Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Нестор Бурма - Смерть ростовщика

ModernLib.Net / Крутой детектив / Мале Лео / Смерть ростовщика - Чтение (стр. 1)
Автор: Мале Лео
Жанр: Крутой детектив
Серия: Нестор Бурма

 

 


Лео Мале

Смерть ростовщика

Глава первая

Дело... заложено

Я стоял посреди комнаты на третьем этаже старого здания по улице Фран-Буржуа, сжимая вспотевшей ладонью погасшую трубку и машинально прислушивался к жалобам стен почтенного строение, атакуемых непогодой.

Гнилая весна! Ревущий ветер бросал струи дождя в окна. Сквозь мутные стекла мне открывалась панорама мокрых крыш, свинцовое небо придавало им гнетущую ядовитую окраску. Сомнительного вида белье уныло колыхалось на мансарде соседнего здания, как символ плачевной капитуляции. Слева высился отель Клиссон или Субиз, где хранятся национальные архивы. Прямо напротив из хаоса крыш вздымалась высокая труба пекарни или литейной мастерской. Поднимающийся из нее дым достигал черных облаков, смешивался с ними.

Комнату, где я находился, уже заполняли ранние сумерки. Невысокая, так называемая "банковская" перегородка делила ее не две неравные части. Подвижная доска, служившая дверцей, была откинута на прилавок.

Старенький "Ремингтон" на краю стола соседствовал с раскрытой конторской книгой и письменными принадлежностями, переполненной окурками пепельницей, маленькой лампой под зеленым абажуром, телефоном, лабораторными весами, лупой часовщика, пробным камнем и т. д.

Позади потертого кожаного кресла стоял платяной шкаф, вмещающий целую коллекцию одежды. Разрозненные предметы в беспорядке заполняли полки некрашеного дерева, висящие на стенах. Между театральным биноклем и остроконечной каской 1870-х годов сидел плюшевый мишка. На каминной полке тигр приготовился к нападению на ласточку, ныряющую с гребня застывшей волны. По соседству с этими бронзовыми произведениями искусства часы меланхолично отсчитывали время.

Прямо на полу громоздилась стопка книг в потрепанных переплетах и несколько отталкивающего вида счетных тетрадей в черном коленкоре. Неподалеку от холодной печки стоял сундук.

Хозяин дома, папаша Самюэль, сидел посреди всего этого пыльного беспорядка, отдающего чужой нищетой. Он смотрел на меня не мигая, чуть вздернув губу над кроличьими зубами, словно в насмешливой гримасе.

Жюль Кабироль по паспорту, он охотно называл себя Самюэлем, так как держал ростовщическую контору неподалеку от Мон-де-Пьете и полагал, что в его профессии небольшой налет иудейства не повредит.

Стоя перед ним, я размышлял, сколько он даст под залог обнаженной малютки, сделанной из массивного золота, которая будто плясала у него на груди. Праздный вопрос. Бесполезный. Бесполезный на все сто. Обнаженная малютка представляла собой рукоять ножа для разрезания бумаги, а его лезвие целиком ушло в зачерствевшее сердце старого ростовщика. Этим поздним дождливым апрельским вечером папаша Самюэль напоминал умершие надежды тех бедолаг, что приходили к нему обменять свои вещи на кусок хлеба.

Он был так же мертв, как и они, – надежды.

Может, даже немного больше...

Глава вторая

Неуловимые...

Этим утром, проснувшись, я решил вместо аперитива заняться подсчетом наличности. Безрадостное занятие не отняло у меня много времени. Вывернув карманы, я убедился, что после завтрака мне едва хватит на пачку дешевого табака. Если сам черт не пошлет мне сегодня же набитого деньгами клиента, не знаю, как мне удастся выкрутиться. Подзанять у Элен или других сотрудников агентства "Фиат Люкс"? Исключено. Элен и "всем прочим лицам", как говорят во Дворце правосудия, я уже и так задолжал слишком много. Кстати, мысль о Дворце правосудия подтвердила уверенность в том, что выписать чек без покрытия, пожалуй, рискованно. Остается надеяться на чудо. За время моей, полной опасностей, карьеры, это случалось не впервые. Ну, а если чуда не будет, что ж! Снесу в ломбард несколько золотых безделушек, еще сохранившихся от наследства моей тетки Изабеллы. Все-таки, будет на что протянуть некоторое время.

Я остался дома, время от времени позванивая дежурившей в конторе Элен. Но так как к трем часам ни клиент, ни чудо не явились, направился в ломбард. Я наткнулся на запертую дверь. Тогда-то мне и пришло в голову, что папаша Кабироль, старинный мой знакомец, державший такую же лавочку на противоположной стороне улицы, справится с моим делом ничуть не хуже своего официального конкурента, а то и лучше.

Я прошел под аркой и, пригнув голову от проливного дождя, пересек дворик. У подножия узкой темной лестницы на эмалированной табличке, когда-то белой с синим, украшенной нарисованной рукой с указующим перстом, можно было прочитать: "САМЮЭЛЬ КАБИРОЛЬ" Продаю. Покупаю. Меняю. Золото. Серебро. Безделушки и т. д. Скупаю квитанции ломбарда. Третий этаж..." Сток водосточной трубы приходился как раз над нижними ступенями лестницы. Уж такова специфика водосточных труб. Одним прыжком перемахнув через мощную водяную струю, я приземлился на первых ступеньках...

...И, таким вот образом, не услышав и не увидев спускающуюся девушку, я наткнулся на нее, и она едва не скатилась с лестницы.

Выше среднего роста, одетая в двусторонний черный с желтым плащ, она и без невольной грубости с моей стороны выглядела достаточно потрясенное Прижав смятый платочек к лицу, девушка шмыгала носом, не то от насморка, не то от слез. Из-под небрежно накинутого капюшона выбились в беспорядке несколько светлых прядей. Ее лицо показалось мне красивым, но ничего потрясающего, В конце концов мы находились на лестнице дома, где жили поляк-портной, плохо замаскированный ростовщик и рабочие семьи. Я извинился, пытаясь по привычке шутить:

– ...Еще немного, и я бы вас поцеловал, а если бы ваша помада размазалась... и т. д.

Нет, Нестор, не имеешь ты сегодня успеха у дам! Наверное, дело в скудости твоего кошелька, скудости, ощутимой за километр без помощи счетчика Гейгера. Девушка молча и по-прежнему шмыгая носом ринулась на улицу, вместо ответа показав мне каблуки своих туфель из змеиной кожи и черные швы чулок. От нее остался только аромат. Приятный и легкий, слишком легкий, чтобы победить или хотя бы помериться силами с запахом кошачьей мочи, царившим на лестнице.

Позабыв о встрече и думая только о состоянии моих финансов, я преодолел три этажа. Дверь конторы Кабироля украшала уменьшенная копия таблички, висевшей внизу? и рукописная открытка, предлагавшая звонить и входить. Я позвонил и вошел...

...И, пройдя вестибюль, я произнес слово, не свидетельствующее о преувеличенном уважении к смерти.

* * *

Борьбы не было. Или очень слабая. Необходимый по условиям игры минимум и последние судороги агонизировавшего. Несколько бумажек и бульварная газетенка розового цвета, слетев со стола, валялись на полу. Вот и все. Остальное, погруженное в тишину и спокойствие, едва нарушаемые дождем, ветром и тиканьем часов, находилось в порядке. Относительном порядке, то есть можно было заметить лишь беспорядок, свойственный местам такого рода, намеренный хаос. Даже пыль, покрывавшая некоторые предметы и собравшаяся в углу камина, – не тронута. Нет, борьбы не было. Ничего похожего на отталкивающие дикие схватки, после которых остается разгром и кровавые пятна, вызывающие отвращение у полицейских, явившихся оценить ущерб. Аккуратненькое, чистое и элегантное убийство, задуманное заранее, хотя орудие убийства и было в нужный момент найдено в хозяйстве убитого.

Вытянувшись на спине в ожидании упаковщиков из похоронного бюро, папаша Самюэль Кабироль лежал рядом с креслом, с которого, должно быть, и соскользнул, получив причитавшееся. Готов поспорить на что угодно, что умер он, так сказать, в состоянии греха. Его губа, приподнятая в не столь уж насмешливой, если вдуматься, гримасе, была основательно выпачкана губной помадой. Хорошо пахнущей помадой. Она распространяла аромат, еще не выветрившийся из моей памяти, как бы мимолетен он ни был.

Из данного обстоятельства можно было сделать большое количество выводов, как хороших, так и плохих.

Пиджак на трупе был расстегнут, левая половина удерживалась в нормальном положении вонзенным по рукоять кинжалом. Другая половина, откинутая на руку, открывала глазам подкладку. Из внутреннего кармана выглядывал бумажник из сафьяна, потускневшего от возраста и использования.

Из этого также можно было кое-что заключить. Например, что труп обыскали и взяли...

Возможно, не все!

– Вот оно, твое чудо! – громко произнес кто-то со скрипучим смешком.

Я не узнал собственного голоса, и это произвело на меня странное впечатление. Наконец, после небольшого внутреннего спора, я закрыл входную дверь, чтобы никто не потревожил меня во время моих нечистых занятий. Помимо замка дверь запиралась на большую задвижку. Я повернул рычажок, и механизм сработал. Раздался щелчок, от которого у меня похолодела спина. Испугавшись, я попытался повернуть рычажок в обратном направлении. Напрасный труд. Задвижка не дрогнула. Это была усовершенствованная модель, ее теперь можно было открыть только при помощи специального ключа! Я попался! Но, преодолев первый приступ паники, я вернулся к трупу, обыскал его и нашел связку ключей, в том числе и от задвижки. Сунув его в карман и успокоившись на сей счет, я осторожно вытащил выглядывавший бумажник. Меня пробирала дрожь, но, что должно быть сделано, должно быть сделано, я не мог упускать случай. К тому же этот Кабироль при жизни был омерзительным типом: принять в заклад плюшевого медвежонка! Он не заслуживал лучшего отношения.

Похоже, убили его не для того, чтобы обокрасть. В бумажнике лежала добрая сотня банковских билетов, призывно хрустя тысячными купюрами. Половину я присвоил в качестве возмещения дорожных расходов и компенсации за моральный ущерб, причиненный обнаружением трупа. Как только деньги оказались в моем кармане, я ощутил себя другим человеком.

Вернув бумажник на место, я из профессионального любопытства осмотрел помещение. Право, с большей пользой можно было провести время в кафе. Я обошел комнату, служившую складом, затем поочередно посетил небольшую столовую, таких же размеров кухню и давно не проветривавшуюся спальню. Ничего интересного. Внутренний голос настойчиво твердил, что нет смысла кружить по квартире, главное уйти вовремя!.. Уйти вовремя!.. Расхожие истины имеют свой глубокий смысл, лучше не забывать о них. Это избавило бы меня от многих неприятностей. Когда я вернулся в комнату, где папаша Кабироль держал свою лавочку, на меня обрушился удар тупого орудия по затылку. Ослепнув от боли, я исполнил парочку балетных пируэтов, а затем звезды посыпались у меня из глаз. Теряя сознание, я еще слышал, как внутренний голос мягко нашептывал, что "нечестно нажитое добра не принесет" и что "за преступлением всегда следует расплата". Вот уж о чем я не подумал!

* * *

Иветт Шовире, Зизи Жанмэр или Людмила Черина... Я не был уверен. Но одна из балетных див. Любая. Обнаженная малютка из массивного золота плясала на моей груди, как перед тем, казалось, танцевала на груди Кабироля. Две маленькие туфельки из белого атласа щекотали меня в области левой груди. До моих ноздрей доносился хорошо знакомый аромат, уже встречавшийся мне два раза. Аромат губной помады, девушки в подъезде и помады на губах ростовщика.

Я выругался, пошевелился, перекатился на живот и с трудом приоткрыл глаза. Вдвоем с Кабиролем мы образовывали чудесную парочку, милый сюжетец для каминных часов, каких столько производят в этом квартале.

Полежал на животе, повернул голову на бок, прижав ухо к полу, вроде индейца на тропе войны, следящего за передвижениями противника.

Боже мой! Сколько времени я уже нахожусь здесь? Несмотря на застилавшую глаза пелену, мне показалось, что предметы видятся яснее, чем раньше. Что это – свет нового дня или искусственный?

Я закрыл глаза. Обнаженная женщина не давила больше на мою грудь, но аромат остался, стойкий и одуряющий.

Я снова открыл глаза. В несколько сантиметрах от моего лица маленькая нога, обутая в змеиную кожу, раздавила каблуком выпавший из пепельницы окурок. Обтянутая прозрачным чулком, она была красива. Я снова выругался и выбросил руку вперед, пытаясь схватить ее за щиколотку. Нога внезапно исчезла из моего поля зрения, раздался щелчок, и все погрузилось во мрак.

Вдалеке захлопнулась дверь, затем наступила тишина. Тишина, населенная различными шумами: стонами ветра, стуком дождя, тиканьем часов, перебиваемым странной дрожью, гулом у меня в ушах. Но не осталось ни мурашек по коже... ни аромата духов. Только запах пыли, затхлый дух сырости и еще один запах, пошлый, тошнотворный: запах крови. От него вполне можно было снова потерять сознание.

Но было не время. Опершись локтями, я сумел встать на четвереньки. Некоторое время оставался в этой позе, мотая головой, смутно различая перед собой словно покачивавшуюся фигуру Кабироля. Наконец, цепляясь за мебель, я поднялся. Вокруг меня сгущались сумерки. Я испытывал потребность ясно взглянуть на происходящее, во всех смыслах этого слова. Возможно, небольшая доза света смягчит испытываемое мной головокружение, усиливавшееся от полумрака. Я нажал кнопку выключателя настольной лампы.

Разлившийся свет упал на рукоять ножа для разрезания бумаги, вызвав на нем яркий теплый отсвет. Что же до предполагаемых прогулок обнаженной женщины из золота, то они мне только померещились. Она не покидала груди Кабироля, чтобы пронзить мою, а оставалась прикованной к месту, замерев с поднятой ногой. В определенном смысле мне так больше нравилось.

Таким образом, к кинжалу не прикасались. Зато прикоснулись к двум другим вещам: к губам умершего, с которых стерли следы помады, и к бумажнику, больше не оттопыривавшему карман, куда я его вернул после денежного кровопускания.

По ассоциации я осмотрел собственные карманы. Пятьдесят купюр по-прежнему оставались в моем распоряжении. Повезло. Я еще поздравлял себя с этим, когда раздался телефонный звонок.

В тот момент я еще плохо соображал и к тому же находился слишком близко к аппарату, чтобы проконтролировать реакцию. Пока я понял, какую неосторожность совершаю, липкая от сырости трубка уже касалась моего уха. Вначале зазвучал "Вальс гордецов" из фильма Ива Аллегре, а потом, на фоне музыки, раздался голос:

– Это вы, Кабироль?

Молодой торопливый голос, голос человека, которому не терпится сообщить важное известие. По крайней мере, так мне показалось. Хотя, возможно, я драматизировал. Ситуация очень располагала к драматизированию.

– Кто вам нужен?

Музыка замолкла, остался только голос:

– Тэмпль, 12-12.

Тэмпль, 12-12. Чудесно. Номер телефона старого скряги. Он маячил у меня перед глазами, написанный на диске. Тем не менее, я попросил повторить:

– Тэмпль – как?

– 12-12.

Ответ сопровождается ругательством.

– Вы ошиблись.

На другом конце провода, не извиняясь, бросили трубку. Я сделал то же самое и достал носовой платок, чтобы слегка навести чистоту. Протерев трубку, я подумал, что пора бы сменить помещение. Слишком давно я здесь нахожусь, совершая глупость за глупостью, и слишком много людей с различными намерениями назначили свидание в этих местах.

Бросив последний взгляд на папашу Кабироля и его хозяйство, я выключил свет и направился к выходу. Переступая порог квартиры, я вдруг испытал странное чувство, что "это уже было". Ощущение оказалось поверхностным, летучим и, мгновенно мелькнув, исчезло, подобно смутному воспоминанию, которое словно подмигивает издали, но не конкретизируется, а скрывается в тумане памяти быстрее, чем блуждающий огонек. Хотя не столь бесследно, так как после него остается чувство неудовлетворенности.

Я не пытался разобраться в происхождении своеобразного "эха" памяти. Задерживаться в этих краях становилось все опаснее. Я перешагнул через порог, подумав, что нельзя безнаказанно получать удары по голове. Уже спустившись на пол-этажа, я услышал, как телефон снова зазвонил, яростно и настойчиво. Подобные вещи тоже легко воображаешь в подобных обстоятельствах, что абсолютно ничего не значит.

На улице, захваченной ранней темнотой, разлапистые фонари отражались в мокром асфальте. Дождь перестал, но небо оставалось черным и набрякшим. О весне напоминал разве что ласковый теплый ветер. Перед водостоком образовалось целое озеро, и машины, даже не думавшие его объезжать, поднимали фонтаны грязной воды, хлеставшие по тротуару. Впрочем, за исключением этой лужи, ничто не нарушало спокойного движения пешеходов. Они проходили мимо трагического дома, не задумываясь о том, что здесь совершено убийство, кража и оглушен человек, причем все это в кратчайший отрезок времени. Рекорд производительности. Тщательно сделанная работа. Хорошо известно, что квартал Марэ славится своими умельцами, лучшими с незапамятных времен.

Я пересек скользкую мостовую и остановился у автобусной остановки, где несколько человек ждали № "66", полагая, что звонивший тип проявлял слишком сильное волнение и может явиться лично проверить, что такое творится с Кабиролем, если тот не отвечает на звонки. Изучить его физиономию поближе казалось мне не вредным...

Прошел автобус, увезя пассажиров. Я остался в одиночестве. Мое затянувшееся ожидание едва ли могло привлечь чье-нибудь внимание. В Париже довольно часто восхищенные туристы врастают в землю перед историческими дворцами, охраняемыми до поры до времени от сноса. А как раз передо мной, на углу улиц Фран-Буржуа и Вьей-дю-Тэмпль возвышалось стройное каменное "алиби", построенное несколько веков назад. Башня Барбетт, если не ошибаюсь, последний признак дворца, принадлежавшего Изабелле Баварской... Я незадолго перед тем читал статью о ней, уж не помню, в какой газетенке. Именно отсюда торопливо вышел как-то вечером 1407 года герцог Орлеанский, брат короля, подвергся нападению и был убит дружками Жана Бесстрашного... Как видите, мне просто до жути везет на преступления. Даже в историческом прошлом я не пропускаю ни одного. Талант!

Вид молодого мужчины, быстро шагающего по противоположному тротуару, вернул меня в XX век. Возможно, это был обычный гражданин, честно голосующий на выборах и со всеми прививками. Он ничем не отличался от окружающих – в сером демисезонном пальто, мягкой, серой же, шляпе и, вероятно, с часами на руке. Но мой инстинкт предупреждал меня о необходимости быть бдительным. А увидев, как он, не раздумывая, углубился в арку только что покинутого мною здания, я простился с последними сомнениями. Теперь оставалось только узнать, сколько времени понадобится полицейским, чтобы собраться вокруг Кабироля наподобие мух над негодной к употреблению говядиной.

Я покинул свой пост, перешел улицу и встал на подходящем расстоянии от арки, не слишком близко и не слишком далеко, чтобы не упустить ничего из вероятного зрелища. Интересно было бы разглядеть того типа, но, выйдя из дома, он тут же повернулся ко мне спиной и пошел в противоположную сторону, так что составить представление о его лице я не мог. Несколько секунд я колебался, глядя на его удаляющуюся спину. Это мог быть звонивший, а мог быть и другой. Возможно, он шел от Кабироля, возможно, нет. Может быть, я мог дать ему уйти, а может быть должен был за ним следить. Никакая статья закона не запрещала мне следовать за ним... И в конце концов я пошел за ним.

Он направился к улице Рамбюто и повернул на улицу Архивов, прошел перед фонтаном дез Одриетт и вышел на улицу Пастурель с сильно разбитым тротуаром, с которого к тому же то и дело приходится сходить, настолько он замусоренный и узкий. Как раз когда он находился на углу улицы Тэмпль, напротив витрины магазина безделушек для розыгрышей и игрушек с сюрпризами "Все для смеха", хлынул сильнейший дождь.

Для меня это было малоприятным сюрпризом. Я-то рассчитывал на освещенные витрины, чтобы попытаться разглядеть физиономию того типа, а теперь на это нечего было надеяться. Укрываясь от ливня, он до ушей поднял воротник легкого пальто и опустил поля шляпы. Не видно было ни волоска. Петрушка на вывеске подмигивал сверху электрическими глазами, насмехаясь над моей незадачей.

Между тем мужчина перешел на другую сторону, проскочив между двумя медленно ехавшими машинами, и направился по улице де Гравилье, сворачивая к улице Добродетелей. Проходя мимо кафе, я заметил, что он мимолетно заглянул сквозь входную решетку, украшенную позолоченным металлическим львом, но не остановился.

Лично мне эта беготня начала надоедать. Парень поддерживал высокую скорость. Для меня это было слишком, тем более после полученного нокаута. На улице Добродетелей я решил поднажать, чтобы приблизиться к нему. Но мне помешали два чертовых араба. Эти верблюжьи дети вывалились из кабака, освещенного не лучше, чем кротовая нора, и покатились по тротуару прямо по грязи, награждая друг друга ударами и жестоко ругаясь. За ними высыпала целая свита пытавшихся их разнять и перекрыла все движение. В результате, когда мне удалось наконец пробраться сквозь толпу, мой приятель пропал.

Я стоял посреди улицы, под проливным дождем, пытаясь убедить себя в необходимости покончить со всем этим. Я слишком много нафантазировал относительно этого малого! Конечно, очень красиво преследовать его по наитию, но, право же, не стоило чересчур увлекаться... Лучше было бы вернуться домой... В этот момент мягкий, хотя и не благоуханный, ветерок донес до меня звуки озорной мелодии, исполняемой на аккордеоне. Я тут же двинулся в заданном направлении и без особого труда обнаружил музыкальный источник. На улице Вольта, напротив самого старого здания в Париже высился современный фасад танцевального зала с ромбовидными окнами. "Бубновый валет у Амедеи". Мелодия звучала, вытекая на улицу через щели входной двери, еще подрагивающей после прохода последнего клиента. Я не был таким кретином, чтобы думать, будто им мог оказаться мой "тип", но вошел. В любом случае, не мешало принять чего-нибудь подкрепляющего.

Танцевальная дорожка тонула в полумраке. На украшенной цветами эстраде ударные и еще два-три инструмента ожидали в чехлах прибытия музыкантов. Их час еще не настал. Но на краю стойки в зале быстро громоздилась одна из таких электрических машин, которые всегда к услугам меломанов. Из нее-то и доносились звуки.

Важный и задумчивый хозяин заведения следил за игрой в кости, которой развлекались клиенты. Когда я вошел, все трое окинули меня пристальными взглядами, а затем вернулись к костям. Мне пришлось бы пройтись по потолку или глотать огонь, чтобы они снова обратили на меня внимание. Впрочем, я вернул им их равнодушие сторицей. Принаряженная горничная потягивала маленькими глоточками аперитив, отстукивая такт ногой. За стойкой белобрысая как мочалка барменша споласкивала стаканы, размышляя не иначе, как о смерти Людовика XVI.

Я заказал грог. Пока она мне его готовила, я отправился к музыкальному аппарату, который, казалось, только того и ждал, чтобы испустить протяжный прощальный аккорд. Диск соскользнул на место под планку с номерами. Я справился со списком. Грисби в нем фигурировал три раза, в разных исполнениях. И там был также "Вальс гордецов" из фильма Ива Аллегре. Я поставил его, исключительно ради собственного удовольствия, и вернулся к стойке, где меня дожидался дымящийся грог.

Любители игры в кости, погруженные в партию, казалось, не прервали бы ее ни за что на свете. Горничная, прислонившись к стойке, по-прежнему отбивала такт. И только барменша укоризненно взглянула на меня.

– Вам что, не нравится? – спросил я, указывая на машину, сияющую хромированными частями.

– О, чертовщина! – отозвалась барменша. – Это, да еще и оркестр! Если так будет продолжаться, вставлю себе беруши. Эту мелодию я сегодня прослушала раз пятьдесят!

– Что, есть любители? Она вздохнула:

– Один любитель.

– Повежливей с посетителями, Жо, – бросил патрон, отрываясь от схватки. – Не стоит чертыхаться за здорово живешь.

Он реагировал с опозданием, но от всего сердца.

– Ничего страшного, – заметил я.

– Извините, – сказала барменша.

– Ничего страшного. Готов спорить, это Альфред, Фредо!

– Фредо?

– Ну, любитель "гордецов".

– Не знаю его имени.

Что ж... Диск закончился, и она отошла. Тем хуже для барменши. Затем при помощи какого-то зеваки найдя туалет, я направился туда. Он находился в начале коридора, между крошечным чуланом и единственной телефонной кабинкой. Я зашел в нее, закрыл дверь, отрезав себя от музыки. Как только я выпустил ручку, музыка взяла реванш, резко ударив по моим барабанным перепонкам, не ожидавшим такого "нападения". Дверь прилегала неплотно, и чтобы звонить спокойно без несвоевременного музыкального сопровождения, надо было придерживать ее. Удовлетворенный результатом своего эксперимента, я вышел из кабинки. Из коридора, загромождая его своей могучей фигурой, на мои действия смотрел патрон.

– Чего-то ищете? – спросил он усталым бесцветным голосом.

Сказать, что уже нашел? Я пожал плечами:

– Ничего. Спасибо.

Я вернулся в кабачок, выпил свой грог, расплатился и, вежливо распрощавшись с компанией, небрежно вскинув палец к полям шляпы, направился к выходу, сопровождаемый взглядами четырех пар глаз. Кто-то сказал вслед:

– Он, верно, и есть...

Снаружи еще шел дождь, но слабее. Не торопясь, я снова пошел в направлении улицы Фран-Буржуа. Там полновластно царили тишина и спокойствие. Никакого подозрительного столпотворения не замечалось перед зданием, где одна из квартир скоро станет вакантной. Я купил вечернюю газету у охрипшего газетчика и пристроился с ней в ближайшем бистро, заполненном симпатичной публикой, среди которой и затерялся. Разговоры вертелись вокруг самых разных тем, всех, кроме убийства. Два-три раза мне послышался характерный сигнал полицейской машины, но, видимо, это у меня в голове шумело... Сильно шумело. К тому же, префект полиции запретил пользоваться сигналом. Впрочем, в какой-то момент я оказался не единственным, кто различил зарождающийся вдалеке и нараставший, по мере приближения, звук сирены. Пожарные? Пожарные имели право пользоваться предупредительным сигналом.

– Где-то пожар, – отметил мальчишка, рассмеявшись собственным словам.

– Ага, или потоп, – ответил его приятель.

– Или какой-нибудь тип угорел.

Машина пожарных проехала по соседней улице, по-прежнему сигналя, и скрылась в ночи. Я расплатился и прошел к телефону. Тэмпль, 12-12. Я дважды набирал номер, с интервалом в несколько минут. Мне казалось, что я слышу, как звонок гремит в темноте, тяжесть которой я словно ощущал на моих плечах. Никакие густые усы со шляпой над ними не сняли трубку, чтобы мне ответить.

Я вернулся домой и лег спать без ужина, больной, как тысяча собак.

Глава третья

Лжец

Проснулся я на следующий день около полудня.

Дождь прекратился. Барометр показывал ясную погоду. Мое настроение тоже улучшилось. Не считая головной боли, я чувствовал себя много лучше, чем накануне в это же время. Мое состояние увеличилось на пятьдесят тысяч франков, а состояние финансов влияет на состояние духа и тела. Однако, я все же был здорово разбит. Удар по голове не прошел даром.

Из постели я позвонил Элен узнать, что новенького в агентстве. Ничего. Я сказал секретарю, что опасаюсь, будто подхватил грипп, и что она вряд ли увидит меня в этот день. Куколка ответила, что как-нибудь примирится с этим.

Покончив с делами, я оделся и вышел позавтракать. Я скупил утренние выпуски всех ежедневных газет, еще имевшиеся в продаже. Писали обо всем – от ООН до НАТО, в Бельвиле обманутый муж убил жену, чтобы отомстить за поруганную честь ("предлог", сказал бы Феликс Фенеон), из троих осужденных, недавно сбежавших из тюрьмы, двоих поймала служба исправительных учреждений, а третий, Роже Латюи, прозванный, лучше не спрашивайте, почему, Жеманницей, оставался в бегах; Мерлин Монро и Джина Лоллобриджида собирались сниматься вместе в фильме под названием "Орел и Решка". Должно быть, враки. Но напрасно я читал все подряд, нигде не упоминалось о случае с Кабиролем. Первые вечерние выпуски также молчали об этом. Если никто не решится сообщить полиции о смерти ростовщика, у того будет шанс спокойно сгнить у себя на третьем этаже и заразить чумой весь квартал. Неприятная перспектива, от размышлений о которой меня оторвало лишь чтение 13-часового выпуска "Крепюскюль".

Статья моего старого приятеля Марка Кове называлась:

"Ростовщик убит вчера у себя дома в районе Марэ".

В статье говорилось:

"Убийство, обнаруженное слишком поздно, чтобы мы могли рассказать о нем в наших предыдущих выпусках, взволновало – хотя должны признать, не огорчило – спокойный район Марэ. Жертва – некий Жюль Кабироль, среди своих безденежных клиентов больше известный под кличкой папаши Самюэля, был ростовщиком на улице Фран-Буржуа. Его убили ударом принадлежавшего ему ножа для разрезания бумаг, если судить по данным первоначальной медицинской экспертизы, вероятнее всего вчера днем или в начале вечера. Обнаружил драму, придя к ростовщику заложить какую-то вещь, сегодня поздним утром студент господин Морис Баду, сын известного промышленника, живущего на улице Тэмпль. Он тут же извес-тил полицию. Расследование поручено дивизионному комиссару Флоримону Фару из Центрального следственного отдела. Дело оказалось непростым, так как у Жюля Кабироля имелось больше врагов, чем друзей. Тот факт, что ни в сейфе, ни в бумажнике, ни в ящиках стола не обнаружено даже незначительных денежных сумм, заставляет предполагать убийство с целью грабежа, но нельзя исключить и месть, так как более чем сомнительная профессия Самюэля Кабироля подвергала его постоянной опасности. Расследование, которое еще только в самом начале, пока не дало значительных результатов. Тем не менее, следователь нам сообщил, что на месте преступления обнаружено множество отпечатков пальцев, из которых некоторые весьма любопытны. Ручка орудия убийства тщательно протерта... "

Эти любопытные отпечатки мне не понравились.

Я сложил газету, вернулся домой и с трубкой в зубах сел дежурить у телефона. Если он зазвонит, это менее опасно, чем если постучат в дверь. Через час у меня закололо в руках, ногах и даже в челюсти. Телефон не зазвонил, и никто не постучал в дверь, что, впрочем, ничего не значило. Я потянулся, достал из кармана позаимствованные у Кабироля деньги и осмотрел их.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9