Современная электронная библиотека ModernLib.Net

87-й полицейский участок (№9) - До самой смерти...

ModernLib.Net / Полицейские детективы / Макбейн Эд / До самой смерти... - Чтение (стр. 8)
Автор: Макбейн Эд
Жанр: Полицейские детективы
Серия: 87-й полицейский участок

 

 


Снайпер повернулся от окна. Девица была не менее ярда шириной в талии и к тому же, казалось, вся состояла из одних зубов и ногтей. Она укусила Хейза за запястье, когда он стиснул ее, и тут же, стремительно выкинув вперед руку, ногтями разодрала ему здоровую половину лица. Снайпер кружился рядом и при этом орал: «Отцепись от него, Уна! Я ничего не могу сделать, когда ты...»

Хейзу не хотелось бить девушку. Ему особенно не хотелось бить ее молотком. Но молоток был единственным имевшимся у него оружием, и он правильно рассудил, что если он отпустит девушку, то неандерталец либо просто вобьет его прикладом в пол, либо, что еще хуже, всадит ему несколько пуль в грудь. Ни та, ни другая перспектива особенно не привлекала его. Да и в борьбе с блондинкой тоже не было уже ничего привлекательного. Извернувшись в его руках, она сумела наотмашь нанести ему такой удар, что он едва не остался без правого глаза. Сморщившись от боли, он замахнулся на нее молотком, но она быстро нырнула ему под руку и одновременно заехала коленом в пах. Наверное, она научилась этому старому трюку еще в школе, настолько мастерски она его выполнила. Хейза и раньше били. И в пах тоже. Его реакция, как он сумел заметить, всегда была одинаковой: он сгибался от боли пополам.

Но на этот раз, согнувшись, он все же не выпустил блондинку, поскольку сейчас она была его единственной защитой от ее напарника. Покуда ее горячее тело было рядом, снайпер ничего не мог с ним поделать. Пытаясь удержать блондинку, он вцепился ей спереди в платье, но оно не выдержало и лопнуло вместе с лифчиком, почти целиком обнажив левую грудь.

Материя продолжала рваться, а блондинка норовила выскользнуть из его рук, как разматывавшийся моток шерсти из лап игривого котенка. Хейз снова взмахнул молотком и попал ей в плечо. Она остановилась, и он вновь попытался удержать се, вцепившись на этот раз в плечо. Крепко стиснув пальцы, он притянул ее к себе. Платье блондинки разорвалось уже до талии, но Хейза сейчас анатомия не интересовала. Хейза интересовало, как бы изловчиться и ударить ее молотком. Он рывком развернул ее спиной к себе и сдавил твердое и плотное, мускулистое тело. Обхватив ее одной рукой за шею так, что его локоть оказался между пышными холмами грудей, он занес другую руку с молотком для удара, но тут девица выкинула еще один старый трюк, которому она тоже, видимо, научилась в школе.

Она резко присела и тут же с силой распрямилась, как поршень, врезавшись затылком ему в подбородок. Он уронил руку. Девица развернулась и бросилась на него, как фурия, пытаясь выцарапать ему глаза. Он размахнулся и попал ей молотком по правой руке. Она непроизвольно схватилась за нее с искаженным от боли лицом. «Ах ты, сукин сын!» – процедила она и нагнулась, чтобы снять туфлю. При этом подол се платья задрался вверх, обнажив ноги, которые бесподобно смотрелись бы в бикини где-нибудь на пляже Французской Ривьеры. Она сдернула туфлю на высоком каблуке и, зажав ее в руке, как булаву, пошла на Хейза.

– Отцепись, черт подери, от него! – гаркнул снайпер, но девица не собиралась отступать.

Она и Хейз кружили друг против друга, как тяжеловесы. Грудь девицы, почти не удерживаемая бюстгальтером, тяжело вздымалась. Хейз дышал, как паровоз. Зажав в руке один – молоток, а другая – туфлю на шпильке, они выжидали момент, когда можно будет нанести удар. Рот у девицы приоткрылся, и оскаленные зубы, казалось, готовы были перекусить Хейза пополам. Блондинка сделала обманное движение – он подставил левую руку, чтобы отразить удар; но тут она молниеносно качнулась в сторону, и последнее, что он запомнил, – это летящая в расплывшемся воздухе красная туфля и дикая боль от врезавшегося ему в висок острого, как стилет, каблука. Он почувствовал, как пальцы его, державшие молоток, сами собой разжались. Он почувствовал, что падает вперед, и раскинул руки, чтобы задержать падение. Он рухнул на девицу, уткнувшись головой ей в плечо, и начал соскальзывать вниз, на мгновение ощутив теплоту ее мягкой груди, прежде чем она злобно отшвырнула его от себя. Он отлетел, стукнувшись головой об пол, и, прежде чем окончательно потерять сознание, еще успел испытать жгучий стыд: «Женщина! Черт подери, меня побила женщина:»

* * *

Будь ребенок мальчиком ли, девочкой ли, но сейчас он поднял настоящую бучу. Сидя рядом со своим свекром, который явно перебрал спиртного, Тедди Карелла не могла припомнить, чтобы ожидаемый младенец когда-либо так скандалил. Ей было трудно прочувствовать красоту сгущавшихся сумерек, когда ее будущий ребенок делал вот такую вечернюю зарядку. Время от времени он брыкался так сильно, что она вздрагивала от боли, уверенная, что все вокруг только и делают, что смотрят, как она дергается. Казалось, что у ребенка выросла тысяча ног, не приведи Господь! Он ударил ее высоко в живот, под самую грудь, и тут же пнул ниже, в области таза, и она почти не сомневалась, что он перевернулся в животе, настолько сильные удары шли из разных мест.

«На следующей неделе это кончится, – подумала она и вздохнула. Прекратятся боли в пояснице. Да и мальчишки перестанут кричать мне на улице: „Эй, леди, в котором часу запуск воздушного шара?“ – Ха-ха, очень смешно». Она обвела взглядом танцплощадку. Рыжая девица с обложки журнала для мужчин или еще какого-нибудь подцепила нового партнера, но Тедди от этого было не легче. На протяжении последних нескольких часов Стива нигде не было видно, и она сидела и размышляла, что бы это такое могло случиться, если он покинул свадьбу своей сестры, где, как она полагала, он просто обязан был играть роль одного из хозяев. И почему Томми звонил ему так рано сегодня утром? И что делали здесь Берт и Коттон? Инстинкт жены полицейского подсказывал ей, что происходит нечто непредвиденное, но она не знала, что именно.

Ребенок снова брыкнулся. «Ох, – подумала она, – ну право же, перестань».

Тони Карелла выпил море виски, море вина и море шампанского. Он так не напивался со дня свадьбы Стива, а это было бог знает когда. В пылу опьянения он вдруг воспылал любовью к фирме «Свадьбы и торжества». Они в самом деле были отличными ребятами. Все деньги, что он заплатил им, оправдались с лихвой. О мадонна, какую уйму денег он им заплатил! Но все окупилось. До последнего цента. Отличные ребята, абсолютно все. Вон какую симпатичную танцплощадку они отгрохали: принесли эту здоровенную платформу и уложили прямо в центре газона.

О Санта Мария, мой газон! Но все равно отличные ребята. А какую штуковину для фейерверка они соорудили в конце участка! Фейерверк будет загляденье. Он всей душой уже любил «Свадьбы и торжества». Он любил сейчас всех: свою жену, своего сына, свою невестку, свою дочь и своего зятя. Словом, он любил весь мир.

Он любил Бирнбаума. А где, кстати, Бирнбаум? Почему он не сидит рядом с ним в такой радостный для него день и не пьет с ним виски и шампанское?

Впрочем, если он хоть чуть-чуть знает Бирнбаума, то старик сидит сейчас, наверное, где-нибудь в уголке и тихонько плачет. «Мой старый дружище, подумал Тони со слезами на глазах. – Я пойду найду его. Найду и угощу сигарой».

Крик из дальнего конца сада долетел до него как раз тогда, когда он вставал со стула.

Карелла уже отправил назад приезжавших из 112-го отделения детектива, фотографа, помощника медицинского эксперта и ассистентов из лаборатории и теперь размышлял над тем, куда бы это мог подеваться Коттон Хейз. Когда нашли Бирнбаума, он попросил его побыть рядом с телом. Но уже и само тело унесли, и почти все, кто занимался телом, уехали, а Коттон Хейз так и не появился за все это время. «Погоди, – вспомнил Карелла, – да ведь он исчез еще до моего возвращения. Но куда?»

Он работал с Хейзом не так уж давно, но не предполагал, чтобы тот мог выкинуть такой детский номер, как уйти и бросить свою подружку одну. Хотя, впрочем, он был порядочно разгневан, когда говорил с Джоунзи.

А Кристин, какая бы хорошенькая она ни была, явно лезла на рожон. Ей захотелось позлить Когтона, и она добилась своего, но в придачу наткнулась еще и на труп, что лишний раз могло бы подсказать вам, девушки, что с огнем шутить не надо.

Но действительно ли Коттон ушел из-за Кристин? Вполне возможно. Карелла вынужден был признать, что это даже более чем возможно. В любовных делах решительно ничего нельзя предугадать. Он знал не один случай, когда внешне рассудительный молодой человек шел и выбрасывался из ближайшего окна только потому, что какая-нибудь штучка в юбке отказалась прийти к нему на свидание. Да что там далеко искать, взять хотя бы Тедди. Разозлилась из-за того, что он танцевал с этой вертихвосткой из Флемингтона. Их первая встреча состоялась черт знает когда, но он помнит все так, как будто это было вчера. Фей, гррр, она просто чудесна, чудесна... А ну-ка спокойнее, приятель.

Он вышел из-за кустов и увидел Тедди, сидевшую рядом с его отцом.

Улыбаясь, он направился к ней. Но в этот миг из сада за его спиной донесся крик: «На помощь! На помощь!» Он круто развернулся и помчался на голос, ломая кусты. Его револьвер оказался у него в руке раньше, чем он успел сделать второй шаг.

* * *

Мальчишки стояли на углу и глазели на проходивших мимо девчонок. По их словам, они стояли так уже полдня. Под одним и тем же фонарем, рядом с «надземкой». Просто стояли. И просто глазели. Июнь для мальчишек был подходящим месяцем, чтобы пялиться на девчонок.

– Вы случайно не присматривались к людям, сходившим с поезда? – поинтересовался Мейер.

– Угу, к девчонкам, – ответили мальчишки.

– А еще на кого-нибудь вы обращали внимание?

– Угу, – ответили мальчишки, – но в основном на девчонок.

– Вы случайно не заметили мужчину с футляром от тромбона в руке?

– А какой он, этот футляр?

– Ну как же, – начал объяснять О'Брайен. – Футляр от тромбона.

Черный, кожаный. Длинный такой. Один конец пошире, вроде конуса.

– Не-ет! – протянули мальчишки. – Вы лучше спросите у Чарли.

– А где этот Чарли?

– Чарли работает в кондитерской. Эй, Чарли! Чарли, выйди-ка сюда на минутку!

– А Чарли что, музыкант? – спросил Мейер.

– Нет, но его сестра учится играть на пианино. Ей восемь лет.

– А самому Чарли сколько? – спросил Мейер скептически.

– О, сам он уже взрослый, – ответили мальчишки. – Ему шестнадцать.

Из кондитерской вышел Чарли, худощавый парнишка со стрижкой ежиком, в штанах цвета хаки и белой тенниске. Не торопясь, он приблизился к мальчишкам, стоявшим под фонарем, не сводя с двух детективов заинтересованного взгляда.

– Угу! – произнес он.

– Эти мужики хотят что-то у тебя спросить, – Угу! – Он произнес это не то как вопрос, не то как восклицание.

– Чарли, ты знаешь, как выглядит футляр от тромбона?

– Угу! – ответил он, и снова это прозвучало и как вопрос и восклицание вместе.

– Ты видел, чтобы кто-нибудь сходил с этих ступенек с ним в руках?

– С футляром от тромбона? – на этот раз это был чистый вопрос.

– Да, – подтвердил Мейер.

– Сегодня?

– Да.

– С этих ступенек?

– Да.

– Угу! – ответил он, причем восклицательная интонация тут же перешла в вопросительную.

– В какую сторону он направился?

– Откуда я знаю? – сказал Чарли.

– Но ведь ты его видел, не так ли?

– Угу! А что? Вам нужен тромбонист? Это обязательно должен быть тромбонист? А то моя младшая сестренка умеет играть на пианино.

– Подумай, Чарли. В какую сторону он пошел?

– Да кто такие вещи помнит? Что вы думаете, я следил за ним, что ли?

– Он сошел с этих ступенек?

– Угу!

– Он повернул направо или налево?

Чарли подумал с минуту.

– Не туда и не туда, – сказал он наконец. – Он пошел прямо.

– А потом куда?

– Не знаю.

– Он завернул за угол?

– Не знаю.

– Ты потерял его из виду, после того как он прошел мимо того угла?

– Я не знаю, прошел он мимо того угла или нет. Я не знаю, кто его потерял. Я, например, его и не искал. Да и кому он был нужен?

– И все-таки как ты думаешь, он прошел тот угол?

– Не знаю.

– Так ты считаешь, он не сворачивал за угол?

– Не знаю.

– А не мог он перейти улицу?

– Я вам говорю, я не знаю. – Он помолчал. – Слушайте, а что вы не спросите у хозяина гастрономической лавки на углу? Может, он его видел.

– Спасибо, сынок, – ответил Мейер, – мы так и сделаем.

– Извините, – проговорил Чарли. – А вам действительно нужен только тромбонист?

– Боюсь, что да.

– А то моя сестренка потрясно играет на пианино, ей-богу!

Мейер с грустью посмотрел на Чарли. Чарли передернул плечами.

– Да уж, бывает, некоторые просто зацикливаются на трубе, – сказал он, смирившись, и пошел назад в кондитерскую.

Мейер и О'Брайен пошли вверх по авеню.

– Ну? – спросил О'Брайен.

– Похоже, что это он. Кто знает? Может, нам повезет в гастрономической лавке.

Но в лавке им тоже не повезло. Мужчина за прилавком весь день обслуживал воскресных покупателей, да к тому же, хотя на нем и были очки с цилиндрическими стеклами, создавалось впечатление, что и в них он способен легко перепутать футляр для тромбона с банкою крабов.

Мейер и О'Брайен вышли на тротуар.

– Куда теперь?

Мейер покачал головой.

– Н-да, – произнес он, – этот район вдруг весь как будто разросся.

Глава 13

Бен Дарси лежал на спине под большим деревом. Сгущались сумерки, и только на закате небо было еще окрашено в пурпуровый цвет. В саду насекомые уже начинали выводить вечерние мелодии. Город, глядя в небо, приветствовал опускавшуюся ночь вздохом невольного сожаления: кончалось воскресенье, завтра – снова трудовой день. И во все его уголки, будь то район Айсолы с его величественными зданиями из стали и бетона, многолюдные переулки Калмз-Пойнта или окраины Риверхеда, наступавшяя ночь, казалось, приносила с собой умиротворение и покой, граничившие с усталой покорностью, Еще один день уходил в холод забвения. Вскоре взойдет луна, по небу рассыплются звезды, и все вокруг озарится огнями вспыхнувших фонарей и окон.

Бен Дарси, казалось, сам был частичкой этих умиротворявших сумерек.

Лежа на спине под большим кленом, который высоко поднимался над окружавшими его кустами, он был похож на путника, беспечно уснувшего летней ночью под деревом, на мечтателя, звездочета, юношу с соломинкой в зубах с картины художника-классика. С раскинутыми в стороны руками и закрытыми глазами, он, казалось, спал в мире с собой и вселенной.

Из темени его текла кровь. Быстро склонившись к нему, Карелла сразу же увидел рану и тут же ощупал вздутие под волосами. Рана была неглубокой и недлинной и почти не кровоточила. Находилась она надо лбом точно посередине головы, а шишка вокруг ссадины была величиной с грецкий орех. Стив Карелла шумно вздохнул. Он устал, очень устал. Ему не доставляло ни малейшего удовольствия гоняться за призраками.

"Уж лучше бы я стал профессиональным боксером, – подумал он. Пусть это и не очень-то чистый спорт, но в нем по крайней мере бой начинается по сигналу, правила установлены заранее, ринг четко очерчен, а противник – вот он, перед тобой, и ты твердо знаешь, что противник именно он, единственный человек, с которым нужно драться, единственный враг.

Что вообще, черт побери, заставляет людей идти работать в полицию? Мы имеем дело с убийством, – размышлял он, – а убийство почти всегда подготавливается в тайне, и наша работа обычно заключается не в том, чтобы предотвратить его, а в том, чтобы обнаружить убийцу после того, как оно уже произошло. Мы разыскиваем преступников, тех, кто стремится к разрушению, но от этого сами еще не становимся созидателями, потому что наша задача, по сути, негативна, а творчество никогда не бывает только актом отрицания.

Тедди, которая сидит сейчас там с ребенком под сердцем, творит безо всяких усилий, творит от природы, и то, что совершает она, больше всего, что совершу я за пятьдесят лет службы в полиции. Как вообще возникает у кого-то желание иметь дело с сукиным сыном, который подпиливает концы тяги в автомобиле, или убивает твоего соседа Бирнбаума, или раскраивает череп Дарси?

Почему человек решается посвятить большую часть своей жизни делу, которое непременно должно заставить его соприкасаться с преступниками?

Как может человек осознанно стремиться к тому, чтобы проникнуть в тайны извращенного сознания убийцы, понять мотивы его действий и вообще марать себе руки, копаясь в психологии этих омерзительных образчиков человеческой породы, которые день за днем, из года в год строем проходят через дежурную комнату полицейского участка?

А почему кто-то становится дворником?

Я сейчас тебе кое-что скажу, Стив, – продолжал он свой внутренний монолог. – Я скажу тебе, во-первых, что не очень-то пристало философствовать тому, кто чуть не завалил на школьных экзаменах почти все гуманитарные предметы.

Я скажу тебе, во-вторых, что человек вообще крайне редко располагает в жизни свободой выбора. Ты стал полицейским, потому что ты им стал, а чтобы яснее ответить себе на вопрос «почему», тебе пришлось бы провести не один час в кабинете психоаналитика, и даже после этого еще не факт, что ты бы все понял. И тем не менее ты остаешься полицейским – почему?

Потому что, не беря во внимание даже такую очевидную вещь, как необходимость кормить и одевать себя и жену, не беря во внимание те трудности, с которыми мне пришлось бы столкнуться, оставь я сейчас полицейский участок и начни искать в моем возрасте другую работу, – а ведь я уже далеко не мальчик, – не беря все это во внимание, я бы все равно остался в полиции, ибо я хочу быть полицейским. И не потому, что кто-то непременно должен разгребать грязь. Может быть, ее и вообще не надо разгребать. Может быть, цивилизация двигалась бы вперед ничуть не медленнее, если бы на свете не было ни дворников, ни полицейских.

Но преступники выводят меня из себя. Когда убийца лишает жизни такого человека, как Бирнбаум, я прихожу в бешенство! И до тех пор, пока, сталкиваясь с преступлением, я буду испытывать это чувство, я буду оставаться полицейским, я буду продолжать мотаться из пригорода в жалкую дежурную комнату полицейского участка в самом, быть может, отвратительном квартале мира, выслушивать незатейливые шуточки своих коллег, их избитые остроты и отвечать на телефонные звонки и жалобы от законопослушных граждан, которые хоть далеко и не все являются созидателями, но по крайней мере не принадлежат к разрушителям".

В сгущавшейся темноте он слабо улыбнулся. «Может быть, вы этого и не заметили, отец Пол, – подумал он, – но сегодня в вашу ризницу приходил один очень религиозный человек».

Он оставил Бена Дарси лежать на спине, а сам пошел в дом за водой и бинтами.

* * *

Наступило время шутливых напутствий новобрачному.

Стоя перед длинным, вновь убранным праздничным столом, на котором теперь громоздились подносы с dolci[11], огромный свадебный пирог, а в дальнем конце возвышались две бутылки вина, карточки на которых извещали, что одна из них предназначена жениху, а другая невесте, Томми со смешанным чувством слушал обступивших его мужчин. Их шутки приводили его в смущение, но в то же время в глубине души они ему нравились. Он втайне чувствовал, что как бы достиг наконец зрелости. Что его уже окончательно принимают в мировое братство мужчин в качестве младшего члена. И может быть, на следующей же свадьбе, на которую его пригласят, он будет иметь полное право давать другому такие же советы, какие сейчас слышит сам. Сознавать это ему было приятно, и он искренне смеялся над каждой шуткой, несмотря на то что большую часть из них уже слышал раньше. Подшучивание началось с того старого проверенного анекдота о мужчине, который забывает свой зонтик в гостинице. Он возвращается в номер и хочет взять зонт, но в этот момент в комнате появляются молодожены, которые вселились туда после него. Боясь, что его примут за вора, мужчина прячется в шкаф и невольно вынужден слушать их любовное воркование. Жених спрашивает у невесты: «А чьи это глазки?» Та отвечает: «Твои, дорогой!» – «А чьи это прелестные губки?» – «Твои, моя радость» – и так далее и тому подобное. И все это продолжается, не минуя ни одной части тела. Наконец мужчина, сидящий в шкафу, не выдерживает и кричит им: «Когда дойдете до зонтика, то знайте, что это мой!»

Томми засмеялся. Анекдот с бородой, но он все равно рассмеялся и слегка покраснел. Краем глаза он увидел, что брат его жены вынырнул из кустов, огораживавших участок, и промчался в дом, по тут начался анекдот о карлике, который женился на толстой циркачке; за этим анекдотом последовал еще один и еще. Вспомнили даже древнюю историю о белом коне, который женился на зебре и весь медовый месяц пытался снять с нее полосатую пижаму. Постепенно шутки вышли за пределы литературного жанра и приобрели некоторый налет импровизации, когда каждый из шутников старался перещеголять других знанием того, как надо вести себя с молодой женой по приезде в гостиницу.

Кто-то посоветовал Томми захватить с собой побольше журналов, потому что Анджела наверняка запрется на три часа в ванной, готовясь к самому большому событию в своей жизни, а кто-то еще сказал: «Он только на то и надеется, что это будет самое большое событие». И хотя Томми не совсем понял, в чем тут соль, он все равно рассмеялся.

– А в каком отеле вы будете, Том? – спросил один из шутников.

– Хм-хм, – промычал Томми в ответ, покачав при этом головой.

– Ну же, расколись! – воскликнул кто-то. – Ты ведь не думаешь, что мы ввалимся к тебе в твою первую брачную ночь.

– Именно так я и думаю, – ответил Томми.

– Чтобы мы, старые приятели, так поступили? Постой, а разве ты сам не хочешь, чтобы мы навестили тебя?

– Нет!

– Нет? А почему? У тебя что, на сегодня другие планы?

И так далее в том же духе. И все это время Джоди Льюис шнырял между шутниками, стараясь поймать выражение лица Томми всякий раз, как рассказывался новый анекдот; затвор его фотоаппарата все щелкал и щелкал, запечатлевая для вечности и альбома «День нашей свадьбы» то нечаянный румянец, то улыбку, а то мимолетную тень заботы уже семейного человека, отразившиеся на лице.

– Не забудь вино, когда будете уезжать! – крикнул ему кто-то.

– Какое вино?

– Которое вам подарили. Вон в конце стола две бутылки, одна для невесты и одна для жениха.

– Только не пей слишком много, Томми. А то нечаянно переберешь, и твоя женушка будет очень разочарована!

– Просто пригуби, Томми! Один тост! А потом за дело!

Все стоявшие в толпе захохотали. Джоди Льюис безостановочно щелкал фотоаппаратом. Ночь опускалась с пугающей стремительностью.

* * *

Уна Блейк сидела на корточках, склонившись над Коттоном Хейзом. Подол ее платья задрался, обнажив великолепные сильные ноги, верх платья был разодран до талии. Темнота почти полностью окутала маленькое чердачное помещение в доме Бирнбаума. В слабом свете исчезающего дня, падавшем из окна, виднелись только ее светлые волосы и абрис обнаженного бедра. Она накрепко стянула веревками тело Хейза и начала обшаривать его карманы.

С сигарой во рту, обхватив одной ручищей ствол ружья, Марти Соколин наблюдал за ней. Чем-то она его настораживала. Это была самая красивая девушка в его жизни, но в ней бушевала энергия баллистической ракеты, и порой это пугало его. И одновременно возбуждало. С волнением он наблюдал, как она раскрыла бумажник и быстро просмотрела его содержимое.

– Легавый, – сказала она.

– С чего ты взяла?

– Жетон. И удостоверение. Почему ты не обыскал его раньше?

– Мне было некогда, А что тут нужно легавому? С какой стати...

– Их тут полным-полно, – перебила Уна.

– Но почему? – Соколин заморгал и свирепо закусил сигару.

– Я застрелила человека, – ответила она, и он почувствовал что-то похожее на страх.

– Ты?..

– Да. Одного придурка, который направлялся в дом. Ты же мне сказал, чтобы я сюда никого не подпускала.

– Да, но застрелить человека! Уна, зачем ты?..

– А ты разве пришел сюда не для того, чтобы застрелить человека?

– Да, но...

– Ты хотел, чтобы кто-нибудь поднялся сюда к тебе?

– Нет, Уна, но из-за этого сюда понаехали полицейские. У меня ведь судимость... Господи боже мой! Мне ведь нельзя...

– Мне тоже, – отрубила она, и он увидел, как в глазах ее неожиданно зажглась ярость, и ему снова стало страшно. На верхней губе у него выступил пот. В сгустившемся мраке он сидел и смотрел на нее со страхом и возбуждением. – Ты хочешь убить Джордано? – спросила она.

– Я...

– Да или нет?

– Не знаю. Господи, Уна, я не знаю. Я не хочу попасть в лапы к полицейским. Я не хочу снова загреметь в тюрьму.

– А раньше ты говорил по-другому.

– Я знаю, знаю.

– Ты говорил, что хочешь убить его.

– Да.

– Ты говорил, что ты не успокоишься, пока не увидишь его мертвым.

– Да.

– Ты попросил меня помочь тебе. И я согласилась. Без меня ты бы не знал, как утереть сопли. Кто раздобыл квартиру возле фотоателье? Я. Кто предложил пойти в этот дом? Я. Без меня, черт подери, ты бы точил на него зуб до своей могилы. Ты этого хочешь? Да?

– Нет, Уна, но...

– Мужчина ты... или кто?

– Я мужчина.

– Ничтожество! Ты ведь боишься застрелить его, признайся.

– Нет.

– Я уже пошла на убийство из-за тебя, ты это понимаешь? Я уже убила человека, чтобы защитить тебя. А теперь ты идешь на попятный. Так кто ты после этого? Мужчина или кто?

– Я мужчина! – повторил Соколин.

– Ты ничтожество. Не знаю, зачем я с тобой связалась. У меня могли бы быть мужчины, настоящие мужчины. А ты не мужчина.

– Я мужчина!

– Так убей его!

– Уна! Просто... теперь тут полицейские. Один даже прямо здесь, рядом с нами...

– В восемь часов начнется фейерверк...

– Уна, чего я добьюсь тем, что убью его? Я знаю, я говорил...

– ...будет много шума, много взрывов. Если ты выстрелишь в этот момент, то никто даже не услышит. Никто.

– ...что я хочу его смерти, но сейчас я даже не знаю. Может быть, он не был виноват в том, что Арчи убили. Может быть, он не знал...

– Давай иди к окну, Марти. Поймай его на прицел.

– ...что в кустах засел снайпер. Я ведь сейчас чист. Меня выпустили из тюрьмы. К чему мне снова делать глупости?

– Дождешься фейерверка. Нажмешь на курок. Прикончишь его, и мы тут же смоемся.

– А этот полицейский, который валяется на полу? Он ведь видел нас обоих, – возразил Соколин.

– С ним я сама разберусь, – сказала Уна Блейк и расплылась в улыбке. – Мне только доставит удовольствие с ним разобраться. – Голос ее упал до шепота: – Отправляйся к окну, Марти.

– Уна...

– Отправляйся к окну и разделайся с этим наконец. Как только начнется фейерверк. Разделайся с этим раз и навсегда. А потом пойдем со мной, Марти, пойдем со мной, мой бэби. Приди к своей Уне, бэби. Но сначала, Марти, разделайся с этим, разделайся, выгони этот микроб из своего организма!

– Да, – сказал он. – Да, Уна.

* * *

То ли Антонио Карелла перепил вина, то ли перетанцевал, по, во всяком случае, на ногах он держался с трудом. Он притащил откуда-то стул и поставил его в центре танцплощадки. И сейчас, взобравшись на него, он шатался из стороны в сторону и отчаянно размахивал руками, пытаясь одновременно удержать равновесие и призвать всех к молчанию. Гости в свою очередь тоже, видимо, выпили немало и тоже натанцевались до упаду.

И поэтому они долю не могли утихомириться и, может быть, вообще не смогли бы, если бы не опасение, что Тони Карелла, не добившись их внимания, просто свалится со стула.

– Сегодня я очень счастливый человек, – торжественно произнес Тони перед притихшими гостями. – Моя дочь Анджела вышла замуж за чудесного парня. Томми! Томми! Где Томми?

Он слез со стула, отыскал Томми в толпе и вытащил его на середину освещенной фонарями эстрады.

– Мой зять! – прокричал он, и гости зааплодировали. – Замечательный парень, замечательная свадьба и замечательный вечер! А теперь мы будем пускать ракеты! Мы сделаем так, что все небо рассыплется звездами ради этих двух детей. Все готовы?

Раздалось дружное «ура», и в тот же момент Марти Соколин опустил дуло своего ружья на подоконник и поймал в прицел голову Томми Джордано.

Глава 14

Одни считают, что успех работы полицейского наполовину определяется его упрямством, а наполовину – его терпением, другие. – что он наполовину зависит от везения и наполовину от слепой веры в себя. Но четыре половины, очевидно, составляют не одно, а два целых, и для них нужен не один, а два полицейских, причем желательно тоже целых и невредимых. Вероятно, памятуя об этом, Мейер Мейер и Боб О'Брайен старались всегда и всюду сохранить свои головы в целости и сохранности, ибо дырка во лбу каждому из них представлялась еще более бессмысленной, чем вся та работа ногами, которую они проделали, например, с сегодняшнего утра, колеся по городу в поисках Марти Соколина.

Мейер Мейер охотно задержался бы еще в гастрономической лавке, принюхиваясь ко всем ее соблазнительным ароматам, вместо того чтобы продолжать поиски потенциального убийцы. В атмосфере таких лавок, особенно кошерных, для Мейера всегда было что-то таинственное и интригующее, В детстве он даже не догадывался, что люди ходят туда за покупками. Во время прогулок мать часто уводила его из их нееврейского квартала в ближайшее гетто и там надолго скрывалась в гастрономической лавке, оставляя маленького Мейера у входа, где он вволю мог насыщаться витающими вокруг него запахами. И пока он не подрос и сам не сделал свою первую покупку, Мейер был непоколебимо уверен, что гастрономы существуют только для того, чтобы одаривать людей ароматами. И до сих пор, приобретая что-либо там, он испытывал всякий раз неловкость, словно язычник, оскверняющий храм.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10