веру подобное заявление невозможно, ибо это вопрос практики: тут хорошо бы для начала хотя бы отыскать – кто у тебя внутри испытывает страдания? Ища страдальца, неизбежно придется обнаружить то, благодаря чему ты дышишь и живешь, а заодно и то, что превращает человека в Будду. Иными словами, заняться самосозерцанием. Ибо созерцание – так сказал Правильно Идущий – это путь к давно потерянному вами дому.

Но все это не мне, какой-то там Москвиной из Орехово-Борисова, вам говорить.

Лучше расскажу замечательный случай, мой любимый. Однажды я шла по Тверскому бульвару и забрела в Музей Востока. Там, у золотых статуй будд, сидели малыши с бумагой и карандашами. За ними каменной стеной стояли их родители.

– Всю свою жизнь Гаутама Будда, – рассказывала малышам руководительница кружка, – посвятил тому, чтобы узнать, в чем причина страданий. И он это выяснил! – Она как песню пела. – Не надо ни к кому и ни к чему привязываться и не надо ничего хотеть, не надо ни к чему стремиться и не надо ставить цели, не надо эти цели достигать!..

Она подняла глаза на родителей. У них у всех было одинаковое выражение лица – смесь чисто человеческого недоумения со строгостью органов государственной безопасности.

Тогда она спохватилась и добавила:

– Но Будда был не прав!

И тут все услышали смех. И начали озираться, потому что не поняли, кто смеется.

Боюсь, что это сквозь века до нас донесся смех Махака-шьяпы.

Глава 6 Алмора

Оставив позади Наини Тал и петляя среди холмов, дорога прошла мимо нескольких маленьких деревень, а затем стала взбираться по горному склону. И вот что удивительно: кстати, у индусов есть такая поговорка: ты поднимаешься, и они поднимаются тоже, чем выше ты забрался, тем громаднее становятся горы.

Все это необъяснимо и неописуемо – ни аналогов я не могу привести, ни придумать метафор, гармонию этих мест не поверить алгеброй, ты просто немеешь от того, что видишь. Поскольку к той реальности, которую ты привык оценивать, взвешивать, о которой можно мечтать или хотя бы вспомнить, Гималаи просто не имеют отношения.

Мы въехали в легендарный гималайский городок Алмора, воспетый Редьярдом Киплингом в романе «Ким», и затормозили на краю бездны. Я первой из нашей экспедиции ступила на эту каменистую землю, и мне показалось, что она ходит под ногами ходуном. Из пропасти прямо на меня накатывали гребни гор, и облака проплывали непонятно уже – по земным или по небесным дорогам. Голубой горизонт, простиравшийся далеко за горами и лесами, кренился то в одну сторону, то в другую. Пейзажи были не в фокусе. В голове гудели поющие гималайские чаши.

Словом, в горах Гималаев мне посчастливилось заполучить настоящую морскую болезнь, причем не в самой легкой форме.

Вид с обрыва и впрямь напоминал растущую штормовую зыбь, что огромна, сера и беспенна, как писал Киплинг, наверняка об этих местах…Волн ураганом подъятые стены, паденье валов, взбудораженных бурей…

Кумаон потряс Киплинга. Первые его рассказы появились, когда он путешествовал по Кумаону. Именно здесь проходили главные пути, по которым бродят тайные искатели. Сюда он отправил героя своего романа Кима – шустрого такого паренька, сына солдата-ирландца из расквартированного в Индии полка, до того прокопченного индийским солнцем, что на «большой дороге» его все принимали за индуса. Вместе с тибетским ламой они прошли по дорогам Северной Индии от Лахора до Бенареса и от Бенареса до Гималаев изборожденными колеями, истоптанными дорогами, где по сей день проходят люди всех родов и каст, брахманы и чамары, банкиры и медники, цирюльники и торговцы-банья, паломники и горшечники, аскеты, подвижники, странствующие философы, мечтатели, болтуны и ясновидцы – весь мир, вся многоликая Индия.

Алмора – абсолютно реликтовый город, ничуть не изменившийся с тех пор, как был резиденцией древних индийских королей. Мы угодили сюда в знойный полдень и, быстренько забросив рюкзаки в гостиницу под названием «Best Himalayan view»[3] (увы, пики оказались закрыты облаками!) отправились по узким, жарким и зловонным улицам города.

Мое обоняние английского сеттера, обостренное качкой, зашкаливало и молило о пощаде. Пронзительные, раздражающие носоглотку запахи рвались из всех окон и дверей, из каждой щели, из замусоренных сточных канав еще покруче того, что творилось в округе Дели. Однако форменное бесчинство этой разгулявшейся стихии нас поджидало на городском базаре.

О, душный людный базар в Алморе, когда мы, бледные чужестранцы, пробирались через толпу, в которой смешались все племена Горной Северной Индии. Как восемьсот лет назад, и как пятьсот, и как двести, и точно как сто лет назад у Киплинга в «Киме», они ухаживали за привязанными лошадьми, разгружали тюки и узлы, бросали охапки травы коровам и лошадям, ругались, кричали, спорили и торговались на битком набитом проходе.

От главной «магистрали» разбегались извилистые базарные улочки, заполненные людьми, рикшами, собаками, свиньями и огромными белыми бродячими коровами, будто бы сошедшими с полотен Шагала, – с округлыми светлыми рогами, с ультрамариновым небом над головой и какой-то витебской печалью во взоре.

Ближе к прилавкам стояли открытые мешки сероватой, грубо смолотой туземной муки атта, риса, дала, сахара, высились пирамиды жестянок с буйволиным маслом. В глубине под навесом валялись одеяла и одежда торговцев, по которой давно плачут исторические музеи мира, в частности отделы средневековых одеяний.

Тут же, по пояс голый, на земле сидел портной и на старинной швейной машинке шил вполне современный европейский пиджак.

На одном из прилавков меня поразил наряд, явившийся к нам прямо из киплинговского романа: две составные части чалмы – расшитая золотом шапочка конической формы и большой шарф с широкой золотой бахромой на концах, вышитая «делийская» безрукавка, широкая и развевающаяся. Надевается эта безрукавка на молочно-белую рубашку и застегивается на правом боку. Плюс зеленые шаровары с поясным шнурком из крученого шелка и турецкие туфли с загнутыми носами.

Подобный комплект веком раньше был выужен из разноцветных сумок, притороченных к седлу тонконогого вороного афганского коня, неким бузотером по имени Мах-буб Али и торжественно вручен Дружку Всего Мира Киму. Правда, ко всей этой роскоши Махбуб присовокупил украшенный перламутром никелевый автоматический револьвер калибра 450 со словами: «Разве этот маленький пистолет не прелесть? Все шесть патронов вылетают после одного нажима. Носить его надо не за пазухой, а у голого тела, которое, так сказать, смазывает его. Никогда не клади пистолет в другое место, и, бог даст, ты когда-нибудь убьешь из него человека».

Он такой колоритный, этот роман, экзотический, сказочный, волшебный. И что же мы с Лёней видим в Алморе? «Ким» Редьярда Киплинга – просто-напросто полностью реалистическая вещь, без тени выдумки, все так и есть, как он написал.

Точно так же нас обгоняли красочно разодетые толпы: женщины с младенцами на бедре шагали позади мужчин, мальчики постарше скакали на палках из сахарного тростника. Вся эта веселая гурьба двигалась очень медленно, люди окликали друг друга, останавливались поторговаться с продавцами сластей или помолиться у придорожных храмиков.

Мимо прошествовал взлохмаченный подвижник-сикх с диким взглядом. Один сухопарый индус, облачение которого состояло из крошечного куска материи и веревочки, зазывно тряс бутылкой с драгоценной жидкостью перед Лёниным носом. Боже праведный, это продавец гангской воды!..

Я была на седьмом небе от радости и уже собралась накупить на базаре без разбора священную воду Ганга, туземные костюмы, свитера из шерсти яка, усыпанные драгоценными каменьями туфли, стеклянные браслеты, ароматные пряности… Но Лёня категорически не выдал ни рупии на это дело.

– Все купим в Дели, если благополучно туда вернемся. А тут еще неизвестно, как сложится судьба и пригодится ли нам с тобой эта дребедень. Ноша моя должна быть легка, – величественно сказал он, стоя на краю обрыва.

Отсюда хорошо были видны ползущие по проселкам возы зерна и хлопка, каждый из которых тащило несколько волов. Скрип несмазанных деревянных колес доносился из глубокой долины.

Рядом с нами, устремив взгляд на ту таинственную страну, что лежит за Северными Перевалами, примостились на корточках абсолютно киплинговские персонажи – какой-нибудь ростовщик, земледелец и солдат. Ростовщик ел очищенный сахарный тростник и энергично выплевывал сердцевину в пропасть. А солдат и земледелец набили себе трубки, запалили, и удушливый крепкий дым окутал нас с Лёней. Эти двое тоже попеременно сплевывали и с наслаждением кашляли.

Тут же неподалеку присел отдохнуть, видимо, странствующий тибетский лама. В поисках мешочка с табаком он вытряхнул на землю нехитрое содержание своего походного узелка: знахарские снадобья, дешевые покупки с ярмарки, пакетик с мукой, связки деревенского табака и пакет пряностей. Он высыпал на ладонь понюшку табаку и принялся со свистом втягивать то в одну ноздрю, то в другую. Чихая, он закатывал глаза и перебирал четки.

Сикх и жена земледельца жевали индийские листья бетеля, известные в народе как возбуждающее средство под названием «пан».

А я до того уморилась, наслушавшись базарных толков, что просто села, скрестив ноги и закрыв глаза, плечом к плечу со всей этой дымящей, кашляющей, чихающей, поплевывающей в бездну братией.

Городок расположен на седловине горного кряжа, так что скалистые бездны окружают Алмору со всех сторон. Но это не мешает цвести и плодоносить в округе фруктовым садам…

В трех часах езды от Алморы находится важное место паломничества почитателей Шивы – Багешвар. По свидетельству очевидцев, именно здесь любимец индусов Лорд Шива разгуливал в образе тигра.

Неподалеку от Алморы, в Каузани, Махатма Ганди написал свою «Анашакти Йогу». В честь этого события здесь происходит тусовка многочисленных его поклонников, известная как «Анашакти Ашрам».

Нас же Сатьякама сводил вечерком в тихую обитель имени Рамакришны.

Узенькой тропой, вьющейся меж сосен и банановых пальм, спустились мы к причудливому деревянному строению с алой крышей. Издали эта крыша одиноко алела среди голубых гор. Настоятель в длинном оранжевом одеянии, в оранжевой шапочке, в очках с толстыми линзами и коричневой оправой, встретил нас очень учтиво. На вид ему не больше ста лет. И он так страшно обрадовался, когда Лёня показал ему своего даблоида – существо, состоящее из большой стопы и маленькой головы, сшитое мною для Лёни из красного носка и усыпанного бисером.

– О! Это стопа Будды! – сказал старец, сложив перед собой ладони.

Над ним, роскошно окантованные, висели фотопортреты индийских святых, среди которых, по всей видимости, царили его любимые Рамакришна с учеником Вивеканандой.

– Вы знаете Вивекананду? – спросил он у нашей компании.

– Знаем, знаем, – сказала я.

– Ну, где он? – лукаво спрашивает старец.

Я растерялась на одно мгновение.

Вообще я знала про Вивекананду. Лет пятнадцать тому назад кришнаиты в Коктебеле дали мне на два дня ознакомиться с его самиздатовскими трудами. Кажется, тогда впервые я прочитала произнесенные кем-то с истинным пониманием ликующие строки о жизни, о смерти, о свободе и о любви:

«В этом мире, – писал Вивекананда, – где жизнь и смерть – синонимы, страх смерти может быть побежден, если вы ясно увидите: пока во Вселенной есть хоть одна жизнь, живете и вы.

В вас заключены бесконечные силы мира, и, между прочим, Земля – наиболее подходящее место для пробуждения. Даже ангелы и боги должны побыть земными людьми, если хотят стать совершенными, так как человеческая жизнь представляет собой великое средоточие самых в этом смысле удивительных возможностей…»

Помню, я так обрадовалась, когда это прочитала, как будто бы мне из космической мглы приоткрыли завесу над тайной Бытия.

«Кто видит в мире многообразия – одно, пронизывающее весь этот мир, – торопливо читала я звездной крымской ночью почти “слепую” машинописную рукопись (назавтра строгие кришнаиты должны были отобрать ее у меня), – кто в мире смерти находит одну Бесконечную

Жизнь, а в этом бесчувственном и невежественном мире обнаруживает один сплошной источник света и знания, тому принадлежит вечная Вселенная с ее мириадами солнц и лун, никому другому, никому другому!!!»

Меня тогда это здорово вдохновило. С тех пор я обожаю индийских мудрецов. Нет, я, конечно, уважаю греческих философов, люблю суфийских дервишей, с душевным трепетом взираю на китайских и японских дзэн-буддистов, со всей душою отношусь к православным старцам, сердечную склонность имею к хасидам. Но индусы – моя тайная страсть.

Все эти ребята сто раз твердили мне; «Ты умрешь». Не слышу. Не слышу – и все. А мой родной Бхагаван Раджнеш, индийский просветленный, на первой же – тоже машинописной! – странице сказал: «Ты умрешь». И я услышала.

– Да, – я ответила ему. – Спасибо, что ты это сказал.

Как я могла забыть Вивекананду? Я даже помнила его первое имя – Свами[4]. И эту красивую фразу: «Будда – стал первой волной, Иисус – второй, Магомет – третьей, а ЧЕЛОВЕК– ЭТО ОКЕАН».

Но как он выглядит, я не знала.

Повисла напряженная пауза. В окне время от времени высокий крепкий кришнаит пересекал двор, неся в руке дары священным изображениям и подметая дорожку перед собой, чтобы ни одно живое существо случайно не лишить жизни. Мигнул огонек лампады, послышался молитвенный напев.

С просветленного на просветленного переводила я свой пронзительный, испытующий взгляд. Женщина исключалась. В одном – суровом, бритоголовом, почти обнаженном йоге я заподозрила Рамакришну. С третьего портрета смотрел на меня какой-то уж очень красивый, круглолицый, даже немного женственный молодой человек в светлых одеждах и белой высокой чалме.

Вдруг мне почудилось, что он мне подмигнул.

– Вот он – Вивекананда! – Я указала на круглолицего.

– Точно! – обрадовался настоятель.

А я подумала: «Черт, все-таки недаром я всем этим увлекаюсь, какая стала продвинутая. Сам Вивекананда, почуяв, что я в затруднении, мне подмигнул! Это ли не доказательство, прямо скажем, немалых духовных достижений?!»

Но древние притчи – никуда от них не деться. (Писатель Даур Зантария говорил: «Вздумаешь поиронизировать над какой-нибудь из притч – а в ней не семь, а семьдесят семь смыслов».) Откуда ни возьмись, она вынырнет и напомнит тебе, что Странствие, в котором ты находишься, не имеет ни станции отправления, ни пункта прибытия.

Итак, один ученик разочаровался в своем учителе – в том самом, изображенном на портрете, Рамакришне, покинул его и стал самостоятельно постигать мир. Спустя долгие годы упрямец вернулся и с гордостью показал, чему он научился. Легко и просто он перешел реку по воде, не замочив ног.

– И на эту глупость ты потратил десять лет??? – воскликнул Рамакришна. – Да я играючи могу пересечь реку по воде, не замочив ног. Только заплачу лодочнику одну рупию – и я там!

Однако на старца-настоятеля мой фокус произвел такое сильное впечатление, он прямо расставаться с нами не хотел.

Примечания

1

– Вы Хэппи?

2

– Да! Да! Мы счастливы!

3

«Лучший вид на гималайские пики».

4

Тот, кто достиг союза со «сва», или подлинным Я.

Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.