Желтая кожа, натянутая на висках и чик-бонс. Его аккуратная седая бородка (усов не было) еще нестарого китайского философа-скептика. Сам Натан Аргус вне сомнения прекрасно сознавал все преимущества своей внешности и разумно акцентировал их. Его черный френч модели "а ля президент Сукарно", застегнут был под .горлом, контрастируя с расстегнутым халатом. На нормального американского писателя, каковых я встретил в свое время на восточном берегу в Нью-Йорке с полдюжины, он не походил. Нью-йоркский писатель, обыкновенно овервэйт, запущен, пострижен кое-как, и отличается демократической простотой костюма, варьирующегося от разновидности "а ля мелкий бизнесмен" (акрилико-полиэстеровая пара) до разновидности джинсы-борода - наследие, оставленное прокатившимся тайфуном хиппи-движения. Аргус был особый. Это я тотчас отметил. Он утруждал себя игрой.
      Рука его, как обнаружилось в момент рукопожатия, оказалась сухой, небольшой и хрупкой рукой интеллектуала. Я отмечаю это. обстоятельство, потому что в наше время возможно прийти в писательство из truck-drivers', с соответствующими ручищами. Грусть была в глазах, в манере речи и в движениях Натана Аргуса. - Только что закончил монтаж фильма. Два месяца я занимаюсь этим фильмом... Зачем? - Он пожал плечами. - Глупо. Вожусь, как ребенок с конструктором. Монтирую. Размонтирую... В этой комнате оборудования на три миллиона долларов...
      - Полнометражный фильм? - осведомился я. - Это не совсем фильм в полном смысле этого слова. Герои фильма не люди, но вещи. И ситуации между вещами. - Он отвернулся и побарабанил пальцами по одному из технических ящиков. Повернулся к нам лицом опять. - Кому все это нужно, молодые люди? Кому?
      Я не знал кому, и Никита, кажется, тоже не знал, не говоря уже о наших девушках. Шведского приличного происхождения, моя Джули робко пошевелила губами. Я был уверен, что ей очень хочется сказать, что "это", производимое Аргусом нужно people и kids, или объяснить, что так велел Бог, но она стеснялась. Мы были странной парой, она 
      * Водителей грузовиков.
      с ее тремя библиями в доме, и я, не верящий ни в Бога, ни в черта, и как будто бы гнилой до мозга костей. Однако, очевидно в глубине первоисточнике, наши души были родственными, иначе бы мы не продержались вместе целых три месяца. То есть или ее душа была гнилая не менее моей, или моя - приличной и религиозной.
      - Может быть мы могли бы посмотреть ваш фильм? - робко спросил Никита.
      - Нет-нет, он не готов! - почему-то испугался Аргус и стал снимать халат. Сняв его, он стал еще более густым китайско-монгольским философом скептиком. - Пройдемте в гостиную. - Скрипя домом, мы все шестеро, отправились вниз. Я шел вслед за Аргусом и по уровню на котором находился его затылок, определил, что он меньше меня ростом. Я пожалел Аргуса, представив его хрупким интеллигентом, заброшенным в страну крупных людей и довольно грубых нравов, присущих крупным людям.
      - Так вы теперь живете в Париже? - обернулся ко мне Аргус. В таком ракурсе: скошенные черные глаза, седой кок над лбом и седая лопаточка густой бородки, - Аргус смотрелся необыкновенно хитрым и мудрым, вовсе не похожим на неуверенного в себе творца фильма, героями которого были вещи, каким он был всего лишь за минуты до этого. - Да. Так случилось.
      - Правильно выбрали. Жить следует в Париже. Я хотел спросить его, почему он сам живет на дикой горе в Калифорнии, но он опередил меня и ответил на незаданный вопрос. "Я живу здесь потому, Что к сожалению, связан с этой чертовой кухней, с Голливудом.
      С момента, как я увидел Аргуса и признал в нем определенные достоинства, мне не терпелось померяться с ним силами. И вот случай, кажется, представился. - Что до меня, я бы с удовольствием связал себя с чертовой кухней Голливуда, мистер Аргус. Бросил бы Париж...
      - Это потому, что вы молоды. Садитесь, - он указал мне на кресло, покрытое лисьей шкурой, сам уселся на соседнее, покрытое пледом. В главной гостиной была живая мебель, в противоположность зачехленной. - Что вы будете пить?
      Он выскочил из моей неловкой первой западни легко и просто, с помощью бытового трюка. - А что у вас есть? - спросил я, решив быть наглым и настойчивым. Я решил дать ему бой. Сразиться с жертвой кино-бизнеса.
      - Виски, джин, коньяк, вино... Вы, разумеется, привыкли к французскому вину. Увы, могу вам предложить только калифорнийское. Я не привык к хорошему французскому вину, у меня не было для этого. достаточно денег, я привык за год жизни в Париже к самому дешевому французскому вину. Я важно попросил коньяк. Девушки взяли по белому вермуту со льдом, Никита - "Белую лошадь". Натан Аргус налил себе шерри. Я решил, что отныне стану испрашивать шерри в подобных ситуациях. Шерри звучало элегантнее коньяка.
      - Как продвигается ваша книга, Никита? - Писатель задал писательский вопрос.
      - О, я работаю медленно, Натан... Несколько лет пишу одну книгу. Пишу от руки. Я старомоден, вы же знаете...
      Никита кокетничал своей старомодностью. Пара романов, написанных им, вполне могла принадлежать перу автора "Слова о полку Игореве" - древнейшей русской фальшивки, подделки под 11-й век. По моему глубокому секретному мнению Никита был литературным выпендрежником, неразумно растрачивающим свой несомненный талант на создание экспонатов для литературной кунсткамеры, но мы дружили. Ибо оба были выродками в современной русской литературе, незаконнорожденными детьми. Легкая, ни к чему не обязывающая дружба двух аутсайдеров. Благодаря ему, я и оказался в маленьком калифорнийском городке. И это он -познакомил меня с Джули. "God bless him ". *
      - Я представляю вас, Никита, как бы современным Генри Торо... в железных очках на носу, сидя за деревянным столом в занозах, вы записываете в пухлую тетрадь. На ногах у вас толстые носки и буйволиные, на меху, мокасины... - Натан Аргус мягко улыбнулся и в этом его замечании и улыбке, выразилась полностью любовь его к Никите. Чувствовалось, что Никита пришелся ему по душе. Сам Натан, как я уже знал от Никиты, пользовался даже не электрической пишущей машиной, но смесью компьютера с пишущей электронной машиной. Однако различные в выборе средств производства ими используемых, Натан и Никита (плюс созвучие имен, не правда ли?) разделяли страсть к отшельничеству. Оба не выносили больших городов и предпочитали медвежьи углы. Правда русский модернист самоизгнанник Никита, разумеется, не мог приобрести себе гору, как сделал это мученик Голливуда Натан Аргус. Посему он менял медвежьи углы. Калифорния, Канада, Вермонт. Были бы и железные очки, я не сомневаюсь, но пока у Никиты было стопроцентное зрение.
      - Никита говорит, что вы один из самых интересных русских писателей, Аргус положил ногу в черной штанине на другую, и одним пальцем, элегантно, подскребнул шею под бородой. Едва уловимым
      * Благослови его, Бог
      движением. - К сожалению я лишен возможности прочесть ващи книги. Я не читаю по-русски, и очень плохо читаю по-французски. Кто-нибудь собирается издавать ваши книги в Соединенных Штатах?
      - Надеюсь, что когда-нибудь это произойдет. В свое время именно по причине того, что никто не хотел здесь мой первый роман, я и откочевал из Соединенных Штатов.
      - Где вы живете в Париже? - спросила, птичкой высунувшись из-за края кресла Найоми Аргус.
      - "Женская половина", разумеется, не была отделена от мужской, но было Такое впечатление, что наши дамы посажены Аргусом в женское гетто. Как-то само собой получилось, что мужчины были усажены Аргусом на лучшие места, а дамам, за исключением Найоми, поместившейся ближе к Аргусу, достались кресла похуже и на отшибе. - В Марэ, - ответил я. - В еврейском гетто.
      - Не следует так говорить... В Париже нет гетто. Я жила в Париже много раз. Гетто есть в больших американских городах. Гарлем - это гетто.- Было видно, что Найоми рассердилась.
      - Наш гость не вложил в это определение никакого обидного смысла, вступился за меня Аргус.
      - Да, - подтвердил я. - Во всех путеводителях по Парижу сказано, что Марэ самое старое еврейское гетто в Европе. - Мне не понравилась болезненная чуткость Найоми к еврейскому вопросу. Разволновавшись от единственной моей фразы, она раскраснелась и темные глаза ее сердито метнулись несколько раз от меня к Аргусу, от Аргуса ко мне. Белая, некалифорнийская физиономия Найоми, напудренная, с трещинами морщин, напомнила мне вдруг физиономию жены советского поэта Левитанского. Сердитая, в креме, злая супруга поэта промчалась из ванной в спальню к телефону, в то время как я сидел на диване в гостиной, юный поэт, только что приехавший в Москву, прижимая к груди тетрадку со стихами. Тогда же я дал себе слово, что у меня никогда не будет такой, с кремом на лице, сердитой жены. Стервы, оторвы, выдры. Кажется у Аргуса была именно такая жена. Я с удовольствием вспомнил свою теорию о том, что женщина хороша лишь в период от 20 до 25 лет. И покосился на Джули. Ей шел двадцать шестой год. И вспомнив опять о Найоми, подумал: "Какого дьявола она такая чувствительная... Я же способен смеяться, если в моем присутствии вдруг высмеивают русских, скажем их алкоголизм, или даже выставляют их полными идиотами..."
      - В Париже живет наш хороший друг, писатель Джордж Максвэлл. Вы конечно слышали о нем? - Аргус кашлянул, сценически подчеркивая конец акта и желание сменить тему беседы. - Увы, нет. Я отстал от американской литературной жизни. Впрочем, и живя здесь, я ведь не принадлежал к классу интеллектуалов. Я общался с людьми моего класса: с получателями вэлфэра, с драг-аддиктс, с неудачниками всех мастей. С американскими писателями я не был знаком. - Я вежливо, но злорадно улыбнулся, проводя границу между Аргусом и его элитарными знакомствами и собой. Я не сказал свое любимое fuck you!, но подумал.
      - По книге Максвэлла сделан фильм "Флаинг мэн". Неужели вы не видели?
      Я смутно вспомнил, что слышал о существовании такого фильма.
      - Фильм получился грубоватый, но книга - экселлент. Прочтите обязательно. Будете уходить, напомните, я вам найду адрес Максвэлла а Париже. Он купил себе bateau и живет на Сене. Я только забыл, у какого моста стоит его bateau...
      - Это дорого, бато? - заинтересовался Никита. Он жил в палатке в Вермонте, бато было бы в его стиле, но не по карману, куда там... Он ничего не зарабатывал своим модернизмом. Время от времени его приглашали в университеты. Показать студентам русского писателя. Зная четыре языка, Пам, влюбленная в него, работала официанткой.
      - Дорого, - разочаровал я его. - Дороже, чем купить квартиру. Анаис Нин жила в свое время на бато. По-французски еще называется "peniche". Вы были знакомы с Генри Миллером? - повернулся я к Аргусу. - Он ведь был ваш сосед. Жил где-то здесь.
      Аргус чуть заметно поморщился, и мне стало ясно, что я совершил большую ошибку. - Нет, я не был с ним знаком. А вы конечно обожаете Генри Миллера? Никита говорил мне, что французские критики называют вас "Русским Генри Миллером"...
      Теперь поморщился я. - Не критики, но журналисты. Рецензенты. Новорожденного писателя, как вы знаете, по необходимости, классифицируют. Лично я нахожу книги Миллера многословными и плохо организованными. Слюнопускание и напыщенный сентиментализм - другие его слабости. Однако в "Тропике Рака" есть великолепные страницы, и главное - у Миллера не миддл-классовое сознание, как у большинства американских писателей. - Что вы понимаете под миддл-классовым сознанием? - То, что в прежние времена понимали под буржуазным сознанием. Когда буржуа помещает себя в центре мира, нормы поведения своего класса принимает за незыблемые законы мироздания и навязывает их другим классам.
      * Корабль, баржа (франц.).
      - А кого вы помещаете в центре мира, молодой человек? - Не преувеличивайте мою молодость, плиз. Я помещаю в центре мира себя.
      - И у вас, разумеется, не мидлл-классовое сознание? - У меня сознание человека, отбившегося от своего класса где-то в возрасте двадцати лет и с тех пор бродящего среди классов, поглядывая на них иронически.
      - А кем вы были до двадцати лет, Эдуард? - Он впервые назвал меня по имени и избрал произношение на французский манер - Эдуард, а не Эдвард. Я тотчас почувствовал в этом- выборе руку интеллигента международного масштаба, а не грубияна, чья молодость прошла я ирландских барах. "Интелло" - называют эту группу людей во Франции. Напротив меня сидел профессиональный интеллократ.
      - Я был рабочим. Строительным рабочим. Рабочим литейного цеха Грузчиком. До этого был вором.
      - Как же вы успели совершить все эти подвиги к двадцати годам... ехидно вмешалась Найоми, вне всякого сомнения избравшая меня во враги. Она может быть подумала, что я вру. - Рано начал...
      - Джеклондоновская биография... Хм... - Натан Аргус взвешивал, верить ли моей версии моей биографии или нет. Он посмотрел на Никиту. Никитино лицо не выражало сомнений. Мы познакомились лишь пару лет назад в Сан-Франциско, в Москве мы не были знакомы, однако посещали, как оказалось, один и тот же дом на Цветном бульваре. Он работал в "Литературной России", я же ходил в гости к приятелям карикатуристам в "Литературную Газету", помещавшуюся этажом выше. "Литературная Россия" была куда более провинциальной газетой, и разница в один этаж вовсе не соответствовала истинному различию в уровне газет. Хотя и та и другая, разумеется, располагались внутри границ советской прессы.
      - Вам нравится Джек Лондон?- спросил Аргус, достаточно изучив лицо Никиты.
      - Плохо помню. Читал в детстве. - Если Аргус собирается put те down*, отнеся меня вместе с Джек Лондоном в категорию писателей для юношества, а себя - в категорию серьезных писателей, решающих" серьезные мировые и философские проблемы, то это ему не удастся.
      - Обычно личности, вышедшие из народа, глубоко враждебно относятся к интеллигентам.
      Теперь я понял, куда он клонит. - Я уважаю интеллигентность, и очень сожалею порой, что мне самому не пришлось воспользоваться
      * Унизить
      в полной мере и в должное время сокровищницей знаний, накопленных человечеством, - начал я демагогически, - я лишь возражаю против многочисленных предрассудков интеллигентского класса. Они еще более непростительны, чем предрассудки любого другого. И я выступаю против стремления "интелло" доминировать общество. Узурпировать общественное мнение и всякий раз вещать от лица населения. То, что хорошо для профессора психиатра или писателя, живущих в шестом аррондисманте Парижа, вовсе не обязательно хорошо для фермера Бретани.
      - Я с вами согласен, -, сказал Аргус, - это элементарно. - Элементарно, но я должен был вам это сказать, дабы вы знали с кем имеете дело. Мне не по душе литературный эстаблишмэнт, профессиональные интеллигенты. Но интеллигентность я очень и очень уважаю. - Получилось хорошо, гордо и убедительно. После такой декларации он был обязан слезть с меня. Я победоносно поглядел на Аргуса.
      Он ждал еще чего-то. И вся компания ждала. Следовало добавить может быть конкретности в мою декларацию. Цифры, факты?
Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.