Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Лунная бухта - Лицо в зеркале

ModernLib.Net / Триллеры / Кунц Дин Рэй / Лицо в зеркале - Чтение (Ознакомительный отрывок) (Весь текст)
Автор: Кунц Дин Рэй
Жанр: Триллеры
Серия: Лунная бухта

 

 


Дин Кунц

Лицо в зеркале

Эта книга посвящается трем удивительным мужчинам… и их женам, которые приложили очень много усилий, чтобы вылепить их из столь неподатливой глины. Итак, посвящается она Лиасону и Марлен Помрой, Майку и Эди Мартин, Хосе и Ракель Перес. После «Проекта» я просыпаюсь утром, провожу день и ложусь спать с мыслями о вас. Полагаю, мне не остается ничего другого, как жить с этим.



Душа цивилизованного человека… не может избавиться от ощущения сверхъестественного.

«Доктор Фауст». Томас Манн

Глава 1

После того, как яблоко разрезали надвое, половинки вновь сшили грубой черной ниткой. Десятью смелыми, неровными стежками, а каждый узел завязали с хирургической точностью.

Сорт яблока, красное сладкое, мог иметь значение. Учитывая, что послания поступали в форме предметов и образов (словесные — никогда), каждая деталь могла уточнить намерения отправителя, точно так же, как прилагательные и знаки препинания уточняют смысл предложений.

Ожидая дальнейшего изучения, яблоко лежало на столе в кабинете Этана Трумэна. Черная коробка, в которой прибыло яблоко, также стояла на столе, в ней так и осталась изрезанная на полоски черная упаковочная бумага. Коробка уже подверглась всестороннему осмотру, но ничего не выдала.

Расположенная на первом этаже западного крыла особняка, квартира Этана состояла из этого кабинета, спальни, ванной и кухни. Вид, открывающийся из французских окон, воображения не поражал.

Прежний жилец полагал кабинет гостиной и обставил соответственно. Этан слишком редко принимал гостей, чтобы выделять им целую комнату.

Цифровой камерой он сфотографировал черную коробку перед тем, как ее открыть. Он также сфотографировал красное сладкое с трех разных позиций.

Предположил, что яблоко разрезали с тем, чтобы изъять сердцевину и вложить внутрь какой-то предмет. Ему не хотелось резать нитки и смотреть на то, что могло оказаться в яблоке.

Годы работы детективом отдела расследования убийств в чем-то закалили его. Но где-то, учитывая избыток насилия, с которым ему приходилось сталкиваться, сделали более уязвимым.

Ему исполнилось только тридцать семь, но полицейская карьера осталась позади. Однако интуиция, сообразительность, быстрота реакции никуда не делись, так же, как постоянное ожидание столкнуться с самым худшим.

Ветер сотрясал французские окна, по стеклам мягко барабанил дождь.

Непогода стала удобным предлогом для того, чтобы отложить изучение яблока и отойти к ближайшему окну.

Рамы, косяки, поперечины, горбыльки, все элементы оконной конструкции изготовили из бронзы. Наружные поверхности, подверженные воздействию солнца, ветра, дождя, покрывал слой зеленоватой патины. Внутренние, благодаря постоянному уходу, оставались темными, рубиново-коричневыми. Все углы на всех стеклянных панелях скашивались. Везде, даже в самом скромном из служебных помещений, скажем, в судомойне при кухне или в прачечной на первом этаже.

Хотя особняк этот строился неким киномагнатом в последние годы Великой депрессии, нигде, начиная от парадного холла и заканчивая дальним углом последнего из залов, не чувствовалось, что строителей ограничивали в расходах.

Производство стали падало, нераспроданную одежду поедала моль, новенькие автомашины ржавели в салонах из-за отсутствия покупателей, а вот киноиндустрия все равно процветала. В плохие времена, как и в хорошие, у людей только две потребности оставались абсолютными: еда и иллюзии.

Вид из высоких окон кабинета напоминал картину, какие используют при съемках вместо натуры: изысканную пространственную композицию, которая, спасибо обманчивому глазу камеры, может сойти и за ландшафт другой планеты, и за место в этом мире, столь же совершенное, сколь и недостижимое в реальности.

Дом окружали лужайки, более зеленые, чем поля Эдема, идеально выкошенные, без единого сорняка или пожелтевшей травинки. Над ними тут и там раскинули свой кроны величественные калифорнийские дубы и меланхоличные гималайские кедры, посеребренные и вымоченные нудным декабрьским дождем.

Сквозь его пелену Этан видел вдалеке последний поворот подъездной дорожки. Серовато-зеленые плиты из кварцита, отполированные дождем до блеска, вели к монументальным бронзовым воротам в окружающей поместье стене.

Ночью к воротам подходил незваный гость. Возможно, подозревая, что они оснащены современной сигнализацией, которая реагирует на вес человека, пытающегося перелезть через них, и включает сигнал треноги в комнате охраны, он просто перебросил посылку через ворота.

На дороге ее и нашли: яблоко в коробке, набитой обрезками упаковочной бумаги, сама коробка — в белом пластиковом мешке, предохраняющем от дождя. А красный подарочный бант, закрепленный на мешке, гарантировал, что его содержимое не примут за мусор.

Дейв Ладмэн, один из двух охранников замогильной смены[1], нашел посылку в 3:56. Обращаясь с мешком с предельной осторожностью, отнес его в комнату охраны, расположенную в доме смотрителя на задворках поместья.

Дейв и его напарник по смене, Том Мак, прорентгенили мешок на флуороскопе. Они искали проводки, неотъемлемую часть взрывного устройства, или пружину, приводящую в действие боек.

В наши дни бомбу можно изготовить и без металлических частей, а потому, покончив с флуороскопией, Дейв и Том задействовали анализатор, способный определить наличие тридцати двух взрывчатых составов, если их концентрация превышала три молекулы на кубический сантиметр воздуха.

Убедившись, что содержимое мешка не представляет опасности, охранники вскрыли его. Найдя в нем черную подарочную коробку, оставили сообщение на автоответчике Этана и отложили коробку в сторону.

В 8:35 утра один из охранников утренней смены, Бенни Нгуен, принес коробку в квартиру Этана в особняке. Бенни захватил с собой видеокассету с записями камеры наблюдения, которая зафиксировала наличие мешка на территории поместья.

А также традиционно используемый во вьетнамской кухне глиняный горшочек с приготовленным его матерью «ком тей ком», блюдом из риса с курицей, к которому питал слабость Этан.

— Мама опять гадала по свечному воску, — сообщил Бенни. — Она зажгла свечку, произнося ваше имя, посмотрела на потеки расплавленного воска и говорит, что вам нужно собираться с силами.

— Для чего? Самое тяжелое, с чем я сталкиваюсь в эти дни, — утром подняться с постели.

— Этого она не сказала. Но не для того, чтобы разносить рождественские подарки. И произносила эти слова с очень уж суровым лицом.

— При взгляде на которое по телу бегут мурашки?

— Именно так. Она говорит, вы должны сытно есть, молиться каждые утро и вечер и избегать крепких напитков.

— Это проблема. Употребление крепких напитков и есть моя молитва.

— Я скажу маме, что виски вы при мне вылили в раковину, а когда я уходил, молились, благодарили Бога за то, что он создал куриц, из которых она может приготовить «ком тей кам».

— Вот уж не знал, что ответ «нет» может устроить твою мать.

Бенни улыбнулся.

— Ответ «да» ее тоже не устроит. Она вообще не ждет ответа. Только точного выполнения ее указаний.

И теперь, час спустя, Этан стоял у окна и смотрел на пелену дождя, повисшую над холмами Бел-Эра.

Лицезрение природы помогало ясности мыслей.

Иногда возникало ощущение, что реальна только она, тогда как все человеческие творения и действия эфемерны, как грезы.

В те годы, когда он носил сначала полицейскую форму, а потом штатский костюм детектива отдела расследования убийств, друзья не раз и не два говорили ему, что он слишком много думает. Некоторые из них уже умерли.

Яблоко он достал из шестой черной коробки, присланной за последние десять дней. Содержимое предыдущих пяти встревожило его.

Лекции по психологии преступников плюс многолетний опыт работы на улицах убедили Этана, что способность человека творить зло практически беспредельна, и вроде бы удивить его чем-либо не представлялось возможным. Однако эти «подарки» вызвали у него глубокую озабоченность.

В последние годы, спасибо изобретательным злодеям в фильмах, чуть ли не каждый уличный бандит или будущий серийный убийца, начиная «снимать» собственный, к сожалению, реальный фильм, не довольство-палея тем, чтобы сделать свое черное дело и уйти. В (большинстве своем они пытались драматизировать ситуацию, чем-то выделить совершенное ими преступление среди других: то ли пытали свои жертвы перед смертью, то ли потом уродовали тела, чтобы в очередной раз вытереть ноги о компетентность правоохранительных органов.

Правда, источники вдохновения отличались банальностью. Им удавалось лишь превратить жестокие деяний в кривляние неумехи-клоуна, неспособного рассмешить достопочтенную публику.

Но отправитель этих коробочек преуспел там, где другие потерпели неудачу. Как ни круги, его бессловесные угрозы отличала неординарность.

А когда намерения наконец прояснились бы и угрозы стали бы более понятными в свете предпринятых им действий, возможно, не осталось бы сомнений в том, что человек этот очень умен. Пусть ум этот и нацелен на зло.

К тому же он не называл себя каким-нибудь глупым или вычурным именем, которое с радостью подхватили бы таблоиды, со временем пронюхав о затеянной им игре. Он вообще не подписывал свои послания, что указывало на уверенность в себе и безразличие к дешевой славе.

Далее, его целью стала крупнейшая мировая кинозвезда, возможно, наиболее охраняемый в стране человек, за исключением разве что президента Соединенных Штатов Америки. И вместо того, чтобы тайком преследовать выбранную цель, он открыл свои намерения чередой бессловесных головоломок, полных угроз, усложнив для себя и без того нелегкий путь к своей жертве.

Вновь и вновь думая о яблоке, перебирая в памяти мелочи, связанные с его упаковкой и способом доставки, Этан пошел в ванную за маникюрными ножницами. С ними вернулся к столу.

Выдвинул стул, сел, отодвинул черную коробку, поставил яблоко перед собой.

Первые пять черных коробок, как и их содержимое, проверялись на наличие отпечатков пальцев. С тремя посылками он не счел за труд проделать все самолично. Конечно же, отпечатков не нашлось.

Поскольку черные коробки не содержали ни единого что-либо объясняющего слова, власти не стали бы рассматривать их как смертельную угрозу. Пока намерения отправителя оставались предметом дискуссии, полиция предпочитала не ввязываться.

Четвертая и пятая посылки отправились к давнему другу Этана в лабораторию отпечатков пальцев отделения научно-технического обеспечения департамента полиции Лос-Анджелеса. И друг этот всесторонне их обследовал, разумеется, неофициально. Они помещались в стеклянный куб, который заполнялся парами акрилцианида. Вещество это с готовностью конденсируется на тех жиро-грязевых пленочках, из которых и формируются отпечатки пальцев.

Но под флуоресцентным светом конденсата не обнаружилось. Ничего не дало и обследование в темной комнате, при освещении направленными под особым углом лучами галогеновых ламп. Коробки и их содержимое остались «чистыми».

Ничем не помог и мелкодисперсный магнитный порошок. Как и купание в метаноловом растворе родамина G6, с последующим сканированием лучом аргонового лазера.

Безымянный отправитель тщательно позаботился о том, чтобы не наследить.

Тем не менее и с шестой посылкой Этан обращался так же осторожно, как с первыми пятью. Он не сомневался, что и здесь не обнаружится никаких отпечатков, но позднее у него могло возникнуть желание провести соответствующую проверку.

Маникюрными ножницами он разрезал семь стежков, оставив три выполнять роль петель.

Отправитель обработал разрезанные поверхности яблока лимонным соком или другим широко используемым в кулинарии консервантом, дабы сохранить естественный цвет. Так что мякоть осталась белой, коричневые пятнышки появились лишь на окружностях перехода торцевой поверхности каждой из половинок в полусферу, образовавшуюся на месте вырезанной сердцевины с косточками.

А вырезали сердцевину с тем, чтобы освободить место для вложенного в яблоко предмета.

Внутри, на яблочной мякоти, Этан обнаружил глаз.

На какое-то мгновение он подумал, что глаз настоящий. Потом убедился, что пластиковый, но очень похожий на настоящий.

Собственно, не глаз, а его передняя половина. Задняя поверхность оказалась плоской, с пуговичной петлей.

Где-то сейчас продолжала улыбаться одноглазая кукла.

Возможно, глядя на куклу, отправитель-охотник видел свою жертву, изуродованную аналогичным образом.

Пластиковый глаз встревожил Этана ничуть не

Это лестное прозвище одновременно слетело с перьев множества репортеров, освещающих шоу-бизнес, как дань восхищения его харизматической внешностью. На самом-то деле один, несомненно, умный и не знающий сна обозреватель позвонил многим своим коллегам и то ли напомнил об имеющемся за коллегой должке, то ли пообещал заплатить наличными, но обеспечил спонтанное появление прозвища во многих изданиях, а уж потом оно тиражировалось больше десяти нет.

В черно-белом Голливуде, столь далеком по времени и качеству, что многие современные создатели кино тают о тех славных годах не больше, чем об испано-американской войне, великую актрису Грету Гарбо также прозвали Лицом. Прозвище придумали в пресс-службе киностудии, но Гарбо доказала, что заслужила его.

Этан уже десять месяцев возглавлял службу безопасности Ченнинга Манхейма, Лица нового тысячелетия. И однако не находил в нем даже намека на гарбовскую личностную неординарность. Если Лицо и мог чем похвастаться, так исключительно своим лицом.

Этан ни в коей мере не презирал актера. Лицо являл собой дружелюбие и расслабленность, свойственные настоящему полубогу, живущему в полной уверенности, что жизнь и юность останутся с ним навечно.

Безразличие звезды к жизненным обстоятельствам, лично его не касающимся, обусловливалось не зацикленностью на себе, не отсутствием сострадания. Просто интеллектуальная ограниченность не позволяла ему осознать, что другие люди — не просто страничка сценария с изложением их прошлого, а характеры этих людей слишком сложны, чтобы воспроизвести их за девяносто восемь минут экранного времени.

Вот почему его изредка случающиеся жестокие выходки никогда не бывали преднамеренными.

И не будь он, каким он был, не обладай такой незаурядной внешностью, как сказанное, так и сделанное Ченнингом осталось бы незамеченным. В одном голливудском кафе, где сандвичам давали имена звезд, скажем, сандвич с ростбифом мог стать «Кларком Гейблом», из ржаного хлеба с хреном — «Лайденкранцем», с меньше настоящего, окажись тот на месте сердцевины красного сладкого.

Под глазом, в выемке мякоти, лежала в несколько раз сложенная полоска бумаги, влажная от натекшего сока. Развернув полоску, Этан обнаружил отпечатанное послание, первое на шесть посылок: «ГЛАЗ В ЯБЛОКЕ? НАБЛЮДАЮЩИЙ ЧЕРВЬ? ЧЕРВЬ ПЕРВОРОДНОГО ГРЕХА? ЕСТЬ ЛИ У СЛОВ ДРУГОЕ ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ, КРОМЕ КАК ЗАПУТЫВАТЬ?»

Этана запутали, это точно. Что бы она ни означала, эту угрозу — глаз в яблоке — он воспринял как особенно зловещую. Она несла в себе полное злобы, пусть и загадочное заявление отправителя, символику которого следовало правильно, а главное, быстро истолковать.

Глава 2

За стеклами со скошенными углами черные облака, скрывающие небо, теперь сами спрятались за серыми клубами тумана. Ветер в своих странствиях отправился в другие края, деревья, вымоченные дождем, застыли, словно свидетели похоронного кортежа.

Серый день дрейфовал в направлении полного штиля, и через каждое из трех окон кабинета Этан, обдумывая значение присланного яблока в контексте пяти странных предметов, его предшественников, лицезрел скорбящую природу. Она смотрела на него сквозь матовую катаракту, сочувствуя его внутреннему зрению, которое пока тоже застилал туман.

Этан предположил, что сверкающее яблоко олицетворяет славу и богатство человека, у которого он состоит на службе, вызывающую зависть жизнь его работодателя. Кукольный глаз мог восприниматься каким-то червем, символом наличия червоточины в сердцевине славы, то есть обвинения, приговора и осуждения Лица.

Двенадцать лет подряд этот актер обеспечивал самые большие в мире кассовые сборы. И с самого первого успешного фильма падкие до знаменитостей средства массовой информации называли его не иначе, как Лицо.

перченым куриным мясом, швейцарским сыром и горчицей — «Гэри Грантом», а «Ченнингом Манхеймом» — разве что с крессом водяным на гренке с маслом.

Нельзя сказать, что Этан не любил своего работодателя, да и не требовалась эта любовь для того, чтобы стремиться защитить его и сохранить ему жизнь.

Если глаз в яблоке — символ порчи, то он мог представлять собой эго звезды внутри прекрасной оболочки.

Возможно, кукольный глаз означалне порчу, а обратную сторону славы. Знаменитости калибра Ченнинга редко удавалось реализовать право на уединение, таких, как он, отслеживали всегда и везде. Глаз в яблоке мог символизировать глаз охотника: мол, наблюдаю постоянно, выжидаю удобный момент.

Чушь. Дерьмовый анализ. Попытки обдумать сложившуюся ситуацию, благо погода располагала к размышлениям, результата не давали. Выводы больно уж очевидные, а потому, скорее всего, бесполезные.

Этан вновь повторил вымоченные яблочным соком слова: «ГЛАЗ В ЯБЛОКЕ? НАБЛЮДАЮЩИЙ ЧЕРВЬ? ЧЕРВЬ ПЕРВОРОДНОГО ГРЕХА? ЕСТЬ ЛИ У СЛОВ ДРУГОЕ ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ, КРОМЕ КАК ЗАПУТЫВАТЬ?»

Не зная, что с этим делать, он только порадовался, когда в начале одиннадцатого телефонный звонок вернул его от окон к столу.

Лаура Мунвс, давняя подруга по ДПЛА[2], пробивала для него один номерной знак. Работала она в отделении информационного обеспечения. За последний год он только раз воспользовался их хорошими; отношениями.

— Нашла твоего извращенца, — доложила Лаура.

— Предполагаемого извращенца, — уточнил Этан.

— «Хонда» — трехлетка зарегистрирована на Рольфа Германа Райнерда в Западном Голливуде, — она дала ему адрес.

— Какие же родители могли назвать своего ребенка Рольфом?

Насчет имен Лаура знала все.

— Не такое уж плохое имя. Между прочим, самое оно для мальчика. На старогерманском означает «знаменитый волк». А Этан, понятное дело, означает «постоянный, уверенный».

Два года тому назад они встречались. Для Лауры Этан не стал ни постоянным, ни уверенным. А ей как раз хотелось и постоянства, и уверенности в будущем. Но он оказался слишком занятым, чтобы дать ей желаемое. Или слишком глупым.

— Посмотрела его по ориентировкам. Нигде не проходит. В регистрационном бланке указано: «Волосы каштановые, глаза голубые». Пол мужской. Мне нравится пол мужской. Мне определенно не хватает мужского пола. Рост шесть футов один дюйм, вес сто восемьдесят фунтов. Дата рождения — 6 июня тысяча девятьсот семьдесят второго, то есть ему тридцать один год.

Этан все записал в блокнот.

— Спасибо, Лаура. За мной должок.

— Тогда скажи… у него большая штучка?

— Разве в регистрационном бланке этого нет?

— Я не про штучку Рольфа. Меня интересует штучка Манхейма. Достает до лодыжек или только до колен?

— Я никогда не видел его штучку, но вроде бы она не мешает ему ходить.

— Пирожок, может, ты нас как-нибудь познакомишь?

Этан так и не узнал, с чего она звала его Пирожком.

— Ты найдешь его страшным занудой, Лаура, и это снятая правда.

— С таким красавчиком разговоры и не нужны. Я затолкаю ему в рот тряпку, заклею губы пластырем, и мы отправимся в рай.

— Вообще-то моя работа и состоит в том, чтобы не подпускать к нему таких, как ты.

— Фамилия Трумэн образована из двух староанглийских слов, — ответила Лаура. — Она означает «стойкий, верный, заслуживающий доверия, постоянный».

— Ты не добьешься свидания с Лицом, играя на моем чувстве вины. А кроме того, когда я не был верным и заслуживающим доверия?

— Пирожок, два определения из четырех не доказывают, что ты заслуживаешь своей фамилии.

— Ты была слишком хороша для меня, Лаура. Ты готова дать гораздо больше того, чем может оценить такой олух, как я.

— Хотела бы я заглянуть в твое досье. Должно быть, там отмечены твои заслуги в подхалимаже. Уж не знаю, удастся ли кому сравниться с тобой.

— Если ты закончила с моим послужным списком, у меня есть вопрос… Рольф. Знаменитый волк. Как волк может стать знаменитым?

— Полагаю, задрав множество овец.

***

К тому времени, когда Этан закончил разговор с Лаурой, вновь зарядил мелкий дождь. В отсутствие ветра крохотные капельки нежно целовали толстые стекла.

С помощью пульта дистанционного управления Этан включил сначала телевизор, потом видеомагнитофон. Кассета в нем стояла. Он отсмотрел ее уже шесть раз.

На территории поместья работали восемьдесят шесть камер наружного наблюдения. Каждая дверь и окно, все пространство и подходы к поместью держались на контроле и фиксировались.

Только северная стена поместья граничила с общественной собственностью. За этим достаточно длинным участком стены, включая ворота, наблюдали камеры, установленные на деревьях по другую сторону дороги. Земля там тоже принадлежала Ченнингу Манхейму.

Если кто и проявил бы интерес к системе наблюдения и сигнализации, установленной на северной стене, механизму действия ворот, процедуре опознания гостя, ему не удалось бы заметить камеры наблюдения ни на деревьях, кроны которых нависали над стеной, ни на тех, что росли на противоположной стороне дороги. Он предположил бы, что все технические средства находятся лишь на территории поместья.

Тем не менее этот незваный гость попал бы в поле зрения таких камер, которые контролировали всю узкую, всего в две полосы, дорогу, проходящую вдоль северной стены и лишенную как пешеходной дорожки, так и уличных фонарей. Камеры эти обеспечивали и мгновенное увеличение, которое позволяло зафиксировать незваного гостя крупным планом, если бы он перешел от простого наблюдения за поместьем к какому-то криминальному действу.

Работали камеры двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. В комнате охраны в домике смотрителя и еще в нескольких местах в особняке имелась возможность вызвать на экран монитора картинку любой из камер. Для этого требовалось лишь знание электронного пароля.

Несколько телевизоров в особняке и шесть в комнате охраны могли показывать картинку с любой камеры наблюдения в реальном режиме времени. Более того, один телевизор сразу показывал четыре таких картинки, в четверть экрана каждая. Таким образом, в каждый момент сотрудники службы безопасности видели перед собой двадцать четыре картинки.

В основном охранники, конечно, пили кофе и болтали друг с другом, не обращая особого внимания на телевизоры. Однако, если поступал сигнал тревоги, они могли тут же взглянуть на тот участок поместья, где фиксировалось нарушение. И без труда выследить незваного гостя, перемещающегося из зоны наблюдения одной камеры в зону наблюдения другой.

С пульта управления комнаты охраны охранник мог подключить любую из восьмидесяти шести камер к видеомагнитофону. Система включала двенадцать видеомагнитофонов, позволяющих одновременно записывать картинку с сорока восьми камер с их последующим показом на четверть экрана.

Даже если охранник отвлекался, детекторы движения, подсоединенные к каждой из камер наблюдения, инициировали включение видеозаписи, когда в зоне ответственности камеры появлялся движущийся объект размерами больше собаки.

Прошлой ночью, в три часа тридцать две минуты детекторы движения, подсоединенные к камере 01, которая контролировала западную часть северного периметра, зафиксировали «Хонду» — трехлетку. Вместо того, чтобы миновать поместье (по дороге автомобили ночью проезжали, но нечасто), автомобиль свернул на обочину, не доехав сотню ярдов до ворот.

Предыдущие пять черных коробочек привозили курьеры службы доставки «Федерал экспресс». Обратные адреса, само собой, указывались ложные. На этот раз у Этана впервые появилась возможность идентифицировать отправителя.

И теперь, почти через семь часов, он стоял в своем кабинете и смотрел на «Хонду», занявшую весь экран. Узкая обочина дороги не позволила водителю полностью съехать с асфальта, так что два колеса остались на нем.

И днем практически закрытые для посторонних дороги-улицы Бел-Эра не страдали избытком транспорта. А уж ночью по ним вообще мало кто ездил.

Тем не менее, заботясь о безопасности, водитель, припарковавшись, не стал выключать фары. Оставил двигатель работающим, включил аварийную сигнализацию.

Камера, оборудованная блоком ночного видения, обеспечивала отличную картинку, несмотря на темноту и дождь.

На мгновение камера 01 начала уходить от «Хонды», затем остановилась и вновь нацелилась на автомобиль. В это время Дейв Ладмэн, как обычно, патрулировал территорию. А Том Мак, оставшийся в комнате охраны, засек присутствие подозрительного транспортного средства и отключил программу, обеспечивающую автоматическое перемещение камеры 01.

Лил сильный дождь. Бесчисленные капли разбивались об асфальт, и дорога в свете фар искрилась мириадами брызг.

Открылась дверца водителя, и камера 01 дала крупный план высокого, крепкого сложения мужчины, вылезающего из кабины. В черной непромокаемой ветровке. Лицо пряталось в тени капюшона.

Если только Рольф Райнерд не одолжил «Хонду» кому-то из приятелей, Этан в этот самый момент видел

на экране знаменитого волка. Габариты совпадали с указанными в регистрационном бланке.

Рольф захлопнул водительскую дверцу, открыл заднюю, достал что-то большое и белое с заднего сиденья. Вроде бы тот самый мешок для мусора, в котором и лежала черная подарочная коробка с разрезанным, а потом сшитым яблоком.

Райнерд захлопнул и эту дверцу, двинулся к воротам, находящимся от него в сотне ярдов. Резко остановился, повернулся, чтобы посмотреть на темную, залитую дождем полоску шоссе, готовый прыгнуть за руль и удрать.

Возможно, ему послышалось перекрывающее шум дождя урчание мощного двигателя. Камеры наблюдения звуков не фиксировали.

Если бы на этой дороге в столь поздний час появился еще один автомобиль, скорее всего, за рулем сидел бы один из сотрудников «Бел-Эр пэтрол», частной охранной фирмы, которая помогала обеспечивать порядок в этом районе, населенном исключительно богачами.

Но патрульная машина не появилась, и мужчина в капюшоне вновь обрел уверенность. Поспешил на восток, к воротам.

Камера 02 подхватила его, как только он покинул сектор обзора камеры 01. А когда он приблизился к воротам, камера 03 взяла его под наблюдение с другой стороны улицы-дороги, выхватывая крупным планом.

Добравшись до ворот, Райнерд попытался перебросить мешок через этот бронзовый барьер. С первого раза не получилось: мешок вернулся к нему.

Вторая попытка оказалась успешной. Когда он отворачивался от ворот, капюшон сдвинулся, и камера 03 четко зафиксировала его лицо в свете фонарей, которые горели по обе стороны ворот.

Такие классические черты — необходимое условие успеха для официанта, работающего в самых модных ресторанах Лос-Анджелеса, где и обслуживающий персонал, и посетители свято верят в легенду о том, что юноши и девушки, во вторник таскающие тарелки из кухни к столикам, в среду могут получить заветную

роль в следующем блокбастере Тома Круза с бюджетом в сотню миллионов долларов.

Доставив яблоко по назначению и повернувшись спиной к воротам, Рольф Райнерд улыбался.

Возможно, если бы Этан не знал, что означает имя этого человека, улыбка не показалась бы ему волчьей. Скорее напомнила бы крокодила или гиену.

Расплескивая черные лужи воды, посеребренные сверху светом фар, Райнерд возвратился к автомобилю.

Когда «Хонда» выезжала с обочины на полосу движения, камера 01 повернулась и взяла машину крупным планом. Потом то же самое проделала камера 02, уже с набравшей ход «Хондой». Обе четко зафиксировали номерной знак над задним бампером.

Растворяясь в ночи, автомобиль на короткое время оставлял после себя призраков, срывающихся с выхлопной трубы.

А потом дорога-улица вновь опустела, погрузилась в темноту, если не считать светлого пятна у ворот поместья Манхейма. Черный дождь лил, лил и лил из прохудившегося неба, наполняя вселенской тьмой всемирно известное поместье в Бел-Эре.

***

Прежде чем покинуть свои апартаменты в западном крыле, Этан позвонил домоправительнице, миссис Макби, чтобы сообщить, что будет отсутствовать практически весь день.

Этан знал, что не пройдет и пяти минут, как миссис Макби, более эффективная, чем любая машина, более надежная, чем законы физики, верная, как любой архангел, направит в его квартиру одну из шести горничных, которые находились в ее подчинении. Семь дней в неделю горничные выносили мусор и меняли полотенца. Дважды в неделю в комнатах проводилась уборка, после которой они становились идеально чистыми. Окна мыли дважды в месяц.

Жизнь в особняке, который обслуживали двадцать пять человек, имела свои преимущества.

Возглавляя службу, обеспечивавшую личную безопасность Лица и охрану поместья, Этан имел право на многие из них, включая бесплатное питание. Блюда, которые ставились на его стол, готовили или мистер Хэчетт, шеф-повар поместья, или мистер Баптист, домашний повар. Мистер Баптист не учился, как его босс, в лучших кулинарных школах, но на качество его готовки жалоб не поступало.

Еду подавали в просторной и уютной столовой, где сотрудники могли не только позавтракать, пообедать и поужинать, но поговорить о делах, выпить кофе, спланировать подготовку к многочисленным вечеринкам, которые устраивал хозяин поместья. Сам шеф или повар могли по просьбе Этана приготовить тарелку с сандвичами или что-то еще, если он хотел поесть у себя.

Конечно же, будь у него такое желание, он и сам мог бы готовить себе на своей кухне. Миссис Макби забивала холодильник и кладовку в полном соответствии с полученным от него списком продуктов. Опять же, это не стоило ему ни цента.

Кроме понедельника и четверга, когда горничная меняла постельное белье (мистеру Манхейму, если он находился в резиденции, белье меняли ежедневно), Этану приходилось застилать кровать самому. Тяжелая жизнь, ничего не скажешь. И теперь, надев куртку из мягкой кожи, Этан вышел из своей квартиры в коридор первого этажа западного крыла. Дверь оставил незапертой, точно так же, как не запирал бы ее, будучи владельцем всего особняка. С собой он взял папку с материалами, касающимися дела черных коробок, зонт и книгу в кожаном переплете: роман «Лорд Джим» Джозефа Конрада. Роман он дочитал прошлым вечером и намеревался вернуть книгу в библиотеку.

Широкий, более двенадцати футов, коридор выложили плитками известняка, как и на первом, главном этаже здания. Стены были украшены персидскими коврами, вдоль коридора выстроилась антикварная французская мебель, только периода Империи: стулья, комоды, стол, сервант.

И пусть мебель стояла с обеих сторон, Этан мог бы проехать по коридору на автомобиле, не задев ни единого предмета старины.

И он бы с удовольствием проехался, если б потом не пришлось объясняться с миссис Макби.

По ходу воображаемой поездки в библиотеку он встретил двух горничных и уборщика, с которыми обменялся приветствиями. Поскольку он занимал, согласно классификации миссис Макби, высокий пост, то обратился ко всей троице, стоявшей на куда более низкой ступеньке иерархической лестницы, по именам, а его они называли не иначе, как мистер Трумэн.

Каждому новому сотруднику перед первым рабочим днем миссис Макби вручала книжицу «Нормы и правила поведения», которые сама же и составила. И оставалось только пожалеть тех, кто не заучил содержание книжицы назубок и не подстраивался под эти самые нормы и правила.

В библиотеке пол был паркетным, из орехового дерева. А персидские ковры — старинными, и росли они в цене быстрее, чем акции самых лучших компаний на бирже.

Удобные кресла чередовались с полками из красного дерева, на них стояло более тридцати шести тысяч томов. Часть книг занимала полки второго уровня, вдоль которых шла узкая, огороженная дорожка. К дорожке вела лесенка с золочеными стальными перилами.

И если не смотреть на потолок, чтобы определиться с истинными размерами этого огромного помещения, могло создаться ощущение, что оно уходит в необозримую даль. Может, так оно и было. Этану часто казалось, что здесь возможно все.

Середину потолка занимал купол из цветного стекла, диаметром в 32 фута. Густые цвета, алый, изумрудный, темно-желтый, синий, полностью отфильтровывали естественный свет, так что даже в самый ясный день солнечные лучи не представляли угрозы для корешков книг.

Дядя Этана, Джо, который заменял мальчику отца в те частые моменты, когда настоящий отец крепко напивался и не мог выполнять положенные обязанности, работал шофером в пекарне. Развозил хлеб в супермаркеты и рестораны, шесть дней в неделю, восемь часов в день. И по большей части совмещал первую работу со второй: ночным уборщиком, трижды в неделю.

Если сложить заработки дяди Джо за его лучшие мять лет, этих денег, конечно же, не хватило бы, чтобы оплатить стоимость стеклянного купола.

Начав получать жалованье полицейского, Этан почувствовал себя богатым. В сравнении с Джо он просто купался в деньгах.

Но всех его заработков за шестнадцать лет работы в ДПЛА не хватило бы, чтобы оплатить стоимость одной этой комнаты.

— Для этого надо быть кинозвездой, — вынес он свой вердикт, входя в библиотеку, чтобы поставить «Лорда Джима» на то самое место, откуда он и взял книгу.

Все книги в библиотеке стояли в алфавитном порядке, по фамилии автора. Треть в кожаных переплетах, остальные — в суперобложках. Часто встречались редкие и дорогие издания.

Лицо не прочитал ни одной и всех тридцати шести тысяч.

Две трети книг он приобрел вместе с особняком. Следуя инструкциям своего работодатели, миссис Макби покупала наиболее обсуждаемые и расхваливаемые произведения, как романы, так и документальные. Они вносились в каталог и расставлялись по полкам.

Собственно, новые книги приобретались лишь с одной целью: продемонстрировать широту интеллектуальных интересов Ченнинга Манхейма и произвести должное впечатление на всех, кто попадал в поместье, то ли погостить, то ли повеселиться на вечеринке, то ли по другим делам.

Когда у Лица спрашивали, что он может сказать о той или иной книге, он прежде всего интересовался мнением гостя, а потом соглашался с ним в обаятельной манере, не оставляющей никаких сомнений в его эрудированности и близости образа мыслей с собеседником.

Когда Этан ставил «Лорда Джима» между двумя другими романами Конрада, за его спиной послышался пронзительный голосок: «Там есть магия?»

Повернувшись, он увидел десятилетнего Эльфрика Манхейма, практически «утонувшего» в одном из больших кресел.

Согласно Лауре Мунвс, Эльфрик (произносимое как эльф-рик) — староанглийское слово, означающее elf-ruled или ruled by elves[3], которое сначала использовалось для обозначения мудрых и умелых действий, а со временем так стали называть тех, кто действовал мудро и умело.

Эльфрик.

Мать мальчика, Фредерика «Фредди» Найлендер, супермодель, успевшая в течение года выйти замуж за Лицо и развестись с ним, за свою жизнь прочитала по меньшей мере три книги. Трилогию «Властелин колец». Собственно, эти книги она читала постоянно.

И собиралась назвать мальчика Фродо. К счастью или нет, но за месяц до родов ее ближайшая подруга, актриса, наткнулась на имя Эльфрик в сценарии какого-то фильма — фэнтези, в котором согласилась сыграть роль трехгрудой амазонки-алхимика.

Если бы подруга Фредди получила роль второго плана в «Молчании ягнят», Эльфрика, скорее всего, нарекли бы Ганнибалом.

Мальчик предпочитал, чтобы его называли Фриком, и никто, кроме матери, не настаивал на том, чтобы обращаться к нему полным именем. К счастью или нет, она не так часто пользовалась возможностью помучить его.

Вот и в последние семнадцать месяцев Фредди ни разу не виделась с Фриком. Даже у стареющей супермодели карьера отнимала все свободное время.

— Так где должна быть магия? — переспросил Этан.

— В книге, которую вы только что поставили на полку.

— Магия в ней, несомненно, есть, но только не та, о которой ты говоришь.

— В этой вот книге целый мешок говняной магии, — Фрик продемонстрировал книгу в обложке с нарисованными на ней колдунами и драконами.

— Должен ли мудрый и умелый изъясняться такими выражениями? — полюбопытствовал Этан.

А что тут такого? Все приятели моего старика выражаются куда как хлеще. Да и мой старик тоже.

— Если не знает, что ты в пределах слышимости. Фрик склонил голову.

— Вы называете моего отца лицемером?

— Если бы я так назвал твоего отца, то тут же откусил бы себе язык.

— Злой маг в этой книге использовал бы ваш язык для изготовления отвара. Одна из его самых серьезных проблем — найти язык честного человека.

— А почему ты думаешь, что я — честный?

— Да ладно. В вас три говняных мешка честности.

— А как ты поведешь себя, если мисс Макби услышит, что ты выражаешься подобным образом?

— Она сейчас где-то еще.

— А ты уверен? — спросил Этан таким тоном, будто у него имелась некая информацию о местопребывании домоправительницы и он сожалеет о том, что мальчик дал волю языку.

На лице Фрика тут же появилось виноватое выражение, мальчик приподнялся над креслом, оглядел библиотеку.

Невысокого росточка, худенький. И когда он шел по широким коридорам или пересекал комнаты, которые размером не уступали тронным залам, издалека казалось, что это не мальчик, а призрак.

— Я думаю, у нее есть потайные ходы, — прошептал Фрик. — Вы понимаете, проходы в стенах.

— У миссис Макби? Мальчик кивнул.

— Мы живем здесь только шесть лет, а она — вечность.

Миссис Макби и мистер Макби, обоим уже перевалило за пятьдесят, работали у прежнего владельца поместья и остались здесь по требованию Лица.

— Трудно, знаешь ли, представить себе миссис Макби, крадущуюся между стен. Подглядывание — не ее стиль.

— Да, но если б она любила подглядывать, жизнь здесь могла быть интереснее.

В отличие от золотистых локонов отца, которые, стоило тому тряхнуть головой, ложились идеальными

волнами, каштановые волосы Фрика торчали во все стороны. Такие волосы не поддавались щеткам и ломали расчески.

Возможно, со временем внешность Фрика могла измениться к лучшему, и он встал бы вровень с родителями, но пока он ничем не отличался от любого другого десятилетнего мальчишки.

— Почему ты не на занятиях? — спросил Этан.

— Вы — атеист или как? Разве не знаете, что у нас предрождественская неделя? Так что каникулы даже у тех голливудских отпрысков, которые учатся дома.

Учителя приезжали в поместье пять дней в неделю. В частной школе, которую Фрик посещал какое-то время, продолжать обучение он не смог.

С таким отцом, как знаменитый Ченнинг Манхейм, и с такой матерью, как знаменитая и известная своими похождениями Фредди Найлендер, Фрику завидовали, а потому стремились поиздеваться над ним даже дети других знаменитостей. А тот факт, что щуплый мальчик ничем не напоминал отца, которого обожали за героические роли, добавлял жестокости их выходкам. Все это, а также астма привели к тому, что Фрик учился дома, где все находилось под контролем.

— Знаешь, что тебе подарят на Рождество? — спросил Этан.

— Да. Список я подготовил и передал миссис Макби десятого декабря, как было велено. Я сказал ей, что заворачивать ничего не нужно, но она завернет. Всегда заворачивает. Говорит, что Рождество без таинственности — не Рождество.

— В этом я должен с ней согласиться.

Мальчик пожал плечами и вновь откинулся на спинку кресла.

Хотя в данный момент Лицо находился на съемках, он намеревался вернуться из Флориды накануне Рождества.

— Хорошо, что отец будет дома на каникулах. Вы с ним решили, что будете делать?

Мальчик вновь пожал плечами, пытаясь продемонстрировать полное безразличие, но вместо этого открыв, до чего же он несчастен, и Этан прекрасно понимал, что тут он бессилен чем-нибудь помочь.

Фрик унаследовал знаменитые зеленые глаза матери. И в глубинах этих глаз читалось одиночество, которого хватило бы, чтобы заполнить одну, а то и две библиотечные полки.

— Что ж, возможно, на это Рождество тебя будет ждать пара сюрпризов.

Чуть наклонившись вперед, жаждущий некой таинственности, которую совсем недавно отметал как что-то несущественное, Фрик спросил:

— А что… вы что-то слышали?

— Если бы я что-нибудь слышал, а я не говорю, слышал я или нет, то не сказал бы тебе, что я слышал, если допустить, что я вообще что-то слышал и при этом хочу, чтобы сюрприз остался сюрпризом, но это не значит, что я знаю наверняка, ждет тебя на Рождество какой-то сюрприз или нет.

Мальчик несколько мгновений молча смотрел на него.

— Сейчас вы говорите не как честный коп, сейчас вы говорите, как директор киностудии.

— Так ты знаешь, как говорят директора киностудий?

— Они иногда приходят сюда, — ответил Фрик, и в голосе мальчика слышалась житейская мудрость. — Так что их манера мне знакома.

***

Приехав в Западный Голливуд, Этан нашел нужный ему адрес, по нему находился многоквартирный дом, и припарковался на другой стороне улицы. «Дворники» выключил, двигатель глушить не стал, чтобы обогреватель продолжал работать. Какое-то время посидел в «Форде Экспедишн», наблюдая за домом, размышляя над тем, как лучше подобраться к Рольфу Райнерду.

«Экспедишн» входил в парк автомобилей, которыми могли пользоваться, как в деловых поездках, так и для личных нужд, восемь сотрудников, постоянно проживающих на территории поместья. В гараже в тот день стоял и другой внедорожник, «Мерседес-ML500», но такой автомобиль привлек бы слишком много внимания, если бы пришлось следить за объектом.

Трехэтажному дому определенно требовался косметический ремонт. Штукатурка нигде не отвалилась и не потрескалась, но покрасить стены следовало еще в прошлом году. Да и табличку с номером дома перекосило.

Вокруг дома цвели красные камелии, росли какие-то кусты, пальмы с густыми кронами, но садовник давно уже к ним не подходил. А неровность газона говорила о том, что траву косят не еженедельно, а лишь два раза в месяц.

Хозяин экономил на расходах, но тем не менее выглядел дом вполне пристойно.

И человек, живущий на пособие, не смог бы арендовать в нем квартиру. Следовательно, Райнерд где-то работал. При этом он развозил свои угрожающие послания в половине четвертого утра, то есть ему, скорее всего, не приходилось идти на работу с утра пораньше. Возможно, он и сейчас был дома.

Если бы Этан узнал место работы подозреваемого и стал наводить справки у сослуживцев и соседей, Райнерду обязательно дали бы об этом знать. И тогда он бы насторожился, что исключило бы непосредственный контакт.

Этан предпочел начать сразу с подозреваемого, а потом уже отслеживать его связи.

Он закрыл глаза, откинулся на подголовник, обдумывая следующий шаг.

Рев приближающегося автомобиля нарастал так быстро, что Этан открыл глаза, ожидая услышать рев сирены и увидеть классическую полицейскую погоню. Но по тихой, застроенной жилыми домами улице промчался вишнево-красный «Феррари Тестаросса». И скорость машины говорила о том, что в этот день водитель поставил целью превратить в лепешку ребенка, вдруг выскочившего на проезжую часть, или старушку в ортопедической обуви и с клюкой, медленно переходящую улицу.

Волна брызг от бешено вращающихся колес окатила «Экспедишн». Лобовое стекло застлалось облаком капель грязной воды.

На другой стороне улицы многоквартирный дом, казалось, замерцал, начал растворяться в воздухе, словно мираж. И вот это странное искажение пропорций вдруг вызвало воспоминание о давно забытом кошмаре,

а потому от одного только вида дома, лишившегося четких очертаний и монолитности, волосы на затылке Этана встали дыбом.

Потом последние брызги скатились с ветрового стекла. Продолжающийся дождь смыл грязь. И многоквартирный дом стал прежним, каким Этан увидел его и первый миг: удобным для проживания.

Рассудив, что дождь недостаточно сильный, чтобы раскрывать зонт, он выскочил из внедорожника и перебежал улицу.

В Южной Калифорнии поздней осенью и ранней весной мать-природа страдала непредсказуемыми переменами настроения. От года к году, даже ото дня к дню предрождественской недели погода могла меняться радикально, от сказочно теплой до пробирающей до костей. В этот день воздух был холодным, дождь — еще холоднее, а небо — мертвенно-серым, каким бывает гораздо севернее, где зима по-настоящему вступает в свои права.

На входной двери замок-домофон отсутствовал. Район считался достаточно благополучным, и подъезды не приходилось оборонять от вандалов.

В каплях воды, скатывающихся с куртки, Этан вбежал на крохотный пятачок, выложенный мексиканской плиткой. На верхние этажи жильцы могли попасть как на лифте, так и по лестнице.

В подъезде пахло канадским беконом, поджаренным пару часов тому назад, и «травкой». Дым от нее отличался специфическим запахом. Кто-то постоял здесь, докуривая «косяк», прежде чем выйти в этот серый, дождливый день.

Посмотрев на почтовые ящики, Этан насчитал четыре квартиры на первом этаже, шесть на втором и шесть на третьем. Райнерд жил на втором, в квартире 2Б.

На почтовых ящиках значились только фамилии жильцов. Этану требовалась более подробная информация, чем та, что предоставляли наклейки на ящиках.

У ящиков стоял столик, один на весь дом, на тот случай, когда почтальон не мог положить журналы или другую корреспонденцию в квартирные ящики, скажем, потому, что какие-то из них и без того были забиты до отказа.

На столике лежали два журнала. Оба адресовались Джорджу Киснеру из квартиры 2Д.

Этан постучал по алюминиевым дверцам нескольких ящиков, куда опускали корреспонденцию жильцов, которые его не интересовали. По звуку чувствовалось, что они пусты. Этан предположил, что утреннюю почту еще не разносили.

А вот удары костяшки пальца по ящику квартиры 2Д показали, что он забит под завязку. Вероятно, хозяин квартиры как минимум пару дней находился в отъезде.

Этан поднялся по лестнице на второй этаж. Один коридор, три квартиры по одну сторону, три — по другую.

Квартира Райнерда, 2Б, находилась напротив квартиры 2Д.

Этан позвонил в квартиру Киснера, не получив ответа, позвонил снова. Выдержав паузу, громко постучал.

В каждой из дверей был глазок, позволяющий жильцу разглядеть гостя и решить, открывать дверь или нет. Возможно, в этот самый момент Райнерд изучал спину Этана.

Не получив ответа и на стук, Этан отвернулся от двери Киснера, изобразив крайнее раздражение. Провел рукой по мокрому от дождя лицу, потом по волосам. Покачал головой. Посмотрел направо, налево.

Когда Этан позвонил в квартиру 2Б, яблочный человек распахнул ее сразу, даже не воспользовался предохранительной цепочкой.

В жизни Райнерд оказался даже симпатичнее, чем на видеозаписи камеры наружного наблюдения, сделанной ночью и в дождь. Чем-то он напоминал Бена Эффлека, киноактера.

А многочисленные поклонники Энтони Перкинса сказали бы, что в нем есть кое-что и от их кумира. Скажем, напряженность уголков рта, пульсирующая жилка на правом виске, а особенно мрачный блеск глаз, предполагающий, что их обладатель может сидеть на метамфетамине, во всяком случае, использовать этот препарат для поднятия настроения.

— Сэр, — начал Этан, когда дверь только открывалась, — извините, что беспокою вас, но мне просто необходимо связаться с Джорджем Киснером из квартиры 2Д. Вы знаете Джорджа?

Райнерд покачал головой. Шея у него была бычья. Должно быть, он проводил немало времени на силовых тренажерах.

— Мы с ним здороваемся и спрашиваем друг друга, какая будет погода, — ответил Райнерд. — Не более того.

Поверив Райнерду на слово, Этан продолжил:

— Я — его брат. Рики Киснер.

Ложь могла сойти за правду, при условии, что Киснеру было от двадцати до пятидесяти.

— Наш дядя умирает в медицинском центре Калифорнийского университета, — продолжал лгать Этан. — Врачи говорят, что долго он не протянет. Я звоню Джорджу по всем номерам. Он мне не отзванивается. И теперь вот не открывает дверь.

— Думаю, он в отъезде, — ответил Райнерд.

— В отъезде? Он мне ничего такого не говорил. Вы знаете, куда он мог поехать?

Райнерд покачал головой.

— Позавчера вечером, когда я возвращался домой, он выходил из подъезда с небольшим чемоданом в руке.

— Он сказал вам, когда вернется?

— Я только сказал ему, что, похоже, будет дождь, и на том мы расстались.

— Он очень любит дядю Гарри, мы оба любим, и расстроится, узнав, что не смог попрощаться с ним. Может, я смогу оставить ему записку, чтобы он увидел ее сразу по приезде?

Райнерд просто смотрел на Этана. Теперь артерия запульсировала у него на шее. Мозг, подхлестнутый мегом, усиленно думал, но метамфетамин, ускоряя мысленные процессы, отнюдь не помогал ясности мышления.

— Дело в том, что у меня нет ручки, — добавил Этан. — Да и бумаги тоже.

— О, конечно, у меня все есть, — ответил Райнерд.

— Мне не хотелось бы доставлять вам лишние хлопоты…

— Пустяки, — и Райнерд отвернулся от открытой двери, пошел за ручкой и бумагой.

Оставленный в дверях, Этан решил заглянуть в квартиру. Ему хотелось побольше узнать о гнезде Райнерда.

И в тот самый момент, когда Этан уже поднял ногу, чтобы нарушить право собственности и переступить порог, Райнерд остановился, оглянулся.

— Заходите. Присядьте.

Получив приглашение, Этан счел возможным проявить нерешительность.

— Благодарю, но я с улицы, а там дождь…

— Эту мебель водой не испортишь, — заверил его Райнерд.

Оставив дверь распахнутой, Этан вошел.

Гостиная и столовая составляли одну большую комнату. Кухню отделял бар с двумя стульями.

Райнерд прошел на кухню, к столику под настенным телефонным аппаратом, тогда как Этап устроился на краешке кресла в гостиной.

Мебели в квартире было по минимуму. Один диван, одно кресло, кофейный столик и телевизор. В столовой — стол с двумя стульями.

В телевизоре ревел лев «МГМ»[4]. Поскольку звук Райнерд приглушил, ревел мягко, прямо-таки мурлыкал.

Стены украшали несколько фотографий в рамках: большие, шестнадцать на двенадцать дюймов, черно-белые художественные фотографии. Всякий раз фотографировали птиц.

Райнерд вернулся с блокнотом и карандашом.

— Пойдет?

— Абсолютно, — ответил Этан, беря и то, и другое. Райнерд принес и скотч.

— Чтобы приклеить записку к двери Джорджа, — пояснил он, кладя скотч на кофейный столик.

— Спасибо, — кивнул Этан. — Мне нравятся фотографии.

— Птицы — единственные свободные существа, — заметил Райнерд.

— Пожалуй, что да, не так ли? Свобода полета. Вы сами фотографируете?

— Нет. Только коллекционирую.

На одной фотографии стайка голубей поднималась в мельтешении крыльев с брусчатки площади, окруженной старыми европейскими зданиями. На другой гуси летели в строгом строю под затянутым облаками небом.

— Я как раз собирался посмотреть фильм, а заодно и перекусить, — Райнерд указал на экран. Действительно, начался показ какого-то черно-белого фильма. — Если не возражаете…

— Что? Нет, конечно, забудьте про меня. Я напишу несколько слов и уйду.

На одной фотографии птицы летели прямо на фотографа. На крупном плане смешались крылья, распахнутые клювы, черные бусины глаз.

— Картофельные чипсы когда-нибудь убьют меня, — донеслось из кухни.

— Я могу то же самое сказать про мороженое. В моих артериях его больше, чем крови.

Этан написал печатными буквами «ДОРОГОЙ ДЖОРДЖ», потом прервался, словно задумался, оглядел комнату.

В кухне Райнерд продолжил:

— Говорят, нельзя есть даже один картофельный чипс, а я не могу ограничиться одним пакетом.

Две вороны сидели на железном заборе. В солнечном свете блестели их клювы.

На полу, от стены до стены, лежал белый как снег ковер. Зато мягкую мебель обили черным. Издалека Этан видел, что кухонный стол изготовлен из черной пластмассы.

В квартире властвовали два цвета: белый и черный.

Этан написал «ДЯДЯ ДЖОРДЖ УМИРАЕТ» и вновь притормозил, словно даже такое простое послание давалось ему с трудом.

Доносящаяся из телевизора музыка набирала ход, готовя зрителя к одной из кульминационных сцен. Показывали детектив, снятый в сороковых, может, в тридцатых годах.

Райнерд продолжал копошиться в кухонных полках.

А здесь два голубя столкнулись в полете. Там сова сидела, широко раскрыв глаза, словно потрясенная увиденным.

Снаружи к дождю вновь прибавился ветер. Барабанная дробь дождя привлекла внимание Этана к окну.

Из кухни донеслось шуршание пакета для чипсов.

«ПОЖАЛУЙСТА, ПОЗВОНИ МНЕ», — написал Этан.

Райнерд вернулся в гостиную.

— Если уж ты вынужден есть чипсы, то хуже этих нет, потому что в них больше всего масла.

Этан повернулся к нему и увидел пакет гавайских чипсов. Райнерд засунул в него правую руку.

Одного взгляда на пакет, надетый, как перчатка, на руку яблочного человека, хватило, чтобы понять: что-то тут не так. Конечно, он мог залезть в пакет за последними чипсами, но напряженность, которая чувствовалась в Райнерде, предполагала другое.

Остановившись за диваном, в каких-то шести ярдах от Этана, Райнерд спросил:

— Ты работаешь на Лицо, не так ли?

Этан изобразил изумление.

— На кого?

Когда рука появилась из пакета, пальцы сжимали рукоятку пистолета.

Как частный детектив, получивший лицензию, и охранник с соответствующим сертификатом, Этан имел право носить оружие. Да только редко вспоминал об этом, конечно, если не охранял Ченнинга Манхейма.

А Райнерд держал в руке пистолет калибра 9 мм.

В это утро, встревоженный глазом в яблоке и волчьей ухмылкой мужчины, заснятого на видеопленку, Этан надел наплечную кобуру. Он полагал, что оружие ему не понадобится, чувствовал себя неловко, вооружаясь без весомой причины. Теперь он возблагодарил Бога за то, что не приехал безоружным.

— Я не понимаю, — он попытался изобразить как недоумение, так и страх.

— Я видел твою фотографию, — пояснил Райнерд. Этан глянул на распахнутую дверь, коридор за ней.

— Мне без разницы, кто что видит или слышит. Все кончено, не так ли? — добавил Райнерд.

— Послушайте, если мой брат Джордж чем-то разозлил вас… — Этан старался выиграть время.

Но Райнерд, похоже, решил покончить с досужими разговорами. И едва Этан отбросил блокнот и потянулся за «шоком», который скрывала куртка, яблочный человек выстрелил ему в живот.

На мгновение Этан не почувствовал боли, но только на мгновение. Его отбросило на спинку кресла, он вытаращился на хлынувшую кровь. Потом началась агония.

Он услышал первый выстрел, но не второй. На этот раз пуля пробила грудь.

И в черно-белой квартире все почернело. Этан шал, что птицы по-прежнему сидят на стенах, наблюдая, как он умирает. Даже почувствовал, как в полете вдруг замерли их крылья.

Он услышал, как что-то задребезжало. Понял, что это не дребезжание стекла под напором ветра и дождя, а его собственный хрип, вырывающийся из горла.

Никакого Рождества для Этана Трумэна.

Глава 3

Этан открыл глаза.

Мимо, на слишком большой скорости для улицы, застроенной жилыми домами, промчался вишнево-красный «Феррари Тестаросса», подняв с мостовой волну грязной воды.

В боковом стекле «Экспедишн» многоквартирный жилой дом вдруг расплылся, его пропорции исказились, как случалось в кошмарных снах.

Этан дернулся, словно от удара электрическим током, вдохнул с отчаянием тонущего. Каким же сладким, свежим и чистым показался ему воздух. Он шумно выдохнул.

Никакой раны в животе. Никакой раны в груди. Волосы сухие, на них не упало ни капли дождя.

Сердце колотилось, колотилось, как кулак сумасшедшего, барабанящий в обитую мягким материалом дверь одиночки с обитой мягким материалом стенами.

Никогда в жизни Этан Трумэн не видел такого ясного, такого четкого, такого реального кошмара, со множеством мельчайших подробностей, как только что приснившийся ему визит в квартиру Райнерда.

Он посмотрел на часы. Если и заснул, то сон этот занял не больше минуты.

Не мог он столько увидеть во сне за одну минуту. Никак не мог.

Дождь смыл остатки грязи с ветрового стекла. Отделенный от него пальмами, с крон которых лилась вода, многоквартирный дом ждал, уже более не расплываясь перед глазами, но теперь навеки став непохожим на все другие дома.

Откинувшись на подголовник, чтобы продумать, как лучше добраться до Рольфа Райнерда, Этан не чувствовал никакой сонливости. Даже усталости.

Он не сомневался, что не мог заснуть на одну минуту. Чего там, не мог заснуть и на пять секунд.

Если первый «Феррари» был частью сна, то второй спортивный автомобиль предполагал, что реальность теперь точно следует тропой кошмара.

И хотя он перестал жадно хватать ртом воздух, сердце продолжало биться, как паровой молот, устремившись в погоню за объяснением случившегося, но объяснение это, набрав еще большую скорость, уносилось все дальше и дальше.

Интуиция подсказывала: нужно уехать, немедленно, найти кофейню, выпить большую чашку кофе. Заказать самый крепкий, способный растворить палочку для помешивания напитка.

И хотя годы работы в полиции научили его доверять интуиции, точно так же, как ребенок доверяет матери, он заглушил двигатель и вышел из «Экспедишн».

Никто не спорит: интуиция — важнейшее средство из арсенала выживания. Но честность перед самим собой стоит даже выше интуиции. И он не мог не признаться себе, что хочет уехать не для того, чтобы найти спокойное местечко и предаться там размышлениям в духе Шерлока Холмса, а потому, что страх вцепился в него мертвой хваткой.

А страх не должен победить. Если коп хоть раз уступает страху, то перестает быть копом.

Разумеется, он уже не коп. Ушел со службы более года тому назад. Работа была для него смыслом жизни при жизни Ханны, но за годы, прошедшие после ее смерти, стала отступать на второй план. Теперь он не верил, что может что-то изменить в этом мире. Хотел выйти из игры, повернуться спиной к отвратительной стороне человеческой сущности, с которой повседневно сталкивается детектив отдела расследования убийств. Мир Ченнинга Манхейма находился на максимальном удалении от этих реалий и при этом позволял зарабатывать на жизнь.

Однако, пусть он и расстался с жетоном детектива, пусть ушел со службы, по натуре он оставался копом. Мы все такие, какие есть, кем бы ни хотели быть, кембы ни старались прикинуться.

Засунув руки в карманы кожаной куртки, ссутулившись, словно дождь непомерной ношей лег на плечи, Этан перебежал улицу, нырнул в подъезд многоквартирного дома.

С куртки вода закапала на мексиканскую плитку пола. Лифт. Лестница. Как и должно быть. Как было.

Запах поджаренного на завтрак мяса и «травки», воздух такой густой, что забивал горло, словно слизь.

Два журнала на столике. Оба адресованы Джорджу Киснеру.

Этан поднялся по лестнице. Ноги подгибались, руки тряслись. На площадке остановился, несколько раз глубоко вдохнул, постарался совладать с нервами.

В доме царила тишина. В это меланхоличное утро понедельника через стены не доносились ни голоса, ни музыка.

Ему почудилось, что он слышит поскребывание вороньих когтей по железному забору, хлопанье крыльев и панике улетающих голубей, щелканье клювов. Но он шал, что все эти звуки — только часть голосов дождя.

И даже чувствуя тяжесть пистолета в наплечной кобуре, Этан сунул руку под куртку, взялся за пистолет, чтобы убедиться, что взял его с собой.

Вытащил руку, оставив пистолет в кобуре.

Капельки дождя, смочив все волосы на затылке, скатились за шиворот, вызвав непроизвольную дрожь.

В коридоре второго этажа он даже не взглянул на квартиру 2Д, жилец которой, Джордж Киснер, не стал бы реагировать ни на звонки, ни на стук в дверь, и сразу направился к квартире 2Б. Едва не развернулся, чтобы позорно бежать, но сумел взять себя в руки.

После звонка яблочный человек едва ли не сразу распахнул дверь. Высокий, сильный, уверенный в себе, он и не думал пользоваться предохранительной цепочкой.

— Джим дома? — спросил Этан.

— Вы ошиблись квартирой, — ответил Райнерд.

— Джим Брискоу? Правда? Я думал, он тут живет.

— Я живу здесь больше шести месяцев.

За Райнердом виднелась черно-белая гостиная-столовая.

— Шесть месяцев? Неужто прошло так много времени? — Голос звучал фальшиво даже для самого Этана, но он продолжил: — Да, пожалуй, может, даже семь.

Со стены напротив двери сова смотрела на него огромными глазами, ожидая выстрела.

— Послушайте, а Джим не оставил нового адреса?

— Я никогда не встречался с прежним жильцом. Темный блеск глаз Райнерда, жилка, пульсирующая

на виске, напряженность уголков рта на этот раз послужили Этану предупреждением.

— Извините, что потревожил вас.

А когда он услышал приглушенный звук работающего телевизора Райнерда, мягкий рев льва «МГМ», без задержки повернулся и направился к лестнице. Понимал, что уходит подозрительно быстрым шагом, и старался не перейти на бег.

Миновав пролет, на площадке Этан, следуя инстинкту самосохранения, повернулся, вскинул голову, увидел, что Рольф Райнерд молча наблюдает за ним с верхней ступеньки. В руках яблочного человека не было ни пистолета, ни пакета чипсов.

Без единого слова Этан преодолел оставшийся пролет. Открывая входную дверь, вновь обернулся, но Райнерд не стал спускаться по лестнице.

Вернувшись за руль «Экспедишн», Этан завел двигатель, включил обогреватель.

Крепкий двойной кофе в ближайшей кофейне уже не казался адекватным решением проблемы. Он не знал, куда же ему ехать.

Предчувствие. Предвидение. Откровение. Проницательность. «Словарь „Сумеречной зоны“ страница за страницей пролистывался в библиотеке его головы, но никак не мог объяснить случившееся с ним.

Согласно календарю до официального прихода зимы оставался еще день[5], но его кости уже чувствовали ее наступление. Представить себе не мог, что в Южной Калифорнии можно так мерзнуть.

Он поднял руки, чтобы посмотреть на них, не знал, что они могут так трястись. Пальцы побелели, ногти стали белыми до самого полукруглою основания.

Но бледность пальцев и дрожь рук не столь уж сильно взволновали Этана. В отличие от того, что он увидел под ногтями правойруки. Некую темную, красновато-черную субстанцию.

Долго смотрел на нее, не решаясь определить, реальная она или только ему чудится.

Наконец ногтем левого мизинца вытащил из-под ногтя большого пальца малую голику загадочного вещества, неведомо как попавшего под ногти всех пятяпальцев правой руки. Субстанция оказалась чуть влажноватой, липкой.

С неохотой Этан поднес ее к носу. Нюхнул раз, другой и, пусть запах был очень слабым, опустил руку: все стало ясно.

Под пятью ногтями правой руки Этана была кровь. И с определенностью, обычно не свойственной человеку, знающему, сколь неопределенен мир, в котором он живет, Этан мог утверждать, что кровь эта, после проведения соответствующих анализов, окажется его кровью.

Глава 4

Паломарская лаборатория в северном Голливуде занимала одноэтажное, приземистое, построенное из бетонных блоков здание, с такими маленькими и расположенными далеко друг от друга окнами и с такой низкой, с минимальным наклоном железной крышей, что более всего оно напоминало бункер.

Медицинское отделение Паломара проводило анализы крови, мазков, биопсий и других органических материалов. В промышленном отделении занимались анализами химических веществ по заказам как частных организаций, так и государственных ведомств.

Каждый год фэны Лица присылали ему более четверти миллиона писем, бандеролей, посылок, главным образом по адресу студии, откуда раз в неделю они передавались в пиаровскую фирму, которая и отвечала фэнам от лица знаменитости. Частенько Манхейму присылали подарки, в том числе домашнюю снедь: пирожки, торты, ириски. Конечно, на тысячу отправителей в самом худшем случае мог попасться один псих, который сподобился бы прислать отравленное печенье, но Этан действовал по принципу береженого бог бережет: все съестное уничтожалось, пробу никто не снимал.

Изредка, когда изготовленный дома подарок сопровождался особенно подозрительным письмом, съестное уничтожалось не сразу, а поступало к Этану. Если глава службы безопасности приходил к выводу, что подарок отравлен, его отправляли на анализ в Паломар.

Раз уж полный незнакомец мог накопить достаточное количество ненависти, чтобы предпринять попытку отравить Лицо, Этан хотел знать о существовании этого мерзавца. А потом связывался с властями родного города отравителя с тем, чтобы предать того суду.

Теперь же, войдя в приемную, он подписал бланк, разрешающий лаборатории взять его кровь на анализ. Поскольку направления врача у него не было, стоимость проведения анализа пришлось оплатить наличными.

Он попросил провести анализ ДНК.

— И я хочу знать, нет ли в моей крови каких-либо наркотических веществ.

— Какие наркотики вы принимаете? — спросила регистратор.

— Никаких, кроме аспирина. Но я хочу, чтобы кровь проверили на наличие всех возможных субстанций, на случай, если наркотики мне ввели без моего ведома.

Возможно, в северном Голливуде привыкли иметь дело с параноиками. Регистратор не закатила глаза, не вскинула брови, никоим образом не проявила свое удивление тем, что он считает себя жертвой чьего-то злого умысла.

Кровь у него брала миниатюрная лаборантка-вьетнамка с золотыми руками. Он даже не почувствовал, как игла вошла в вену.

В другой приемной, где принимали образцы, не связанные со стандартными медицинскими анализами, он заполнил новый бланк и вновь оплатил услуги лаборатории. На этот раз удостоился удивленного взгляда девушки-регистратора, после того, как объяснил, что хочет сдать на анализ.

За лабораторным столом, под светом ярких флуоресцентных ламп, другая девушка, в белом халате, внешне похожая на Бритни Спирс, тонкой затупленной стальной пластинкой выгребла все лишнее из-под ногтей правой руки на квадрат белой бумаги. Этан с неделю не приводил ногти в порядок, поэтому добыча получилась немалой. И часть этой добычи по-прежнему оставалась липкой.

При этом рука все время дрожала. Возможно, девушка думала, что причина его волнения — ее красота.

Этан хотел, чтобы в лаборатории первым делом подтвердили, что под ногтями у него кровь. В случае положительного ответа требовалось установить тип крови и ее ДНК и сравнить полученные результаты с анализом той крови, что взяла на проверку лаборантка-вьетнамка. Полный токсикологический анализ ему обещали отдать только в среду, во второй половине дня.

Этан никак не мог понять, каким образом под ногтями могла оказаться его собственная кровь, если он не получал пули в живот, а потом в грудь. И однако, как гуси безо всякого компаса знают, где север, а где юг, он знал, что кровь под ногтями будет его.

Глава 5

Со стоянки Паломарской лаборатории, пока дождь и ветер рисовали и тут же стирали какие-то картины на ветровом стекле «Экспедишн», Этан позвонил на сотовый телефон Рисковому Янси.

Рискового при рождении нарекли Лестером, но свое имя он терпеть не мог. И Лес совершенно ему не нравилось. Он полагал, что такое сокращение звучит как оскорбление.

— Я ни в чем не меньше[6], чем ты, — как-то сказал он Этану, но дружелюбно.

Действительно, с ростом в шесть футов и четыре дюйма, весом в 240 фунтов, гладко выбритой, как бильярдный шар, головой, с шеей, шириной разве что чуть уступающей расстоянию между ушами, Рисковый Янси никак не тянул на мечту минималиста.

— По правде говоря, многого у меня больше, чем у некоторых. Скажем, больше решительности, больше юмора, больше колоритности. Превосхожу я многих как в умении неудачно выбрать женщину, так и в вероятности получить пулю в зад. Родителям следовало назвать меня Мор[7] Янси. С этим я бы еще смирился.

Когда он был подростком, а потом юношей, друзья называли его Кирпич, поскольку телосложением он напоминал кирпичную стену.

В отделе расследования грабежей и убийств за последние двадцать лет Кирпичом его не назвали ни разу. Попав на службу, он получил прозвище Рисковый, потому что его напарник, расследуя вместе с ним какое-то дело, рисковал ничуть не меньше водителя, перегоняющего из пункта А в пункт Б грузовик с динамитом.

Работа в отделе расследования грабежей и убийств могла считаться более опасной, в сравнении с работой лавочника, торгующего овощами, но детективы умирали на службе гораздо реже, чем, скажем, продавцы ночных смен дежурных магазинов. Если тебе хотелось постоянно испытывать ощущения, возникающие в тот самый момент, когда в тебя стреляют, для этого отделы борьбы с организованной преступностью, распространением наркотиков и противодействия терроризму подходили куда больше, чем рутинная работа по расследованию уже совершенного убийства.

Даже патрулирование улиц в форме несло в себе больше опасностей, чем работа детектива в штатском.

Так что послужной список Рисковою был исключением из правил. В Янси стреляли регулярно.

Но удивляла Рисковою не частота произведенных по нему выстрелов, а тот факт, что стрелявшие не знали его лично. «Будучи моим другом, ты бы подумал, что все должно быть наоборот, не так ли?» — как-то сказал он.

Сверхъестественная притягательностьРисковою для летящих с большой скоростью пуль не являлась следствием безрассудности или неумения вести расследование. Он был опытным,первоклассным детективом.

По собственному опыту Этан знал, что вселенная не всегда функционирует согласно выверенному, как часы, причинно-следственному механизму, о чем с такой уверенностью заявляют ученые. Аномалии — обычное дело. Отклонения от заведенных правил, странные условия, несообразности.

И можно даже рехнуться, настаивая на том, что жизнь всегда проистекает в рамках некой логической системы. Иной раз не остается ничего другого, как примириться с необъяснимым.

Рисковый не выбирал преступления, которые ему приходилось расследовать. Как и другие детективы, он брался за то, что к нему попадало. По причинам, известным только тайному правителю вселенной, ему чаще приходилось иметь дело с любителями нажимать на спусковой крючок, а не со старушками, угощающими отравленным чаем своих друзей-джентльменов.

К счастью, большинство выпущенных по нему пуль и цель не попадали. Ранило его только дважды, и то легко. А вот у двух его напарников ранения были куда серьезнее, но ни один не умер и не остался калекой.

И теперь, когда Янси ответил после третьего звонка. Этан спросил:

— Ты по-прежнему спишь с надувной женщиной?

— Ты хочешь ее заменить?

— Послушай, Рисковый, ты сейчас занят?

— Только что придавил ногой горло одному говнюку.

— На самом деле?

— Фигурально. Если бы так было на самом деле, ты бы сейчас разговаривал с автоответчиком.

— Если ты едешь на задержание…

— Я жду результатов из лаборатории. Получу их только завтра утром.

— Тогда как насчет ленча? Ченнинг Манхейм платит.

— При условии, что мне не придется смотреть один из его хреновых фильмов.

— Нынче все у нас стали кинокритиками, — и Этан назвал знаменитый ресторан в западной части Лос-Анджелеса, где Лицо бронировал столик на постоянной основе.

— Там подают настоящую еду или бутафорию на тарелке? — осведомился Рисковый.

— Рассчитывай на чашки из цуккини, заполненные овощным муссом, молодые побеги спаржи и большой выбор соусов, — ответил Этан. — Надеюсь, тебе нравится армянская кухня?

— Тебе не жалко моего языка? Армянская кухня в час дня?

— Считай, что бывший коп попытался пошутить. Отключив связь, Этан поразился тому, что голос его

звучал, можно сказать, как всегда.

Руки тоже перестали дрожать, но страх холодной змеей ползал по внутренностям. И глаза, которые он видел в зеркале заднего обзора, не показались ему знакомыми на все сто процентов.

Включив «дворники», он выехал со стоянки Паломарской лаборатории.

С повисшим у самой земли серым небом утренний свет больше напоминал предвечерние сумерки.

Большинство водителей ехали с включенными фарами. И яркие блики бегали по темной, мокрой мостовой.

До ленча оставался час с четвертью, и Этан решил навестить живого покойника.

Глава 6

Больница Госпожи Ангелов представляла собой высокое здание, построенное на манер зиккурата, ступенчатой пирамиды, и венчали его мощные пилоны, поддерживающие колонну на самом верху. На колонне ярко горел фонарь, а еще выше поднималась радиоантенна с красным проблесковым маячком, предупреждающим самолеты о препятствии.

Больница, казалось, подавала сигнал сострадания больным душам как на окружавших ее холмах, так и на более плотно населенных равнинах. А очертаниями здание напоминало ракетный корабль, способный вознести на небо души тех, кого нельзя спасти ни лекарствами, ни молитвой.

Прежде всего Этан зашел в мужской туалет в вестибюле на первом этаже, где и вымыл руки над одной из раковин. «Бритни Спирс» выгребла из-под его ногтей далеко не всю кровь.

Жидкое мыло издавало резкий апельсиновый запах. И к тому времени, когда Этан покинул туалет, он благоухал, как цитрусовый сад.

От горячей воды и энергичного растирания кожа раскраснелась, словно ее ошпарили. И тем не менее )тана не покидало ощущение, что руки у него по-прежнему нечистые.

Он никак не мог отделаться от мысли, что Потрошитель найдет его по запаху и отнимет дарованный ему второй шанс, если хотя бы несколько молекул этого свидетельства его предсказанной смерти останутся на руках.

Разглядывая свое отражение в зеркале, он, казалось бы, ожидал, что сможет увидеть сквозь свое ставшее полупрозрачным тело противоположную стену, но нет, тело вроде бы ничуть не изменилось, осталось непрозрачным.

Чувствуя, что находится в шаге от навязчивой идеи, осознавая, что может мыть и мыть руки, пока не сдерет с них всю кожу, Этан неимоверным усилием воли заставил себя выключить воду, наскоро вытер руки бумажными полотенцами и вышел из туалета.

В лифте он ехал с грустной молодой парой. Они

держались за руки, поддерживая друг друга. «Все у нее будет хорошо», — прошептал мужчина, и женщина кивнула, ее глаза блестели от слез, которые пока ей удавалось сдержать.

Этан вышел на седьмом этаже, а молодая пара поехала на более высокие этажи несчастья.

Дункан «Данни» Уистлер уже три месяца лежал на седьмом этаже, прикованный к постели. Время от времени его переводили в палату интенсивной терапии, расположенную на этом же этаже, а если самочувствие улучшалось, направляли в одну из обычных палат. Последние пять недель, прошедших после очередного кризиса, он лежал в палате 742.

Медсестра-монахиня с добрым ирландским лицом встретилась с Этаном взглядом, улыбнулась и прошла мимо, шелестя длинной рясой.

Монашеский орден, члены которого работали в больнице Госпожи Ангелов, не признавал современные наряды монахинь, которые напоминали униформу стюардесс. Они отдавали предпочтение длинным, до пола, с широкими рукавами рясам и апостольникам на голове.

И рясы были белоснежными, а не черно-белыми, как принято у многих орденов. И когда Этан видел, как сестры-монахини идут по коридорам, скорее, не идут, а плывут, будто призраки, у него возникало ощущение, что больница не просто стоит на земле Лос-Анджелеса, но соединяет этот мир и последующий.

Данни, в определенном смысле, тоже существовал где-то между мирами, с тех пор, как четверо рассерженных мужчин слишком часто засовывали его голову в унитаз и слишком долго держали под водой. Санитары «Скорой помощи» откачали воду из легких Данни, но врачи пока не смогли вывести его из комы.

В палате 742 Этана встретил густой сумрак. На ближайшей у двери кровати лежал старик, без сознания, с подключенным аппаратом искусственного дыхания.

Ближайшая к окну кровать, которую пять недель занимал Данни, пустовала. Свежие, чистые простыни словно светились в сумраке.

Проникающий в палату серый свет, из-за бьющего в стекло дождя, отбрасывал на кровать постоянно движущиеся тени. Казалось, что по ней ползают пауки!

Увидев, что на полочке, которая висела на спинке кровати, нет истории болезни, Этан предположил, что Данни перевели в другую палату или он вновь попал в палату интенсивной терапии.

На сестринском посту седьмого этажа, когда он спросил, где он сможет найти Дункана Уистлера, молоденькая сестра попросила его подождать и по пейджеру вызвала старшую сестру.

С сестрой Джордан, высокой негритянкой с выправкой и манерами армейского сержанта и мягким обволакивающим голосом певицы. Этан уже встречался. Она прибыла к сестринскому посту с известием о том, что Дункан этим утром скончался.

— Я очень сожалею, мистер Трумэн, пыталась связаться с вами по двум телефонам, которые вы мне дали, и оставила сообщения на автоответчике.

— Когда это случилось? — спросил Этан.

— Он умер в двадцать минут одиннадцатого. Я позвонила вам через пятнадцать или двадцать минут.

Приблизительно в десять сорок, когда Этан стоял у двери квартиры Рольфа Райнерда, трясясь от воспоминаний о собственной смерти, прикидываясь, будто ищет несуществующего Джима Брискоу. А сотовый он оставил в «Экспедишн».

— Я знаю, вы не были близки с мистером Уистлером, — но все равно, я уверена, это немалое потрясение. Сожалею, что вы узнали об этом таким вот образом: увидев пустую кровать.

— Тело отвезли вниз, в больничную теплицу? — спросил Этан.

Сестра Джордан взглянула на него с уважением.

— Я понятия не имела, что вы — сотрудник полиции, мистер Трумэн.

На полицейском жаргоне теплицей назывался морг. Все трупы ожидали там посадки в землю.

— Отдел расследования грабежей и убийств, — отмстил он, не став объяснять, что он ушел со службы и почему.

— Мой муж сносил достаточно комплектов формы, чтобы выйти в отставку в марте. Сейчас я работаю по две смены, чтобы не сойти с ума.

Этан понимал, о чем она говорит. Копы очень часто не задумывались, какая опасная у них служба, а в последние месяцы перед выходом на пенсию так нервничали, что горстями пили успокоительные таблетки. А их родные зачастую волновались еще сильнее.

— Врач подписал свидетельство о смерти, — продолжила сестра Джордан, — и мистера Уистлера отправили вниз, в холодную комнату, перед отправкой в морг… только в морг он не попадет, не так ли?

— Теперь это убийство, — ответил Этан. — Управление судебно-медицинского эксперта[8] затребует тело для вскрытия.

— Тогда им позвонят. Наша система не дает сбоев. — Она взглянула на часы: — Но если вас это интересует, они наверняка еще не успели забрать тело.

***

Путь к мертвым Этан проделал на лифте. Теплица находилась на третьем и самом нижнем подземном этаже, рядом с гаражом машин «Скорой помощи».

При спуске его слух ублажала оркестровая аранжировка старой песни Шерил Кроу. Отсутствие слов выжало из нее оттенки сексуальности, осталась только оболочка-мелодия, в которую завернули другую и не столь вкусную сосиску. В этом катящемся в бездну мире губили всё, даже такую мелочевку, как песня поп-дивы.

Он и Данни, теперь тридцатисемилетние, дружили пятнадцать лет, с пяти до двадцати. Они выросли в приходящем в запустение районе, с домами с облупившейся штукатуркой, в семье каждый был единственным ребенком, так что они сблизились, как братья.

Нищета сплачивала их так же, как эмоциональный и физический стресс жизни под пятой отцов-алкоголиков с дикими приступами ярости. А еще — желание доказать, что даже сыновья пьяниц, бедняки, могут со временем кем-то стать, чего-то достичь.

Последующие семнадцать лет разлуки, в течение которых они разговаривали считанное число раз, притупили у Этана боль потери. Но теперь, учитывая нервотрепку последних часов, на него навалились меланхолические мысли о том, что все могло бы пойти по-другому.

Данни Уистлер оборвал связывающие их узы, примяв решение жить вне закона, хотя Этан в это время уже готовился защищать его. Бедность и жизнь в хаосе, где правил эгоистичный пьяница, вызвали в Этане уважение к самодисциплине, порядку, радостям, которые приносит жизнь, отданная службе другим. У Данни тот же жизненный опыт пробудил страсть к деньгам и власти, дабы более никто не смог указывать ему, что он должен делать, и заставлять жить по правилам, отличным от его собственных.

В ретроспективе различная реакция на аналогичные негативные ситуации проявилась у них еще в подростковом возрасте. Может, дружба слишком долго не позволяла Этану увидеть, что пропасть между ними все расширяется. Он хотел, чтобы его уважали за его достижения. Данни предпочитал уважение, основанное на страхе.

Более того, они оба влюбились в одну женщину, а нот это могло развести в стороны и единокровных братьев. Ханна вошла в их жизни, когда им было по семь лет. Сначала была такой же, как Этан и Данни, единственной, кого они допустили в свои игры. Они стали неразлучной троицей. Постепенно Ханна превратилась в подругу и суррогатную сестру, и мальчики поклялись ее защищать. Этан так и не смог выделить день, когда она перестала быть подругой, перестала быть суррогатной сестрой, а превратилась, и для него, и для Данни… в возлюбленную.

Данни отчаянно хотел быть с Ханной, но потерял ее. Этан не просто хотел Ханну, он ее боготворил, завоевал ее сердце, женился на ней.

Двенадцать лет он и Данни не разговаривали, до тойночи, когда Ханна умерла в этой самой больнице.

Оставив ошметки песни Шерил Кроу в лифте, Этан зашагал по широкому и ярко освещенному коридору с бетонными, выкрашенными в белый цвет стенами. Место эрзац-музыки заняло негромкое гудение флуоресцентных ламп под потолком.

Двойные двери с квадратными окнами открылись в приемную теплицы. За обшарпанным столом сидел сорокалетний мужчина с изрытым шрамами от угрей лицом, в зеленом хирургическом костюме. Табличка на столе указывала, что зовут мужчину Вин Толедано. Он оторвался от романа с трупом на обложке.

Этан спросил, как у него дела, и служитель теплицы ответил, что он жив, а следовательно, все у него хорошо.

— Чуть меньше часа тому назад к вам доставили Дункана Уистлера с седьмого этажа, — продолжил Этан.

— Положил его на холод, — подтвердил Толедано. — Не могу передать в морг. Коронер хочет заполучить его первым, потому что это убийство.

Посетителям предлагался только один стул. Оформление документов, связанное с передачей холодных трупов, обычно проводилось быстро, наличия удобной приемной со старыми журналами не требовалось.

— Я не из морга, — ответил Этан. — Я — друг усопшего. К сожалению, меня не было, когда он умер.

— Извините, но тело я вам сейчас показать не могу.

— Да, знаю, — Этан сел на посетительский стул.

Чтобы адвокаты защиты не могли оспорить результаты вскрытия в суде, прокуратура выпустила соответствующую инструкцию, согласно которой к трупу, затребованному судебно-медицинским экспертом, посторонние не допускались.

— Родственников, чтобы идентифицировать покойного, не осталось, а я — исполнитель завещания, — объяснил Этан. — Так что все равно потребуюсь им для установления личности. И мне хотелось бы сделать это здесь, а не в городском морге.

Толедано отложил книгу в сторону.

— Парня, с которым я вырос, в прошлом году выбросили из автомобиля на скорости девяносто миль. Это тяжело, терять друга молодым.

Этан не собирался изображать скорбь, но приглашение к разговору принял, стремясь хоть как-то отвлечься от мыслей о Рольфе Райнерде.

— Долгое время мы не были близки. Двенадцать лет вообще не разговаривали, за последние пять — только три раза.

— Но он назначил вас душеприказчиком?

— Вот именно. Я об этом узнал, когда Данни уже два дня лежал здесь, в палате интенсивной терапии. Мне позвонил его адвокат, сказал, что я — исполнитель завещания, а также могу вести все его дела и решать вопросы, касающиеся лечения, пока он жив, но недееспособен.

— Должно быть, вас по-прежнему связывало что-то особое.

Этан покачал головой:

— Ничего.

— Что-то связывало, — настаивал Толедано. Корни детской дружбы уходят очень глубоко. Вы не видитесь долгие годы, потом встречаетесь, и этих лет словно и не бывало.

— У нас такого не было, — но Этан понимал, что особенного связывало его и Данни: Ханна и их любовь к ней. Чтобы сменить тему, спросил: — Как вышло, что нашего друга выбросили из автомобиля?

— Он был отличным парнем, но зачастую думал маленькой головкой, а не большой.

— В этом он не исключение.

— Он сидит в баре, видит трех крошек, без мужчин, перебирается к ним. Они все ластятся к нему, говорят: поедем к нам, он воображает себя Бредом Питтом, раз они втроем хотят его одного.

— Так его решили ограбить, — догадался Этан.

— Хуже. Он оставляет свой автомобиль на стоянке, едет с ними. Две девушки распаляют его на заднем сиденье, наполовину раздевают, а потом на полной скорости выбрасывают на дорогу. Забавы ради.

— То есть крошки или чем-то закинулись, или ширнулись.

— Может, да, может, и нет, — ответил Толедано. — Как выяснилось, они еще дважды проделывали тот же трюк. Только на этот раз попались.

— Тут как-то вечером по ти-ви показывали старый фильм, — заметил Этан. — С Френки Авалоном и Аннеттой Финиселло. Практически все действие во время вечеринки на пляже. Тогда женщины были другими.

— Как и все. Никто не стал лучше с середины шестидесятых. Жаль, что я не родился тридцатью годами раньше. Так как умер ваш друг?

— Четверо парней решили, что он их кинул, поэтому связали ему руки за спиной и держали голову под водой в унитазе достаточно долго, чтобы вызвать необратимые изменения в мозгу.

— Это отвратительно.

— Да, не Агата Кристи, — согласился Этан.

— Но раз вы этим занимаетесь, значит, что-то между вами и вашим другом осталось. Если кто не хочет быть душеприказчиком, заставить его невозможно.

Двое представителей управления судебно-медицинского эксперта распахнули двойные двери и вошли в приемную.

Первый, высокий, лет пятидесяти с гаком, явно гордился тем, что сохранил все волосы. И если его пышной шевелюре чего-то не хватало, так это вплетенных в нее бантов.

Напарника Шевелюры Этан знал. Хосе Рамирес, ширококостный мексиканец с близорукими глазами и добродушной, сонной улыбкой медведя коалы.

Хосе жил с женой и четырьмя детьми. И пока Шевелюра подписывал бумаги, которые дал ему Вин Толедано, Этан спросил Хосе, не покажет ли тот ему последние фотографии Марии и детей.

По завершении формальностей Толедано провел их через другую дверь в теплицу. Здесь пол вместо винила устилала керамика, большие квадратные плиты со стороной в шестнадцать дюймов: легче стерилизовать в случае загрязнения телесными жидкостями.

Несмотря на то, что воздух в теплице постоянно очищался сложной системой фильтрации, слабый, но неприятный запах оставался. Действительно, в большинстве своем умершие не благоухали мылом, шампунем или одеколоном.

Тела могли лежать и в четырех стандартных, из нержавейки ящиках, неотъемлемой части любого морга, но прежде всего в глаза бросились два трупа на каталках. Оба накрытые простынями.

Третья каталка пустовала, простыня частично сползла на пол, но именно к ней и направился Толедано. На лице читалось крайнее недоумение.

— Его привезли на ней. Тут он и лежал.

В полном замешательстве Толедано откинул простыни с лиц двух других покойников. Данни Уистлера среди них не было.

Один за другим он выдвинул четыре стальных ящика. Все пустовали.

Поскольку огромное большинство пациентов попадало из больницы домой, а не на кладбище, теплица, в сравнении с городским моргом, была крохотной. И во все возможные тайники они уже заглянули.

Глава 7

В комнатке без окон, расположенной тремя этажами ниже уровня земли, с четырьмя живыми и двумя мертвецами, на мгновение воцарилась такая тишина, что Этан вроде бы услышал, как высоко над головой дождь хлещет по земле.

Первым заговорил Шевелюра:

— Вы хотите сказать, что отдали Уистлера кому-то еще?

Толедано решительно покачал головой:

— Никогда. Такого со мной не случалось ни разу за все четырнадцать лет, которые я здесь работаю. Я не новичок.

Широкая дверь позволяла беспрепятственно вывозить труп на каталке из теплицы в гараж машин «Скорой помощи». Она запиралась на два накладных замка. Оба кто-то открыл.

— Я оставил дверь запертой, — твердил Толедано. — Она всегда заперта на оба замка, практически всегда, за исключением тех случаев, когда выдается труп, но я при этом присутствую, стою здесь, наблюдаю.

— Да кому захочется красть труп? — спросил Шевелюра.

— Если какому-то извращенцу и захочется, у него не получится, — Вин Толедано распахнул дверь в га-

раж, чтобы продемонстрировать, что замочных скважин на наружной стороне нет. — Два накладных замка. Ключей к ним нет. Открыть замки можно только из этой комнаты.

От волнения голос Толедано задрожал. Этану не составило труда понять его состояние: Толедано имел все основания предполагать, что работать на этом месте ему осталось недолго.

— Может, он не умер, — предположил Рамирес. — Вы понимаете, сам ушел отсюда.

— Да он был мертвее мертвого, — ответил Толедано. — Абсолютный труп.

Рамирес пожал плечами, улыбнулся коальей улыбкой.

— Ошибки случаются.

— Только не в этой больнице, — ответил Толедано. — С тех пор, как пятнадцать лет назад одна старушка пролежала здесь час, признанная умершей, а потом села и начала орать.

— Слушай, а ведь я это помню! — воскликнул Шевелюра. — У одной монахини еще случился инфаркт.

— Инфаркт случился у моего предшественника, и все потому, что какая-то монахиня запилила его.

Нагнувшись, Этан достал из-под каталки, на которой лежало тело Данни, пластиковый мешок. С тесемками, к одной из которых привязали бирку. На ней значилось: «ДУНКАН ЮДЖИН УИСТЛЕР», а также дата рождения и индивидуальный номер, выданный службой социального страхования.

— В этом мешке лежала одежда, в которой его доставили в больницу, — в голосе Толедано отчетливо слышались панические нотки.

Этан положил пустой мешок на каталку.

— После того, как пятнадцать лет тому назад старушка очнулась в теплице, вы перепроверяете врачей?

— И не по одному разу! — воскликнул Толедано. — Когда сюда поступает покойник, я прежде всего прослушиваю его стетоскопом, убеждаюсь, что сердце не бьется, а легкие не сокращаются. Использую мембранную сторону для высоких звуков, а колоколообразную — для низких. Потом определяю внутреннюю температуру тела. Через полчаса провожу второй замер, еще через полчаса — третий, что она падает, как и должна у трупа.

Шевелюра нашел такую практику забавной.

— Внутреннюю температуру? То есть не жалеешь времени на то, чтобы засунуть термометр в задницу трупа?

Хосе не улыбнулся.

Мертвых надо уважать, — пробурчал он и пере крестился.

Ладони Этапа измокли от пота. Он вытер их о рубашку.

— Если никто не мог зайти и забрать его и если он мертв, то где он?

— Может, одна из сестер отвлекла тебя, а вторая уворовала труп, — предположил Шевелюра. — Эти монахини большие любительницы пошутить.

Холодный воздух, белые, как снег, керамические плиты, сверкающие, как лед, передние торцы стальных ящиков… но отнюдь не они являлись причиной мороза, пробиравшего Этана до костей.

Он подозревал, что едва заметный запах смерти впитывается в его одежду.

Никогда раньше морги не вызывали у него никаких эмоций. Теперь же он заметно нервничал.

В документах на покойника, выписанных больницей, в графе «БЛИЖАЙШИЙ РОДСТВЕННИК или ОТВЕТСТВЕННОЕ ЛИЦО» значились имя и фамилия Этана, номера его телефонов. Тем не менее он оставил Нину Толедано свою визитку с той же самой информацией.

Поднимаясь на лифте, он слушал одну из лучших песен группы «Обнаженные дамы», также лишенную слов.

Он поднялся на седьмой этаж, где лежал Данни. И только когда двери кабины разошлись, понял, что собирался доехать лишь до первого подземного уровня, гаража, где оставил «Экспедишн», расположенного лишь на два этажа выше теплицы.

Нажал кнопку с выгравированными на ней «-1», но попал в гараж лишь после того, как кабина поднялась

на самый верхний, пятнадцатый этаж и лишь потом пошла вниз. Люди входили, выходили, но Этан их не замечал.

Думал о другом. Инцидент в квартире Райнерда. Исчезновение умершего Данни.

Пусть Этан и ушел со службы, но интуиция копа осталась при нем. Он понимал, что эти два экстраординарных события, случившиеся в одно утро, не могут быть простым совпадением.

Однако одной интуиции определенно не хватало для того, чтобы даже предположить, а что может связывать эти два сверхъестественных феномена. С тем же успехом он мог пытаться с помощью интуиции оперировать на головном мозге.

Логика тоже не предлагала никаких ответов. В данном случае даже Шерлок Холмс пришел бы в отчаяние, прикинув вероятность того, что дедуктивный метод позволит ему докопаться до истины.

В гараже водитель только что заехавшего автомобиля медленно вел его по проходу в поисках свободного места. Другой автомобиль вынырнул из бетонных глубин, прячась за огни фар, словно субмарина, поднимающаяся из расселины на океанском дне, и взял курс на выездной пандус. Но, кроме Этана, пешеходов в гараже не было.

Низкий серый потолок, разрисованный копотью выхлопных газов, которая откладывалась на нем многие годы, становился все ниже и ниже по мере того, как Этан углублялся в гараж. Словно корпус субмарины, стены, похоже, едва сдерживали нарастающее внешнее давление.

Этану уже чудилось, что в гараже он вовсе не один. За каждым внедорожником, за каждой бетонной колонной мог поджидать его давний друг, в загадочном состоянии, с неизвестно какой целью.

Но никто и ничто не помешало Этану добраться до «Экспедишн».

Никто и ничто не ждало его в салоне. Сев за руль, даже до того, как завести двигатель, он заблокировал дверцы.

Глава 8

В армянском ресторане на бульваре Пико царила атмосфера еврейской кулинарии, а еду подавали такую вкусную, что даже приговоренный к смерти, отведав ее на своей последней трапезе, не смог бы сдержать улыбку удовлетворенности. Должно быть, по этой причине такое количество копов в штатском и киношников в одном месте можно было встретить разве что в зале суда, где слушалось дело очередной кинознаменитости, отправившей на тот свет свою вторую половину.

Когда Этан вошел в зал, Рисковый Я ней уже ждал в кабинке у окна. Даже сидя, он поражал своими габаритами. Пожалуй, мог бы сгодиться на главную роль римейка «Здоровяка», если б ее решили отдать негру.

Рисковому уже принесли двойную порцию копченой баранины с огурцами и помидорами.

Едва Этан сел напротив крупногабаритного детектива, тот оторвался от еды.

— Кто-то мне сказал, что слышал в новостях, будто гной босс получил двадцать семь миллионов за два последних фильма.

— По двадцать семь миллионов за каждый. Первым пробил потолок двадцати пяти миллионов.

— Да, бедность ему не грозит.

— Плюс навар.

— Какой еще может быть навар при таких гонорарах?

— Если картина становится хитом, он получает еще и долю прибыли.

— И сколько это может быть?

— Если верить «Дейли верайети», наиболее удачные фильмы, идущие в мировом прокате, приносят ему по пятьдесят миллионов.

— Так ты нынче читаешь прессу шоу-бизнеса?

— Она постоянно напоминает мне, что он — очень большая цель.

— Да уж, работы тебе хватит. И в скольких фильмах он снимается в течение года?

— Обычно в двух. Иногда в трех.

— Я собираюсь так плотно закусить за его счет, что

мистер Ченнинг Манхейм заметит образовавшуюся дыру в своем бюджете, а тебя уволят за перерасход по представительскому счету.

— Даже ты не сможешь наесть копченой баранины на сто тысяч долларов.

Рисковый покачал головой:

— Чен-Ман. Может, я отстал от жизни, но и представить себе не мог, что один фильм приносит ему пятьдесят миллионов.

— У него еще есть компания по производству телефильмов, три сериала которой идут на крупнейших телеканалах, четыре — на кабельном телевидении. Он получает несколько миллионов из Японии, где снимается и коммерческих роликах, рекламируя наиболее продаваемую там марку пива. Он выпускает спортивную одежду. И еще много чего. Его агенты называют доходы, которые поступают не от съемки в фильмах, «дополнительными денежными потоками».

— Люди буквально забрасывают его деньгами, да?

— Ему нет нужды торговаться.

Когда к их столику подошла официантка. Этан заказал семгу по-мароккански и ледяной чай.

Пока официантка записывала заказ Рискового, у нее затупился карандаш.

— …и еще две маленькие бутылки «Оранжины».

— Я видел только одного человека, который мог столько съесть, — прокомментировал Этан. — Балерину, страдавшую булемией[9]. После каждого блюда она бегала блевать в туалет.

— Я только пробую здешнюю еду, и мне не нужно носить пачку. — Рисковый разрезал последний кусок баранины пополам. — Так скажи мне, Чен-Ман — говнюк?

Шумовой фон разговоров за другими столиками гарантировал Этану и Рисковому, что их никто не услышит. С тем же успехом они могли говорить в пустыне Мохаве.

— Его невозможно ненавидеть, — ответил Этан.

— Это твой лучший комплимент?

— В жизни он не производит такого впечатления, как на экране. Не вызывает никаких эмоций.

Рисковый отправил половину куска в рот и чмокнул губами от удовольствия.

— Значит, он — одна форма, никакого содержания.

— Не совсем так. Он такой… вежливый. Щедр со своими работниками. Не высокомерен. Но чувствуется и нем… какая-то легковесность. Безразличие, с которым он относится к людям, даже к своему сыну, но это доброе безразличие. В целом человек он неплохой.

— С такими деньгами, с таким обожанием можно ожидать, что он — монстр.

— В нем этого нет. Он…

Этан задумался. За те месяцы, что он проработал у Манхейма, ему еще не доводилось откровенно говорить о своем работодателе.

Этан и Рисковый вели не одно дело, в них не раз стреляли, они полностью доверяли друг другу. Так что он мог говорить свободно, зная, что ни одно его слово не будет повторено.

Отталкиваясь от этой печки, ему хотелось охарактеризовать Манхейма не только честно, но, если угодно, и объективно. Описывая Рисковому, что собой представляет Манхейм, Этан объяснял и себе, у кого он, собственно, работает.

Заговорил Этан, когда официантка принесла ледяной чай и «Оранжину».

— Он поглощен собой, но не так, как большинство кинозвезд, это поглощение не превращает его в эгоиста. Деньги, полагаю, его волнуют, но, пожалуй, ему без разницы, что кто о нем думает и останется ли он знаменитым или нет. Он поглощен собой, все так, полностью поглощен, но это похоже… на дзэновское[10] состояние самосозерцания.

— Дзэновское состояние?

— Да. Типа, жизнь — это он и природа, он и космос, но не он и другие люди. Он всегда наполовину погружен в размышления, в любом разговоре наполовину отсутствует, причем не притворяется, как какой-нибудь мошенник от йоги. С ним так все и происходит на самом деле. Словно он постоянно размышляет о вселенной и при этом также уверен, что вселенная размышляет о нем, поэтому их увлеченность взаимна. Рисковый доел копченую баранину.

— Спенсер Трейси, Кларк Гэйбл, Джимми Стюарт, Богарт… все они витали в облаках, но никто этого не знал? Или в те дни кинозвезды были реальными людьми, твердо стоящими на земле?

— Реальные люди есть в этом бизнесе и сейчас. Я встречал Джоди Фостер, Сандру Баллок. Они показались мне реальными.

— Тебе также показалось, что они могут дать пипка под зад, — хмыкнул Рисковый.

Чтобы принести весь заказ, пришлось прибегнуть к помощи второй официантки.

Рисковый улыбался и кивал, когда перед ним ставили очередную тарелку.

— Хорошо. Хорошо. Отлично. Просто отлично. Прекрасно.

Воспоминание о том, что ему прострелили живот, испортило Этану аппетит. Начав есть семгу, он не сразу заставил себя заговорить о Рольфе Райнерде.

— Ты мне сказал, что наступил какому-то говнюку на горло. Что расследуешь?

— Двадцатидвухлетнюю красавицу-блондинку задушили, а потом бросили в пруд, где собирают канализационные стоки. Мы так и говорим: «Дело блондинки в пруду».

Любого копа, расследующего убийства, работа меняет раз и навсегда. Жертвы преследуют его с настойчивостью спирохет, разносящих по крови яд.

Юмор — наилучшая и зачастую единственная защита от этого ужаса. Поэтому на самом раннем этапе расследования каждому убийству придумывают некое название, которое и закрепляется за ним, пока дело не передается в суд.

И ни один начальник не спросит: «Как продвигается расследование убийства Эрмитруды Поттлесби?» Вопрос будет сформулирован следующим образом: «Есть что-нибудь новенькое в „Деле блондинки в пруду“?»

Когда Этан и Рисковый расследовали жестокое убийство двух лесбиянок, которые переехали в Лос-Анджелес из Сан-Франциско, в отделе говорили, что они работают по «Делу Лессис из Фессис». В другом случае, когда молодую женщину привязали к кухонному столу, задушили, засовывая ей в рот и горло губки, пропитанные «Пайн-Сол», средством для мойки посуды, и проволочные мочалки, расследование назвали «Дело посудомойки».

Посторонние, наверное, оскорбились бы, услышав неофициальные названия расследований. Штатские не понимают, что детективам иногда снились покойники, убийц которых они разыскивали, представить себе не могли, что иной раз жертва становилась детективу чуть ли не родным человеком, и убийство он уже воспринимал как личное оскорбление. В этих названиях неуважение отсутствовало напрочь, иногда в них проглядывала странная, меланхолическая привязанность.

Задушили, говоришь, — Этан имел в виду блондинку в пруду. — В этом чувствуется страсть, велика вероятность, что тут замешан поклонник.

— Ага. Вижу, ты не совсем уж расслабился в дорогих кожаных куртках и мокасинах от «Гуччи».

— Я ношу обычные туфли — не мокасины. А в пруд с нечистотами он, возможно, бросил ее потому, что застукал с другим, вот и посчитал грязной, куском дерьма.

— Плюс к этому он, возможно, бывал на станции переработки канализационных стоков, знал, как пропс пи туда тело. А свитер у тебя из кашемира?

— Из хлопка. Значит, твой подозреваемый работает на станции переработки?

Рисковый покачал головой:

— Он — член городского совета.

Эти слова окончательно отбили Этану аппетит. Он положил вилку.

— Политик? Почему бы тебе сразу не найти обрыв и не прыгнуть с него?

Засовывая в пасть целый голубец, Рисковый сумел-таки усмехнуться, какое-то время жевал, не раскрывая рта. А проглотив, ответил: «Обрыв я уже нашел, а теперь сталкиваю вниз его».

— Если кто и окажется на скалах, так это ты.

— Вот тут ты не прав, — усмехнулся Рисковый.

После полувека правления кристально чистых чиновников и честной администрации выборные органы Калифорнии в последнее время превратились в клоаку, невиданную с 1930-х и 40-х годов, когда Раймонд Чандлер подробно описал, что творилось в тамошних коридорах власти. В первые годы нового тысячелетия коррупция на уровне штата, да и многих городских администраций, достигла уровня, подобный которому редко встретишь за пределами какой-нибудь банановой республики, хотя в данном случае это была банановая республика без бананов и с претензиями на романтический ореол.

В значительной своей части политики действовали, как бандиты. А если бандиты видели, что ты подбираешься к одному из них, они делали вывод, что, разобравшись с первым, ты нацелишься на второго, а потому бросали все свои силы, чтобы так или иначе уничтожить тебя.

В другой эре борьбы с гангстерами, в другом крестовом походе против коррупции, Элиот Несс подобрал себе команду агентов правоохранительных органов, которые не брали взяток и не боялись пуль. Их даже прозвали Недоступными. В современной Калифорнии Несса и его команду погубили бы не взятки и пули, а бюрократия, которая своими постановлениями опутала бы их по рукам и ногам, и жаждущая сенсаций пресса, питающая самые теплые чувства к преступникам, как на выборном, так и на любом другом уровне. О них журналисты пишут каждый день и помногу.

— Если бы ты по-прежнему занимался настоящей работой, как я, — продолжил Рисковый, — то вел бы это дело точно так же, как веду я.

— Да. Но, будь уверен, не сидел бы здесь, улыбаясь во весь рот.

Рисковый вновь указал на свитер Этана.

— Хлопок, говоришь… Вроде того, что продается на Родео-драйв[11].

— Вроде того, что продается в «Мэйси» на распродаже.

— И почем нынче носки, которые ты носишь?

— Плачу по десять тысяч долларов за пару. До этого Этан никак не мог решиться перевести разговор на Рольфа Райнерда. Теперь понял, что более ничем не сможет отвлечь Рискового от самоубийственной попытки доказать виновность члена городского совета в убийстве.

Взгляни вот на это, — он раскрыл конверт из плотной коричневой бумаги, девять на двенадцать дюймом, достал содержимое и через стол передал Рисковому.

Пока Рисковый разглядывал переданные ему материалы, Этан рассказал о пяти черных коробках, полученных через службу доставки «Федерал экспресс», и шестой, переброшенной через ворота.

Раз коробки доставлены «Федерал экспресс», отправитель тебе известен.

— Нет. Обратные адреса указывались ложные. Их присылали из разных почтовых отделений, где принимают корреспонденцию для последующей доставки адресатам «Федерал экспресс» или «Юнайтед пост сервис». Отправитель расплачивался наличными.

— И сколько почтовых отправлений получает Ченнинг в неделю?

— Порядка пяти тысяч единиц. Но в основном они приходят на студию, где у него есть офис. Письма просматривает пиаровская фирма и отвечает на них. Его домашний адрес — не тайна, но менее известен.

В конверте лежали шесть компьютерных распечаток фотографий, сделанных цифровой камерой в кабинете 'Этана, первая из которых показывала баночку, стоящую на белой ткани. Рядом с баночкой лежала крышка. А вокруг — содержимое баночки. Двадцать два жучка с оранжевым, в черных точках, панцирем.

— Божьи коровки? — спросил Рисковый.

— Энтомологическое название — Hippodamia convergens, семейство Coccinellidae. Едва ли это имеет какое-то значение, но я посмотрел.

Ну, ты попал, — хмыкнул Рисковый.

— Этот парень думает, что я — Бэтмен, а он Риддлер[12].

— Почему двадцать два жучка? Число имеет значение?

— Не знаю.

— Ты получил их живыми? — спросил Рисковый.

— Мертвыми. Отправлял ли он их живыми, не знаю, но у меня сложилось ощущение, что умерли они достаточно давно. Панцири в целости и сохранности, а вот нутро ссохлось.

Вторая фотография запечатлела светло-коричневые раковины, с выползающим из них серым желе. Лежали раковины на вощеной бумаге, на которую попали прямиком из черной коробки.

— Дохлые улитки, — пояснил Этан. — Собственно, две еще жили, когда я вскрыл коробку.

— Этот аромат «Шанель» не стала бы выводить на рынок.

Рисковый оторвался от фотографий, чтобы немного подкрепиться.

На третьей фотографии он тоже увидел баночку, из прозрачного стекла, с завернутой крышкой. Этикетки не было, но крышка давала понять, что банка из-под каких-то овощных или фруктовых консервов.

Поскольку фотография не позволяла разглядеть, что находится в банке теперь, Этан пояснил: «В формальдегиде плавали десять кусочков органики светло-розового цвета. По форме — трубчатые. Описать трудно. Похожи на маленьких экзотических медуз».

— Ты отправлял их в лабораторию?

— Да. Когда давали мне ответ, очень странно на меня посмотрели. В баночке содержались обрезки крайней плоти.

Челюсти Рискового замерли, словно во рту у него оказался быстросхватывающийся бетон.

— Крайней плоти взрослых мужчин, не младенцев, — уточнил Этан.

Механически дожевав еду, уже без всякого удовольствия, Рисковый проглотил то, чтобы было во рту, скорчил гримасу.

— Слушай, а много взрослых мужчин делают обрезание?

— Очереди на эту операцию нет, — ответил Этан.

Глава 9

Корки Лапута блаженствовал под дождем.

В блестящем длинном желтом дождевике, в шляпе из желтой клеенки с широкими полями, он сиял, как одуванчик.

В дождевике было много внутренних карманов, глубоких и водонепроницаемых.

Высокие черные резиновые сапоги и две пары носков сохраняли ноги в тепле.

Он жаждал грома.

Мечтал о молнии.

Гак что дожди в Южной Калифорнии, которым обычно недоставало грохота и сверкания, он находил пресноватыми.

Впрочем, ветер ему нравился. Шипящий, ревущий, стреляющий каплями воды, обещающий хаос.

Ветер срывал листья, кружил их в воздухе, потом шнырял в сливные канавы.

И эти листья, в достаточном количестве, могли забить дренажные решетки, что привело бы к затоплению улиц, остановке автомобилей, задержке машин «Скорой помощи», к множеству мелких, но таких желанных несчастий.

В этот залитый дождем день Корки шагал по улицам уютного жилого района в Студио-Сити. Сея беспорядок.

Он не жил в этом районе. И не собирался.

Проживали здесь рабочие, в лучшем случае, менеджеры. Интеллектуала не вдохновило бы такое соседство.

Чтобы побродить по здешним улицам, пришлось добираться сюда на автомобиле.

Напоминая ярко-желтого кенаря, Корки тем не менее не привлекал к себе никакого внимания, в этом напоминая бестелесного призрака, заметить которого дано далеко не всем.

Ему еще не встретился ни один пешеход. И редкая машина проезжала по этим улицам.

Погода держала людей под крышей.

Эту великолепную отвратительную погоду Корки полагал своим лучшим союзником.

Разумеется, в этот час большинство местных жителей были на работе. Что-то поделывали, непонятно ради чего.

По случаю предпраздничной недели дети не пошли в школу. Сегодня понедельник. В пятницу Рождество. Учеба побоку.

Некоторые дети коротали время с братьями и сестрами. Другие в компании неработающей матери.

Кто-то сидел дома в одиночестве.

Впрочем, на текущий момент дети не интересовали Корки. Поэтому могли не ждать беды от этого желтого призрака.

И потом, Корки было сорок два года. В эти дни дети стали слишком осторожны, чтобы открывать дверь незнакомому мужчине.

За последние годы очень уж много бед свалилось на этот мир. И ныне даже барашки всех возрастов начали подозрительно оглядываться по сторонам.

Так что его вполне устраивали и более мелкие гадости, он радовался возможности гулять под дождем и пакостить людям.

В одном из просторных внутренних карманов лежал пластиковый мешочек с поблескивающими синими кристаллами. Удивительно мощный химический дефолиант.

Его разработали китайские военные. С тем чтобы перед войной их агенты рассыпали его на фермах противника.

Синие кристаллы обеспечивали засыхание посевов в течение двенадцати месяцев. На голодный желудок воюется плохо.

Один из коллег Корки в университете получил фант на изучение этих кристаллов для Министерства обороны. Там почувствовали необходимость найти способ нейтрализации синих кристаллов до того, как их используют по назначению.

В своей лаборатории коллега держал пятидесятифунтовую бочку с кристаллами. Корки украл один фунт.

На руках у него были тонкие резиновые перчатки, которые легко прятались в широких, похожих на крылья рукавах дождевика.

Дождевик покроем более напоминал мексиканскую шаль, а не пальто. Корки мог без труда вытащить руки из рукавов, залезть в любой из карманов, вернуть руки в рукава, уже с пригоршней какого-нибудь яда.

Он сыпал синие кристаллы на примулы и колокольчики, на жасмин и акацию, на азалии и папоротник, на плетистые розы и дельфиниум.

Дождь растворял кристаллы. Химикат уходил к корням.

Через неделю растения пожелтеют, начнут терять листву. Через две упадут догнивать на землю.

Большим деревьям то количество кристаллов, которым располагал Корки, повредить не могло. А вот лужайкам, цветам, кустам, вьющимся растениям и даже маленьким деревьям будет нанесен существенный урон.

Он не сеял смерть перед каждым домом. Только перед одним из трех, выбирая его наугад.

Если бы пострадали палисадники всех домов квартала, общая беда сплотила бы соседей. Если же какой-то палисадник оставался нетронутым, хозяин становился объектом зависти пострадавших. И вызывал определенные подозрения.

Миссия Корки состояла не только в том, чтобы нести разрушение. Ломать мог любой дурак. Он видел свою задачу и в распространении разлада, недоверия, отчаяния.

Иной раз на него рычала или гавкала собака, сидевшая на крыльце, или из конуры, стоявшей за широкой зеленой изгородью или каменным забором.

Корки любил собак. Они были лучшими друзьями человека, хотя оставалось загадкой, почему они подписались на эту роль, учитывая мерзость человеческой сущности:

Время от времени, услышав лай или рычание, он

доставал из внутреннего кармана вкусно пахнущую галету. Бросал через забор, на крыльцо.

Сами знаете, нельзя поджарить яичницу, не разбив яйца.

Собачьи галеты он щедро сдобрил цианидом. Животных ждала более быстрая, в сравнении с растениями, смерть.

Безвременная смерть домашнего любимца крайне быстро вгоняет в отчаяние.

Корки грустил. Грустил о собаках, которым не повезло.

И при этом радовался. Радовался тысячам способов, применяя которые он ежедневно способствовал падению существующего преступного порядка и, следовательно, рождению нового, лучшего мира.

Как указывалось выше. Корки губил не все палисадники подряд. По тем же мотивам он убивал не всех собак. Пусть сосед подозревает соседа.

Он не боялся, что за все эти отравления придется отвечать перед законом. Энтропия, самая могучая сила вселенной, была его союзником и богом-хранителем.

А кроме того, родители, которые в этот день остались дома, смотрели эти паршивые ток-шоу, на которых дочери признавались Матерям, что занимаются проституцией, а жены — мужьям, что спят с их братьями или мужьями собственных сестер.

Поскольку начались каникулы, дети не отрывались от видеоигр. Или, хуже того, рыскали по порнографическим сайтам Сети, развращая младших братьев, планируя изнасилование соседской девочки.

Поскольку все эти занятия Корки одобрял, сам он держался скромно, чтобы не отвлекать людей от самоуничтожения.

Корки Лапута был не просто отравителем, а талантливой личностью, и у него хватало всякого другого оружия.

Время от времени, шагая по лужам на тротуарах, проходя под деревьями, с которых капала вода, он начинал напевать. Разумеется, пел он «Поющий под дождем». Банально, конечно, но его это забавляло.

Он не танцевал.

Не то чтобы не умел танцевать. Конечно, не считал себя ровней Джину Келли, но мог блеснуть на танцполе.

Однако анархисту, который не хочет привлекать к себе внимание, негоже кружиться по улице в желтом дождевике, просторном, как ряса монахини.

На уличных почтовых ящиках, стоящих перед каждым домом, имелись номера, а на некоторых и фамилии.

Среди фамилий попадались и еврейские. Леви. Стайн. Гликман.

Около каждого такого ящика Корки останавливался. Бросал в него один из белых конвертов, которые в достатке лежали в другом кармане дождевика.

На каждом таком конверте красовалась свастика. В каждом лежали два сложенных листка бумаги, призванные поселить в душе страх и разозлить.

На первом была лишь одна фраза, большими печатными буквами: «СМЕРТЬ ВСЕМ ГРЯЗНЫМ ЕВРЕЯМ».

На втором — фотография горы трупов перед нацистским крематорием. С двумя словами, большими красными буквами ниже: «ТЫ СЛЕДУЮЩИЙ».

Корки не выделял евреев среди остальных. Он одинаково презирал все расы, религии и этнические группы.

Ранее он раскладывал по почтовым ящикам письма с посланиями: «СМЕРТЬ ВСЕМ ГРЯЗНЫМ КАТОЛИКАМ», «СМЕРТЬ ВСЕМ ЧЕРНЫМ», «В ТЮРЬМУ ВСЕХ ВЛАДЕЛЬЦЕВ ОГНЕСТРЕЛЬНОГО ОРУЖИЯ».

Политики десятилетиями контролировали людей, разделяя их на группы, натравливая одни на другие. И хорошему анархисту оставалось только усилить существующую ненависть, подлить бензина в костер, зажженный политиками.

В настоящий момент ненависть к Израилю, а отсюда и ко всем евреям, считалась модной интеллектуальной позицией среди наиболее известных представителей масс-медиа, включая многих нерелигиозных евреев Так что Корки всего лишь давал людям то, что они хотели получить.

От азалий к жасмину, от жасмина к дельфиниуму,

от собаки к почтовому ящику, Корки продолжал свой путь под непрекращающимся дождем. Сея хаос.

Настроенные решительно, заговорщики могли взрывать небоскребы, убивая тысячи людей, ужасая миллионы. Их работа, безусловно, приносила пользу.

Но десять тысяч таких, как Корки Лапута, изобретательных, целеустремленных, расшатывая устои общества, могли достигнуть большего, чем все пилоты-камикадзе и взрывники, вместе взятые.

«Каждой тысяче киллеров, — думал Корки, — я бы предпочел одного переполненного ненавистью учителя, отравляющего сердца школьников, одного социального работника с неутолимой жаждой жестокости, одного священника-атеиста, прячущего под сутаной свои истинные убеждения».

Пройдя по круговому маршруту, он увидел припаркованный «БМВ» через полтора часа, как и рассчитывал.

Проводить много времени в одном районе слишком рискованно. Мудрые анархисты постоянно перебираются с места на место, потому что энтропия благоволит бродягам, а движение сбивает с толку полицию.

Грязно-молочные облака прижимались к самой земле, рассыпаясь дождем. В чуть ли не вечернем сумраке, под тенью напитавшейся водой кроны дуба его серебристый седан казался серым, как сталь.

Ветер дул по улицам, трепал кусты и деревья, укладывал на землю цветы, бросался в окна ведрами воды. Дождь барабанил по крышам, заливал тротуары, бурным потоком несся по сливным канавам.

У Корки зазвонил телефон.

От автомобиля его отделял почти квартал. Он понял, что придется говорить под дождем, иначе он не успеет ответить.

Вытащил правую руку из рукава, снял телефон с пояса. Вновь сунул руку в рукав, поднял к уху. Корки Лапута пребывал в столь радужном настроении, что ответил на звонок словами: «Да пребудет свет там, где ты есть».

Звонил Рольф Райнерд. И наверняка подумал, что набрал неправильный номер.

— Это я, — быстро добавил Корки, прежде чем Райнерд успел разорвать связь.

К тому времени, когда Корки добрался до «БМВ», он уже жалел о том, что ответил на звонок. Райнерд дал маху.

Глава 10

За окном ресторана дождь, чистый, как совесть младенца, встречался с городскими тротуарами и мостовыми и, смешавшись с грязью, заполнял сливные капаны.

Рисковый смотрел на фотографию баночки с обрезками крайней плоти.

— Десять маленьких шапочек с десяти гордых головок. Ты думаешь, это трофеи?

— От мужчин, которых он убил? Возможно, но маловероятно. Если на его счету столько убийств, он не станет запугивать очередную жертву такими вот подарками в черных коробках. Просто сделает свою работу.

— А если это трофеи, он бы так легко с ними не расстался.

— Да. Они стали бы главным украшением домашнего интерьера. Я думаю, он имеет доступ к трупам. Через похоронное бюро или морг.

— Посмертное обрезание. Рисковый вновь принялся за еду. — Необычно, конечно, но более чем вероятно. Потому что я не слышал о десяти нераскрытых убийствах, в которых подозревался бы какой-то безумный раввин.

— Думаю, он отрезал крайнюю плоть у трупов с единственной целью — послать Ченнингу Манхейму.

— И что он хотел этим сказать… что Чен-Ман — хрен моржовый?

— Сомневаюсь, что все так просто.

— Похоже, быть знаменитым не так уж и сладко. Четвертая коробка была больше остальных. Чтобы

запечатлеть ее содержимое, потребовались две фотографии.

На первой сфотографировали керамическую кошечку, пожалуй, даже котенка, цвета меда. Кошечка стояла на задних лапах, в передних держала по пирожному. На грудке и животе красные буквы складывались в два слова: «Пирожная киска».

— Банка из-под пирожных, — прокомментировал Этан.

— Я такой хороший детектив, что догадался и сам.

— Ее заполняли фишки для «Скрэббл»[13].

На втором фото высилась горка фишек. Шесть из них Этан выложил рядком, образовав два слова: OWE[27] и WOE[28].

— В банке лежали по девяносто фишек с буквами О, W, Е. Каждое слово можно собрать по девяносто раз, или оба по сорок пять. Я не знаю, что он собирался этим сказать.

— Наверное, намекал, что Манхейм поступил с ним нехорошо, а вот теперь пришел час расплаты.

— Возможно. Но при чем тогда банка для пирожных?

— Из этих букв можно собрать также WOW[29] — заметил Рисковый.

— Да, но тогда не будет использована половина «О» и все «Е». Только два слова, owe и woe, позволяют использовать все буквы.

— А как насчет комбинаций из двух слов?

— Первая — wee woo. Означает, насколько мне известно «маленькая любовь», но думаю, это из другой оперы. Вторая — E-W-E, все с тем же woo.

— Овечья любовь, да?

— Мне представляется, что это тупик. Думаю, его послание — owe woe, то ли первое, то ли второе, то ли оба сразу.

Рисковый отправил в рот кусок лаваша.

— Может, после этого мы сможем сыграть и в «Монополию». В пятой коробке прислали книгу в переплете под названием «Лапы для размышлений». Суперобложку украшало фото очаровательного щенка золотистого ретривера.

— Это мемуары, — пояснил Этан. — Доналд Гейнсуорт, который их написал, тридцать лет готовил собак-поводырей для слепых и колясочников.

— Между страницами ни насекомых, ни крайней плоти?

— Ничего. Я пролистал все в поисках подчеркнутых строк, но увы.

— Эта посылка выбивается из общего ряда. Невинная, даже сентиментальная книга, ничего больше.

— Шестую коробку бросили через ворота этим утром, чуть позже половины четвертого.

Рисковый всмотрелся в две последних фотографии. На первой — сшитое яблоко. На второй — глаз внутри.

— Глаз настоящий?

Нет, позаимствованный у куклы.

— Тем не менее он тревожит меня больше всего.

— Меня тоже. А почему тебя?

С яблоком ему пришлось повозиться. Такая paбота требовала и времени, и осторожности, и точности, так что, возможно, именно яблоком он хотел что-то сказать.

— Пока я понятия не имею, что именно. К последней фотографии Этан прикрепил степлером ксерокс послания, которое лежало в нише под глазом.

Рисковый прочитал его дважды, прежде чем посмотреть на Этана.

— А в первых пяти ничего такого не было?

— Нет.

— Тогда, вероятно, эта коробка — последняя. Он сказал все, что хотел, сначала символами, теперь словами. Теперь он переходит от угроз к действиям.

— Думаю, ты прав. Но его слова для меня такая же загадка, как и символы-предметы.

Серебристые лучи фар разгоняли послеполуденный Сумрак. Вода волнами летела из-под колес автомобилей, проезжающих по бульвару Пико.

— Яблоко может означать опасность запретных знаний, — нарушил затянувшуюся паузу Рисковый. — Первородный грех, который он упоминает.

Этан вновь попытался приняться за семгу. С тем же успехом он мог есть резину. Пришлось отложить вилку.

— Семена знания заменил глаз, — сказал Рисковый скорее себе, чем Этану.

Стайка пешеходов промелькнула мимо окна ресторана, шли они, наклонившись вперед, борясь с декабрьским ветром, под ненадежной защитой черных зонтов, напоминая скорбящих, которые спешили к могиле.

— Может, он говорит: «Я вижу твои секреты, источник, семена твоего зла».

— Такая мысль приходила мне в голову. Но нет ощущения, что она правильная, да и не наталкивает она на какие-то полезные выводы.

— Что бы он ни хотел сказать, меня тревожит, что ты получил глаз в яблоке вслед за книгой человека, который готовил собак-поводырей для слепых.

— Если он грозится просто ослепить Манхейма, это плохо, — ответил Этан, — но, думаю, он стремится к худшему.

Еще раз просмотрев все фотографии, Рисковый вернул их Этану и вновь с жаром набросился на еду.

— Полагаю, твой человек надежно защищен.

— Он снимается во Флориде. С ним пятеро телохранителей.

— А ты — нет?

— Обычно нет. Я контролирую все операции по обеспечению его безопасности из Бел-Эра. Каждый день разговариваю со старшим дорожным воином.

— Дорожным воином?

— Это шутка Манхейма. Так он называет телохранителей, которые сопровождают его в дороге.

— Он так шутит? Я пержу забавнее, чем он говорит.

— Я никогда не утверждал, что он — король комедии.

— Когда кто-то перебросил коробку через ворота прошлой ночью, кем он оказался? Камера наблюдения его зафиксировала? Есть видеозаписи?

— Сколько хочешь. Включая и номерной знак. Этан рассказал ему о Рольфе Райнерде… впрочем, не упомянув о встречах с этим человеком, ни о реальной, ни о той, которая ему вроде бы приснилась.

— И чего ты хочешь от меня? — спросил Рисковый.

— Может, ты сможешь его прощупать?

— Прощупать? До какой степени? Ты хочешь, чтобы я ухватил его за яйца?

— Надеюсь, до этого не дойдет.

Хочешь, чтобы я посмотрел, нет ли полипов в его прямой кишке?

Я уже знаю, что досье на него у нас нет…

То есть я — не первый, к кому ты обращаешься. Этан пожал плечами.

Ты меня знаешь, я — пользователь информации, а не сейф для ее хранения. Полезно, между прочим, знать, есть ли у Райнерда официально зарегистрированное оружие.

Ты говорил с Лаурой Мунвс из отделения информационного обеспечения.

Она мне очень помогла, — признал Этан.

Тебе следовало на ней жениться.

Сообщить многого о Райнерде она не сумела.

Даже такие тупицы, как мы, видели, что вы подходите друг другу, как хлеб и масло.

Мы уже восемнадцать месяцев не встречается, отметил Этан.

А все потому, что ты не так умен, как мы. Ты просто идиот. Ладно, давай к делу. Мунвс могла бы узнать, есть у него зарегистрированное оружие или нет. Значит, от меня ты хочешь чего-то еще.

Пока Рисковый опустошал одну тарелку за другой, Этан смотрел в сумрак непогоды.

После двух зим, когда осадков выпало ниже средней нормы, эксперты предупреждали, что Калифорнию ждет долгий и грозящий многими неприятностями период засухи. И, как обычно, потоп душераздирающих историй в прессе, рассказывающих об ужасах засухи, привел к потопу реальному.

Беременный живот неба, толстый и серый, висел у самой земли, и вода лилась, дабы объявить о рождении Ниной воды.

От тебя я хочу следующее, — наконец выдавил из себя Этан, — чтобы ты взглянул на этого парня вблизи и сказал мне, что ты о нем думаешь. Как всегда, Рисковый все понял.

— Ты уже постучал в его дверь, не так ли?

— Да. Прикинулся, будто пришел к человеку, который жил в этой квартире до него.

— И он тебя напугал. Ты понял, что с ним что-то не так.

— Или ты сам все увидишь, или нет, — уклончиво ответил Этан.

— Я занимаюсь расследованием убийств. В убийстве его не подозревают. Как я это объясню?

— Я не прошу об официальном визите.

— Если я не покажу ему полицейский жетон, он меня на порог не пустит, учитывая мою внешность.

— Не получится, так не получится.

Подошла официантка, чтобы спросить, не хотят ли они заказать что-нибудь еще.

— Мне нравятся пирожные «Орешки». Принесите шесть дюжин.

— А мне нравятся мужчины с хорошим аппетитом, — кокетливо улыбнулась официантка.

— Вас, молодая леди, я смог бы съесть в один присест, — ответил ей Рисковый, после чего официантка покраснела и нервно хихикнула.

— Шесть дюжин? — переспросил Этан после ухода официантки.

— Люблю пирожные. Так где живет этот Райнерд? Этан заранее написал адрес на листке. Теперь передал Рисковому.

— Если поедешь, подготовься.

— Мне что, ехать на танке?

— Просто подготовься.

— К чему?

— Может, ни к чему, может, к любым неожиданностям. Он — парень крепкий. И у него есть пистолет.

Взгляд Рискового заскользил по лицу Этана, вызнавая его секреты, словно луч оптического сканнера по штрих-коду.

— Вроде бы ты просил проверить, числится ли за ним оружие.

— Я переговорил с соседом, — солгал Этан. — Он

сказал мне, что Райнерд — параноик, практически не расстается с пистолетом.

Пока Этан засовывал фотографии-распечатки в конверт, Рисковый не отрывал от него взгляда.

Фотографии никак не хотели укладываться в конверт. Цеплялись за него всеми углами.

— Очень уж тряский у тебя конверт, — заметил Рисковый.

Этим утром выпил слишком много кофе, — чтобы не встретиться глазами с Рисковым, Этан оглядел зал.

Человеческие голоса плыли по ресторану, отражались от стен, смешивались в бессловесный гул, которыйможно принять как за восторженный рев фэнов, встречающих своего кумира, так и за с трудом сдерживаемое недовольство толпы.

Этан понял, что он переводит взгляд с одного лица на другое, в поисках одного-единственного. Наверное, он бы не удивился, увидев за столиком утопленного в туалете Данни Уистлера, мертвого, но поглощающего ленч.

— Ты практически не прикоснулся к семге, — в голосе Рискового слышалась прямо-таки материнская забота.

— Она несвежая.

— Так чего не отослать ее на кухню.

— Мне все равно есть не хочется.

Рисковый подцепил вилкой кусок семги.

— Нормальная рыбка. — На мой вкус, несвежая.

Официантка вернулась с чеком и прозрачным пластиковым мешком с логотипом ресторана, в котором Лежали розовые коробочки с «Орешками».

Пока Этан доставал из бумажника кредитную карточку, женщина ждала, и ее мысли ясно читались на лице. Ей хотелось пофлиртовать с Рисковым, но ее пугала устрашающая внешность последнего.

Когда Этан вернул чек вместе с карточкой «Америкен экспресс», официантка поблагодарила его и взглянула на Рискового, который так нарочито облизал губы, что она убежала, как кролик, зачарованный лисой и лишь в самый последний момент прислушавшийся к голосу инстинкта самосохранения. Действительно, она разве что не предложила себя на обед.

— Спасибо за угощение, — Рисковый похлопал себя по животу. — Теперь смогу сказать, что Чен-Ман угостил меня ленчем. Думаю, эти «Орешки» будут самыми дорогими пирожными, которые я когда-либо ел.

— Это всего лишь ленч. Ты мне ничего не должен. Как я и говорил, не получится, так не получится. Райнерд — моя проблема, не твоя.

— Да, но ты меня заинтриговал. Ты флиртуешь лучше официантки.

Несмотря на мрачные мысли, Этан широко улыбнулся.

Ветер внезапно изменил направление, швырнул воду в окна.

За поливаемым, как из брандспойта, стеклом пешеходы и проезжающие автомобили начали расплываться и таять, словно в беспламенном огне Армагеддона, в холокосте серной кислоты.

— Если у него в руке будет пакет картофельных или кукурузных чипсов, что-то в этом роде, учти, в нем может оказаться и не еда.

— Это и есть его паранойя? Ты говорил, что он не расстается с оружием.

— Это то, что я слышал. Пистолет может быть в пакете из-под чипсов, в другом месте, где он может схватить его, а ты не догадаешься, что он делает.

Рисковый молча смотрел на Этана.

— Возможно, это «глок» калибра девять миллиметров, — добавил тот.

— У него есть и атомная бомба?

— Об этом не знаю.

— Наверное, держит ее в коробке из-под кукурузных хлопьев.

— Возьми с собой пригоршню «Орешков», и ты справишься с кем угодно.

— Да, конечно. Если бросить такой «Орешек», можно раскроить парню голову.

— А потом съесть орудие убийства. Официантка вернулась с кредитной карточкой и счетом. Пока Этан добавлял чаевые и расписывался, Рисковый даже не посмотрел на женщину, как будто забыл о ее существовании.

Дождь барабанил по стеклу, пронизывающий ветер что-то рисовал на нем водой.

— Похоже, там холодно, — заметил Рисковый.

Этан именно об этом и думал.

Глава 11

В дождевике и сапогах, в тех же джинсах и свитере, что и раньше, сидя за рулем серебристого «БМВ», Корки Лапута едва мог пошевелиться, словно на нем была тяжелая и сковывающая движения шуба.

Хотя рубашку он застегнул не до самого верха, злость распирала горло, и казалось, что он запихнул свою шестнадцатидюймовую шею в пятнадцатидюймовый воротник.

Ему хотелось поехать в Западный Голливуд и убить Райнерда.

Такие импульсы, естественно, следовало подавлять. Пусть он и мечтал ввергнуть общество в беззаконный хаос, из которого поднялся бы новый мир, законы, запрещающие убийство, пока еще действовали. Мало того, их нарушение каралось.

Корки был революционером, но не мучеником.

Он осознавал необходимость соблюдения баланса между радикальными действиями и терпением.

Признавал существование границ анархической ярости.

Чтобы успокоиться, съел шоколадный батончик.

Наперекор утверждениям медицины, как продажной, обуянной жадностью западной, так и претендующей на духовность восточной, очищенный сахар не прибавлял Корки энергии. Наоборот, успокаивал.

Очень старые люди, нервы которых основательно потрепало как самой жизнью, так и разочарованиями, принесенными ею, давно знали об успокаивающем эффекте избытка сахара. Чем дальше уплывала возможность реализации надежд и грез, тем большую роль в их диете играло мороженое, поглощаемое квартами, пирожные с кремом, которые покупались большими коробками, и шоколад в самых различных видах, плитки, конфеты, фигурки.

В последние годы своей жизни его мать села на иглу мороженого. Ела его на завтрак, обед и ужин. Ела большущими стаканами из вощеной бумаги, огромными пластиковыми контейнерами.

Съеденного ею мороженого с лихвой хватило бы для того, чтобы забить холестериновыми бляшками артериальную систему, протянувшуюся от Калифорнии до Луны. Какое-то время Корки думал, что родительница придумала новый способ покончить жизнь самоубийством.

Но вместо того, чтобы довести себя до обширного инфаркта, мать становилась здоровее и здоровее. У нее заметно улучшился цвет лица, ярко заблестели глаза, чего не было даже в молодости.

Галлоны и баррели «Шоколадно-мятного безумия», «Орехово-шоколадной фантазии», «Кленово-ореховой радости» и десятков других сортов мороженого, похоже, заставили пойти в обратную сторону ее биологические часы.

И он начал подозревать, что мать нашла ключ к бессмертию для уникального обмена веществ своего организма: молочный жир. Поэтому Корки ее убил.

Если бы она согласилась при жизни поделиться с ним своими деньгами, он бы позволил ей жить. Он-то жадностью не отличался.

Она же не верила ни в щедрость, ни даже в родительскую ответственность. И плевать хотела на его благополучие, на его потребности. Он даже склонялся к мысли, что со временем она просто вычеркнет его из завещания и оставит на бобах, только потому, что такое деяние доставило бы ей удовольствие.

В свое время мать была университетским профессором экономики и специализировалась на экономических моделях Маркса и факультетских интригах.

Она свято верила в праведность зависти и силу ненависти. Когда время доказало ее неправоту, она не отказалась от постулатов своей веры, но заменила их мороженым.

Корки не испытывал ненависти к матери. Он ни к кому не испытывал ненависти.

И никому не завидовал.

Убедившись, что эти боги подвели мать, он отверг их обоих. Не хотел коротать старость без душевного покоя, зато с любимым сортом кокосового мороженого.

Четырьмя годами раньше он нанес ей тайный визит с намерением быстро и милосердно удушить подушкой во сне, но вместо этого забил до смерти каминной кочергой, словно начала историю Энн Тайлер в своем ироничном стиле, а заканчивал Норман Майлер с его неистовостью.

Пусть и не спланированное заранее, использование кочерги оказало на Корки самое благотворное воздействие. И не то чтобы он получал удовольствие от насилия. Отнюдь.

В решении убить мать было столько же эмоций, что и в решении купить акции той или иной корпорации из числа голубых фишек, а само убийство он исполнил с хладнокровной эффективностью, столь необходимой для игры на фондовом рынке.

Будучи экономистом, мать, безусловно, его бы поняла.

Он обеспечил себе железное алиби. И получил полагающееся по завещанию. Жизнь продолжалась. Во всяком случае, для него.

И теперь, доев шоколадный батончик, он заметно успокоился, спасибо сахару и шоколаду.

Он по-прежнему хотел убить Райнерда, но неблагоразумное импульсивное желание сделать это незамедлительно ушло. Теперь он понимал, что убийство необходимо тщательно спланировать.

И на этот раз, составив план, он намеревался скрупулезно ему следовать. Знал, подушка не станет кочергой.

Заметив, что вода с желтого дождевика натекла на сиденье, он вздохнул, но оставил все, как есть. Убежденных анархистов вода на обивке сидений не волнует.

И потом, ему хватало забот с Райнердом. По возрасту и внешне давно став мужчиной, в душе Рольф оставался подростком, вот и на этот раз не смог устоять перед искушением лично привезти шестую коробку. Искал острых ощущений.

Этот болван думал, что камер наблюдения по периметру поместья не существует, если он не может их заметить.

«А планет Солнечной системы не существует потому, что мы не видим их на небе?» — спросил его Корки.

И когда Этан Трумэн, глава службы безопасности Манхейма, позвонил в дверь, Райнерд обалдел от неожиданности. И по собственному признанию, повел себя подозрительно.

Сминая обертку от шоколадного батончика и засовывая ее в мешок для мусора, Корки сожалел, что не может вот так же легко отделаться от Райнерда.

Внезапно дождь полил сильнее. Водяные потоки принялись сшибать желуди с дуба, под которым припарковался Корки. Они забарабанили по крыше, наверняка оставляя следы на краске, отскакивали от лобовою стекла, не в силах его разбить.

Он понял, что не может и дальше сидеть здесь, планируя избавление от Райнерда, под обстрелом желудей. Более того, могла обломиться и ветвь весом в добрую тысячу фунтов, освободив его от всех тревог. Он мог продолжать реализовывать намеченное на день и параллельно строить планы убийства.

Корки проехал несколько миль до популярного у местного населения торгового центра и припарковался в подземном гараже.

Вышел из «БМВ», снял дождевик и шляпу из клеенки, бросил на пол у заднего сиденья. Надел твидовый пиджак спортивного покроя, который идеально сочетался с джинсами и свитером.

Из подземелья лифт вознес его на самый верхний из этажей, занятых магазинами, ресторанами, центрами развлечений. Туда, где находился зал игровых автоматов.

По случаю каникул, вокруг них толпились школьники. В основном не старше четырнадцати лет.

Машины пикали, звенели, пищали, свистели, трещали, гремели, визжали, кричали, ревели, как форсированные двигатели, из них доносилась варварская музыка, вопли жертв, они мигали, вспыхивали, переливались всеми возможными цветами, радостно заглатывая четвертаки и доллары.

Неспешно прогуливаясь между автоматами, Корки раздавал подросткам наркотики.

В каждом из маленьких пластиковых пакетиков лежало по восемь таблеток «экстази». Под наклейкой с надписями: «БЕСПЛАТНЫЕ X» и «ПРОСТО ПОМНИ, КТО ТВОЙ ДРУГ».

Он прикидывался продавцом наркотиков, расширяющим свой бизнес. На самом же деле никогда больше не собирался встречаться с этими паршивцами.

Некоторые подростки брали пакетики, думая, что это круто.

Другие не выказывали интереса. Из тех, кто отказывался, ни один не сделал попытки заложить его: никому не нравится быть доносчиком.

Несколько раз Корки просто совал пакетик в карман куртки подростка, без его ведома. Пусть найдет подарок позже.

Некоторые закинулись бы таблеткой. Другие выкинули бы или отдали кому-то из приятелей. Но в результате он отравил бы еще несколько мозгов.

По правде говоря, превращение детей в наркоманов и его намерения не входило. Иначе он раздавал бы героин или даже крэк.

Научные исследования «экстази» показали, что даже после приема единичной дозы последствия ощущаются и через пять лет. А при регулярном приеме постоянные изменения в мозгу гарантированы.

Некоторые онкологи и невропатологи предполагали, что в грядущие десятилетия из-за широкого распространения «экстази» значительно возрастет процент злокачественных опухолей мозга, а у сотен тысяч, если не v миллионов граждан снизятся умственные способности.

Подарки из восьми таблеток не приводили к мгновенному крушению цивилизации. Корки работал на перспективу, рассчитывая на долговременный эффект.

Он никогда не брал с собой более пятнадцати пакетиков, а начав их раздавать, проделывал все быстро. Слишком умный, чтобы попасться на такой мелочевке, он покинул зал игровых автоматов через три минуты после того, как туда вошел.

Поскольку ему не приходилось притормаживать, чтобы получить деньги за товар, сотрудники игрового зала не успевали обратить на него внимания. А выйдя за порог, он превратился в обыкновенного посетителя торгового центра: в карманах не было ничего инкриминирующего.

В кофейне «Старбакс» он заказал большую чашку кофе с молоком и мелкими глотками пил его, сидя за столиком и наблюдая парад человечества во всей его абсурдности.

Допив кофе, он пошел в универмаг. Ему требовались носки.

Глава 12

Восемь деревьев, растущие рощицей, с искривленными, сучковатыми стволами, переплетясь ветвями, покачивали серо-зелеными кронами под мокрым ветром, нисколько не боясь дождя, даже радуясь ему. Бесплодные в это время года, они сбрасывали на мощеную пешеходную дорожку не оливки, а только листья.

В листве виднелись рождественские гирлянды. Сейчас погашенные, они ждали наступления темноты, чтобы ярко вспыхнуть и светить всю ночь.

Пятиэтажный кондоминиум «Уэствуд» находился менее чем в квартале от Уилширского бульвара, не такой роскошный, как некоторые его соседи, и недостаточно большой, чтобы нанимать швейцара. Однако стоимость квартиры в этом кондоминиуме заставила бы поперхнуться и шпагоглотателя.

Этан прошагал по листьям мира, под еще не зажженными рождественскими огнями и вошел в вестибюль с мраморными полом и стенами. Воспользовавшись ключом, открыл дверь и переступил порог.

За дверью вестибюль переходил в маленький и уютный холл, с ковром на полу, двумя удобными креслами в стиле арт-деко и лампой на столе со стеклянным красно-желто-зеленым абажуром.

Лестнице, которой в основном пользовались жильцы пятиэтажного дома, Этан предпочел тихоходный лифт. Данни Уистлер жил… раньше жил… на пятом этаже.

На каждом из первых четырех этажей было по четыре квартиры, на пятом, самом высоком, — только две, пентхаузы.

Слабый, неприятный запах остался в кабине после предыдущего пассажира. Сложный и гонкий, этот запах что-то ему напоминал, но Этану никак не удавалось идентифицировать его.

На уровне второго этажа у Этана возникло ощущение, что кабина стала меньше в сравнении с предыдущим визитом в этот дом. Крыша просто нависала над головой.

На третьем этаже он понял, что дыхание у него учащенное, словно после быстрой прогулки. Воздух стал разреженным, ему явно не хватало кислорода.

На четвертом отпали всякие сомнения в том, что

мотор лифта барахлит, а тросы, поднимающие кабину, натужно трещат, готовые лопнуть в любой момент.

Этот треск, эти щелчки и поскрипывания говорили о том, что до пятого этажа сегодня ему не доехать.

Воздух становился все разреженнее, стены сближались, потолок опускался, мотор сдавал.

Двери, конечно же, не откроются. Канал связи с лифтером поврежден. Его сотовый работать не будет.

А если случится землетрясение, шахта сложится, превратив кабину в гроб.

У самого пятого этажа Этан понял, что все это — симптомы клаустрофобии, которой он раньше не страдал,и проявились они лишь для того, чтобы скрыть другой страх, который он, будучи человеком здравомыслящим, не хотел признавать.

Какая-то часть Этана ожидала, что на пятом этаже ею встретит Рольф Райнерд.

Как Райнерд мог узнать о существовании Данни или о том, где жил Данни, как мог догадаться, что Этан собирается приехать сюда… логичного ответа на эти вопросы не было, да, наверное, и быть не могло.

Тем не менее Этан шагнул к боковой стене кабины, Чтобыне подставляться всем телом под пули, и сам достал пистолет.

Двери кабины открылись в достаточно большой, десятьна двенадцать футов, холл, с выкрашенными в теплый, медовый цвет стенами. Само собой, никто в холле его не ждал.

Этан не стал убирать пистолет в кобуру. В квартиры вели одинаковые двери, он прямиком направился к жилищу Уистлера.

Ключом, полученным от адвоката Данни, открыл замок, распахнул дверь, осторожно вошел.

Увидел, что охранная сигнализация отключена. Побывав здесь в прошлый раз, восемью днями раньше, Этан, уходя, включил сигнализацию.

Домоправительница, миссис Эрнандес, за этот промежуток побывала в квартире. До того, как Данни попал в больницу, она появлялась тут трижды в неделю, но теперь только по средам.

С одной стороны, миссис Эрнандес могла забыть подключить сигнализацию, когда уходила на прошлой неделе. С другой, при всей очевидности такого объяснения, Этан в него не верил. Хуанита Эрнандес была женщиной ответственной, всегда и все делала, как положено.

У порога Этан остановился, прислушался. Дверь за его спиной оставалась открытой.

Дождь барабанил по крыше, отдаленно напоминая тяжелую поступь легионов, направляющихся на войну в далекое царство.

Но его напрягшийся слух вознаградила только полная тишина. Может, инстинкт предупредил его, может, воображение обмануло, но он чувствовал, что это не пустая тишина, что в ней свернулась кольцом, изготовившись к смертоносному прыжку, кобра, гремучая змея, а может, и черная мамба.

Поскольку он не хотел привлекать внимание соседей и облегчать выход из квартиры кому-либо, кроме себя, дверь он закрыл. Запер на замок.

Благодаря рэкету, благодаря наркотикам, благодаря контролю над проститутками, благодаря… список преступных деяний можно продолжать и продолжать, Дункан Уистлер разбогател. У бандитов частенько водятся большие деньги, но редко кто сохраняет и приумножает их или остается на свободе, чтобы потратить. Данни хватило ума, чтобы избегать ареста, отмывать свои деньги и платить налоги.

И результате, жил он в огромной квартире, с двумя соединенными друг с другом коридорами и множеством комнат, которые, казалось, переходили одна в другую, замыкаясь в кольцо.

Будь Этан на службе и окажись в незнакомой квартире, где его мог поджидать преступник, он держал бы Пистолет обеими руками, с правым указательным пальцем на спусковом крючке. А мимо дверей проскакивал бы быстро и пригнувшись.

Теперь же он продвигался вперед с пистолетом в Привой руке, направив ствол в потолок. Шел осторожно, но не принимая всех мер безопасности, которым учили в полицейской академии.

Не прижимался спиной к стене, не избегал поворачиваться спиной к открытому дверному проему, при Перемещении не бросал короткие взгляды направо — налево, не старался двигаться на полусогнутых ногах, чтобы и любой момент сгруппироваться и открыть стрельбу. Если бы он все это делал, ему пришлось бы признать: он боится мертвеца.

Но это была правда. Он боялся, пусть в этом не хотелось признаваться даже самому себе.

Приступ клаустрофобии в кабине лифта, ожидание встречи с Рольфом Райнердом в холле пятого этажа были попытками отвлечься от настоящего страха, противоречащей всем законам логики убежденности в том, что Данни поднялся с каталки в морге и непонятно зачем отравился домой.

Этан не верил, что мертвецы могут ходить.

Сильно сомневался, что Данни, живой или мертвый, может причинить ему вред.

Тревожило другое: возможность того, что Данни Уистлер, если он действительно покинул больничную теплицу по собственной воле, был Данни только по имени. Он, чуть не утонув, провел три месяца в коме, и в его мозгу могли произойти необратимые изменения, Которые сделали бы его опасным.

И хотя в Данни было не только плохое, но и хорошее, во всяком случае, он признавал, что Ханна напрочь лишена пороков, его отличала крайняя безжалостность, и он не стеснялся применить силу. В преступном мире успеха добиваются не безупречными манерами и обаятельной улыбкой.

Он мог разбивать головы, когда понимал, что без этого не обойтись. Но иногда разбивал, если в этом и не было особой необходимости.

И если от Данни осталась темная половина, Этан предпочел бы не встречаться с ним. За долгие годы их отношения не раз и не два кардинально менялись, и не стоило исключать еще одного грядущего поворота.

В просторной гостиной стояли современные диваны и кресла с обивкой цвета соломы. А мебель — столы, стулья, комоды, буфеты, декоративные предметы — была китайским антиквариатом. То ли Данни нашел лампу с джинном и пожелал себе утонченный художественный вкус, то ли нанял очень дорогого дизайнера по интерьерам.

Из окон, высоко вознесенных над оливковыми деревьями, открывался вид на дома на противоположной стороне улицы и на небо, напоминавшее пропитанные водой угли и золу огромного, давно погасшего кострища.

Издалека донесся автомобильный гудок, перекрывший ровное урчание транспортного потока на Уилширском бульваре.

Дождь легонько постукивал по окнам: клик-клик-клик.

Но все эти звуки доносились снаружи. В гостиной стояла тишина. Слышалось только его дыхание. Да бухающие удары сердца.

Этан вошел в кабинет в поисках источника неяркого света.

На резном столике стояла бронзовая лампа с абажуром из алебастра. Нежно-желтый свет отражался многоцветьем от перламутровых вставок.

Ранее на столе в рамочке стояла фотография Ханны. Теперь она исчезла.

Этан вспомнил собственное удивление, когда увидел эту фотографию в свое первое посещение квартиры, одиннадцать недель тому назад, после того, как получил право вести все дела Данни.

Удивление соседствовало с испугом. Пусть Ханна уже пять лет как умерла, присутствие фотографии показалось ему актом эмоциональной агрессии, оскорблением ее памяти. Не могла она быть объектом любви, а когда-то и объектом желания, для человека, посвятившего жизнь преступлениям и насилию.

Этан фотографию не тронул. Да, закон позволял ему по своему усмотрению распоряжаться всей собственностью Данни, но он чувствовал, что на эту фотографию в красивой серебряной рамке его юрисдикция не распространяется. Он не может ни взять ее себе, ни уничтожить.

В больнице, в ночь смерти Ханны, а потом на похоронах, Этан и Данни заговорили друг с другом после двенадцати лет разлуки. Однако общее горе их не сблизило. За последние три года они не перекинулись ни словом.

На третью годовщину смерти Ханны Данни позвонил ему, чтобы сказать, что за последние тридцать шесть месяцев он долго думал о ее безвременной кончине в тридцать два года. И в результате ее уход, осознание, что в этом мире ему с ней уже никогда не встретиться, подействовали на него, изменили раз и навсегда.

Данни заявил, что отныне будет жить в рамках закона, полностью отойдет от криминала. Этан ему не поверил, но пожелал удачи. Более они не разговаривали.

Позднее ему стало известно через третьих лиц, что Данни ушел из активной жизни, больше не видится с Прежними друзьями и деловыми партнерами, превратился в отшельника, общается только с книгами.

Слухи эти не произвели на Этана особого впечатления. Он не сомневался, что рано или поздно Данни Уистлер возьмется за старое, собственно, и не верил, что его давний друг обрубил все свои связи с преступным миром.

Потом он узнал, что Данни вернулся в лоно церкви, каждую неделю ходит к мессе и держится со смирением, ранее ему совершенно несвойственным.

Правдой то было или нет, оставался один непреложный факт: Данни сохранил состояние, нажитое вымогательством, грабежами, торговлей наркотиками… Живя в роскоши, оплаченной такими грязными деньгами, любой искренне раскаявшийся человек испытывал бы столь сокрушающее чувство вины, что не мог не отдать неправедно нажитые богатства нуждающимся в помощи.

Из кабинета забрали не только фотографию Ханны. Исчезло и ощущение, что здесь жил и работал книгочей.

В углу лежали несколько десятков томов в кожаном переплете. Их сняли с двух полок книжных стеллажей, занимавших всю стену.

Сняли и одну полку, казалось бы, намертво заделанную в стойки. А часть задней стенки сдвинули в сторону, открыв стенной сейф.

Распахнув до отказа круглую, в двенадцать дюймов диаметром, полуоткрытую дверцу, Этан заглянул внутрь. Увидел пустоту.

Он не знал, что в кабинете есть сейф. Логика подсказывала, что о его существовании знали только Данни и установщик сейфа.

Человек с поврежденным мозгом одевается. Находит дорогу домой. Вспоминает комбинацию, открывающую сейфовый замок.

Или… мертвец приходит домой. Решив поразвлечься, берет с собой карманные деньги.

В таком контексте Этан не видел особых различий между Данни — мертвецом и Данни с серьезными нарушениями мозговой деятельности.

Глава 13

Шум стоял невероятный: перестук колес двух поездов, пронзительные свистки локомотивов, крики нацистов в деревнях, пальба американцев, атакующих холмы, везде трупы солдат, злобные офицеры СС в черной форме, загоняющие евреев в вагоны для скота третьего поезда, стоящего на станции, другие эсэсовцы, расстреливающие католиков и сбрасывающие тела в ров, вырытый в сосновом лесу.

Редко кто знал, что нацисты убили не только евреев, но и миллионы христиан. Большая часть верхушки нацистской партии была язычниками, поклонялась мифическим богам древней Саксонии, жаждала крови и власти.

Редко кто это знал, но Фрик входил в их число. Ему нравилось знать неизвестное другим. Исторические факты. Тайны. Загадки алхимии. Научные курьезы.

К примеру, как заставить ходить электрические часы с помощью картофелины. Для этого требовался медный штифт, цинковый гвоздь и провод. Часы, работающие от картофелины, казались абсурдом, но время-то показывали.

Или усеченная пирамида на долларовой купюре. Она представляла собой недостроенный храм Соломона. А глаз, плавающий над пирамидой, символизировал Великого Архитектора Вселенной.

Или кто построил первый лифт. Используя в качестве приводной силы людей, лошадей и, наконец, воду, римский архитектор Витрувий сконструировал первые лифты лет за пятьдесят до рождества Христова.

Фрик знал.

Но множество всяких и разных известных ему фактов не приносило никакой пользы в повседневной жизни. Со всеми этими знаниями он оставался для своего возраста худышкой-недомерком, с тощей шеей и огромными зелеными глазами матери. И если у матери глаза эти были одним из главных достоинств, то его превращали в нечто среднее между совой и инопланетянином. Но ему нравилось знать все эти факты, пусть они и не могли вытащить его из трясины Фрикдома[14].

Владея экзотическими познаниями, неведомыми большинству людей, Фрик чувствовал себя чародеем. Или по меньшей мере учеником чародея.

Если не считать мистера Юнгерса, который приходил в поместье дважды в месяц, чтобы почистить и подремонтировать большую коллекцию современных и антикварных электрических поездов, только Фрик знал практически все о железнодорожной комнате и работе собранных в ней моделей.

Поезда принадлежали всемирно известной кинозвезде, Ченнингу Манхейму, который был его отцом. В закрытом для посторонних личном мире Фрика кинозвезду знали как Призрачного отца, поскольку обычно присутствовал он здесь только душой.

Призрачный отец мало что мог сказать о функционировании железнодорожной комнаты. На деньги, потраченные на приобретение коллекции, он мог бы купить целую страну Тувалу, но в поезда играл редко.

Большинство людей слыхом не слыхивали о государстве Тувалу. Оно раскинулось на девяти островах в южной части Тихого океана, население составляло десять тысяч человек, основными экспортными продуктами являлись копра и кокосовые орехи[15].

Большинство людей понятия не имело, что такое копра[16]. Фрик — тоже. Он намеревался заглянуть в словарь с тех самых пор, когда узнал о существовании Тувалу.

Железнодорожная комната находилась в верхнем из двух подземных уровней, примыкала к гаражу. Длиной в шестьдесят восемь и шириной в сорок шесть футов, общей площадью она превосходила дом средних размеров.

Отсутствие окон позволяло полностью отсечь внешний мир. Здесь царила железнодорожная фантазия.

Вдоль двух коротких стен от пола до потолка стояли стеллажи, на которых и размещалась вся коллекция, за исключением моделей, которые использовались в данный момент.

На длинных стенах висели знаменитые картины поездов. На одной локомотив, ярко светя прожектором, вырывался из густого тумана. На другой катил по залитым лунным светом прериям. Самые разные поезда мчались сквозь леса, пересекали реки, поднимались в горы под дождем, снегом, в тумане, темной ночью, клубы дыма вырывались из трубы, искры летели из-под колес.

А середину этой большущей комнаты занимал маститый стол с множеством ножек. На нем соорудили искусственный ландшафт с зелеными холмами, полями, лесами, долинами, ущельями, реками, озерами. Семь миниатюрных городков (счет крохотным жилым домам, школам, больницам, магазинам шел на сотни) соединялись как железными, так и асфальтированными дорогами. Модель включала восемнадцать мостов, девять тоннелей. Плюс множество разнообразных повороти железной дороги, прямые участки, спуски, подъемы. Рельс и шпал на модели было больше, чем кокосом и Тувалу.

Удивительная конструкция занимала площадь пятьдесят на тридцать два фута, и человек мог или ходить вокруг, или, открыв калитку, войти внутрь, совершить небольшую экскурсию, на какое-то время стать Гулливером в стране лилипутов.

Фрику нравилось чувствовать себя Гулливером.

С его легкой руки на площадке появились армии игрушечных солдатиков, и теперь он одновременно играл и в поезда, и в войну. Учитывая, что солдатиков у него было сколько душе угодно, игра получалась интересной.

Телефонные аппараты стояли и у массивного стола, и у двери. Когда заиграла его личная мелодия, Фрик удивился. Ему звонили редко.

Поместье обслуживали двадцать четыре линии. Две относились к системе безопасности, по одной шел постоянный мониторинг систем обогрева и кондиционирования. Две служили для получения и отправления фиксов, еще две связывали поместье с Интернетом.

Шестнадцатью из семнадцати оставшихся пользовались члены семьи и обслуживающий персонал. Линия 24 имела особое предназначение.

Отец Фрика использовал четыре линии, поскольку Весь мир, а однажды даже президент Соединенных Штатов, хотел с ним поговорить. Ченнингу (или Чену, Ченни, а как-то даже Чи-Чи, так называла его одна влюбленная актриса) звонили, даже когда его не было в поместье.

Миссис Макби также имела четыре линии, пусть но и не означало, как иногда шутил Призрачный отец, что миссис Макби начала думать, будто по важности она уже сравнялась со своим боссом.

Ха-ха-ха.

Одна линия обслуживала квартиру мистера и миссис Макби. Остальные три являлись служебными.

В обычные дни домоправительнице они и не требовались. Но вот когда миссис Макби планировала и готовила прием четырех или пяти сотен голливудских кретинов, этих линий еще и не хватало, чтобы решить все вопросы с компаниями, поставляющими продукты и занимающимися обслуживанием гостей, цветочниками, многочисленными агентами и представителями приглашенных, которых следовало заранее оповестить о приближении незабываемого события.

Фрик не раз задумывался над тем, а стоит ли затрачивать на все это столько средств и усилий.

К концу приема половина гостей отбывали настолько пьяными или накачанными наркотиками, что утром уже не могли вспомнить, где провели вечер.

С тем же успехом можно было бы посадить их на пластиковые стулья, сунуть в одну руку пакет с бургерами, а рядом поставить бадью вина, чтобы они могли, как обычно, напиться до беспамятства. А потом их бы отправили домой, а утром, тоже как обычно, они бы проснулись, не соображая, где побывали и чем их там угощали.

Мистер Трумэн, возглавляя службу безопасности, имел в своей квартире два телефона, личный и служебный.

Из шестерых горничных только две жили в поместье и делили одну телефонную линию с шофером.

Свой телефон был у садовника, а совершенно жуткий шеф-повар, мистер Хэчетт, и веселый повар, мистер Баптист, имели одну линию на двоих.

Личный секретарь Призрачного отца, мисс Хепплуайт, пользовалась двумя линиями.

Фредди Найлендер, знаменитая супермодель, известная во Фриксильвании как Номинальная мать, имела в поместье собственный телефон, хотя развелась с Призрачным отцом чуть ли не десять лет тому назад, и за это время не оставалась на ночь и десяти раз.

Призрачный отец как-то сказал Фредди, что время от времени звонит ей, чтобы услышать, что наконец-то она решила вернуться к нему и теперь навсегда останется дома.

Ха-ха-ха. Ха-ха-ха.

Фрик получил свою личную телефонную линию в шесть лет. Никому не звонил, за исключением одного раза, когда, воспользовавшись контактами отца, достал отсутствующий в телефонных справочниках домашний номер мистера Майка Майерса, актера, который озвучивал главного героя мультфильма «Шрек», чтобы сказать ему, что Шрек абсолютно, и сомнений тут быть не могло, абсолютно потрясающий.

Мистер Майерс поговорил с ним очень тепло, и голосом Шрека, и многими другими голосами, заставив смеяться до боли в животе. Эти боли, вызванные перенапряжением мышц брюшины, обусловило не только умение мистера Майерса смешить людей. Просто в последнее время Фрику не удавалось тренировать эту группу мышц, как хотелось бы.

Отец Фрика, который свято верил в существование паранормальных явлений, оставил последнюю линию для звонков мертвых. И тому был повод.

И вот теперь, впервые за восемь дней после последнего звонка Призрачного отца, Фрик услышал характерную мелодию, зазвучавшую в телефонах железнодорожной комнаты.

Своя мелодия была у каждого из тех, кому в поместье полагалась телефонная линия. Телефоны Призрачного отца издавали простенькое брррррр. Телефоны миссис Макби звенели, как колокольчики. У мистера Трумэна — наигрывали первые девять нот саундтрека древнего полицейского телевизионного сериала «Драгнет»[17]. Мистер Трумэн, как и Фрик, находил сие глупостью, но терпел.

Всего телефонная станция, обслуживающая поместье, могла воспроизводить двенадцать мелодий. Восемь — стандартных, четыре, вроде «Драгнета», по желанию заказчика.

Фрик оставил себе самую тупую из стандартных мелодий, которую производитель охарактеризовал как «веселый, радующий ребенка звук, наиболее подходящий для комнаты, где спит новорожденный, или для спален младших детей». Ответа на вопрос, почему младенцы в колыбельках или малыши, которые только учились ходить, должны иметь собственные телефоны, у Фрика так и не нашлось.

Чтобы они могли связаться с магазином детских игрушек и заказывать резиновые кольца со вкусом лобстера для режущихся зубов? Или чтобы позвонить матери и сказать: «Эй, я тут навалил в подгузник, и мне совершенно не нравится лежать в говне. Глупость.

«Ооодилии-ооодилии-оо», — тренькали телефоны в железнодорожной комнате.

Фрик ненавидел этот звук. Ненавидел еще в шесть лет, а теперь ненависть эта только усилилась. "Ооодилии-ооодилии-оо".

Этот звук могла издавать какая-нибудь пушистая, кругленькая, розовая зверушка, полумедведь, полусобака, в идиотском видеошоу для дошкольников, которые думали, что такие глупые передачи, как «Телепузики» — вершина юмора и совершенства.

Униженный этим звуком, пусть и в железнодорожной комнате никого, кроме него, не было, Фрик повернул два тумблера, отключив подачу электричества к поездам, и снял трубку после четвертого звонка.

— Ресторан «У Боба» на Тараканьей ферме, — ответил он. — Сегодняшнее блюдо дня — сальмонелла на гренке с шинкованной капустой всего за бакс.

— Привет, Эльфрик, — ответил мужской голос.

Фрик то ожидал услышать голос отца. Если бы услышал голос Номинальной матери, то у него точно бы остановилось сердце, и он, уже бездыханный, повалился бы на пульт управления железной дорогой.

Все работники поместья, за исключением, возможно, мистера Хэчетта, скорбели бы о нем. Глубоко, искренне сожалели о его безвременной кончине. Глубоко-глубоко, искренне-искренне. Примерно сорок минут. А потом занялись бы делами, занялись бы подготовкой поминок, на которые получили бы приглашение согни знаменитых или почти знаменитых голливудских пьяниц, наркоманов и жополизов, жаждущих Приложиться губами к золотой заднице Призрачного отца.

Кто вы? — спросил Фрик.

Наслаждаешься игрой в поезда, Фрик? Фрик никогда не слышал этого голоса. Определенно, с ним разговаривал не работник поместья. Следовательно, незнакомец.

Большинство тех, кто работал в поместье, не знали, что Фрик в железнодорожной комнате, а посторонний человек вообще не мог об этом знать.

Откуда вы знаете насчет поездов?

О, я знаю многое из того, что неизвестно другим людям. Так же, как ты, Фрик. Так же, как ты.

Волосы на загривке Фрика встали дыбом, превратились в лес пик.

Кто вы?

Ты меня не знаешь. Когда твой отец возвращается из Флориды?

Если вы так много знаете, может, сами скажете мне?

— Двадцать четвертого декабря. Вскоре после полудня. В канун Рождества, — ответил незнакомец.

Этим он Фрика не удивил. Миллионы людей знали о нынешнем местопребывании его старика и планах Последнего. Всего лишь неделю тому назад Призрачный отец выступил в «Энтетейнмент тунайт»[18], рассказал о фильме, в котором снимается, и о своих планах пронести рождественские каникулы дома. Фрик, я бы хотел стать твоим другом.

— Вы что, извращенец?

Фрик слышал об извращенцах. Черт, скорее всего, встречался с сотнями извращенцев. Он не знал, что они могли сделать с ребенком, не знал, что им нравится делать больше всего, но знал, что они существуют, с их коллекциями заспиртованных детских глаз, с ожерельями из костей своих жертв.

— У меня нет ни малейшего желания причинить тебе вред, — ответил незнакомец. Ничего другого извращенец сказать и не мог. — Совсем наоборот. Я хочу помочь тебе, Фрик.

— Помочь в чем?

— Выжить.

— Как вас зовут?

— У меня нет имени.

— Оно есть у всех, пусть даже это имя — Годзилла.

— У меня его нет. Я — единственный среди множества, без имени. Надвигается беда, юный Фрик, и тебе нужно подготовиться к ее приходу.

— Какая беда?

— Ты знаешь место в доме, где ты можешь спрятаться, чтобы тебя никто не нашел? — спросил незнакомец.

— Странный вопрос.

— Тебе понадобится место, где ты сможешь так спрятаться, чтобы тебя никто не нашел. Никому не известное, очень секретное убежище.

— Спрятаться от кого?

— Этого я тебе сказать не могу. Давай назовем его Чудовищем-в-Желтом. Но убежище тебе понадобится скоро.

Фрик знал, что он должен положить трубку, что это опасно — продолжать разговор с таким психом. Скорее всего, он имел дело с извращенцем, которому каким-то образом посчастливилось раздобыть его телефон, и скоро тот начнет обращаться к нему с неприличными предложениями. Но этот парень на другом конце провода мог оказаться и колдуном, чары которого действовали на расстоянии, или даже злым психиатром, который мог загипнотизировать его по телефону и заставить грабить винные магазины и приносить ему деньги, при этом кудахча, как курица.

Осознавая все эти и многие другие риски, Фрик тем не менее оставался на линии. Никогда раньше он не вел столь интересного телефонного разговора.

На случай, если человек без имени может оказаться

тем самым Чудовищем-в-Желтом, от которого ему придется прятаться, Фрик сказал: «Между прочим, у меня есть телохранители, а у них автоматы».

— Это неправда, Эльфрик. Ложь не принесет тебе ничего, кроме горя. Да, поместье охраняется, но охрана не поможет, когда придет час испытаний, когда появится Чудовище-в-Желтом.

— Это правда, — стоял на своем Фрик. — Мои телохранители — бывшие коммандос отряда «Дельта», а один из них до этого был мистером Вселенная. Они любого скрутят в бараний рог. Незнакомец не отреагировал.

— Эй? — спросил Фрик через пару секунд. — Вы здесь?

Мужчина заговорил шепотом:

— Похоже, ко мне гость, Фрик. Позвоню позже. — Шепот стал еще тише. Фрику пришлось напрячь слух, чтобы разобрать слона. — А пока начни искать это глубокое и секретное убежище. Времени у тебя немного.

— Подождите, — вскинулся Фрик, но связь оборвалась.

Глава 14

С пистолетом в руке, направив ствол к потолку, Этан проходил комнату за комнатой необъятной квартиры Данни Уистлера, пока не добрался до спальни.

На прикроватном столике горела лампа. В изголовье большой кровати Этан увидел декоративные подушки в наволочках из расшитого шелка, аккуратно разложенные домоправительницей.

Лежала на кровати и торопливо сброшенная мужская одежда. Мятая, в пятнах, еще влажная от дождя. Брюки, рубашка, носки, нижнее белье.

В углу валялась пара туфель.

Этан не знал, в чем ушел Данни из больницы Госпожи Ангелов. Но мог бы поставить последний цент, что именно эта одежда и валялась сейчас на кровати.

Подойдя к ней, почувствовал тот самый неприятный запах, который уловил еще в лифте. Теперь с легкостью распознал некоторые составляющие этого запаха: мужской пот, какая-то едкая мазь на основе сульфата, моча. Запах болезни, идущий от тех, кто прикован к постели и для кого водные процедуры заключаются в протирании тела влажной губкой.

Этан понял, что фоновый шум, шипение, источником которого он полагал дождь, на самом деле доносится из примыкающей к спальне ванной: там текла вода.

В щель между косяком и приоткрытой дверью проникал не только шум, но свет и пар: там горела лампа и лилась горячая вода.

Этан полностью распахнул дверь.

Увидел золотистый мрамор пола и стен, черный гранитный столик с двумя раковинами из черной керамики и золотыми кранами.

Вдоль столика тянулось большое зеркало, помутневшее от конденсата, в котором едва отражался его бесформенный силуэт.

В воздухе клубился пар.

К ванной примыкала туалетная кабинка. За открытой дверью виднелся унитаз. В кабинке никого не было.

Данни чуть не утонул в этом самом унитазе.

Соседи с четвертого этажа услышали, как он боролся за жизнь, кричал, звал на помощь.

Полиция прибыла быстро и поймала обратившихся в бегство убийц. Данни нашли рядом с унитазом. Он лежал на боку, в полубессознательном состоянии, выхаркивал воду.

К тому времени, как подъехала машина «Скорой помощи», впал в кому.

Нападавшие, они заявились то ли за деньгами, то ли чтобы отомстить, то ли и за тем, и за другим, в последнее время не имели с Данни никаких дел. Они отсидели по шесть лет, только-только освободились и пришли, чтобы решить какой-то давнишний вопрос.

Данни, возможно, и надеялся, что полностью и окончательно порвал с криминальным прошлым, но в тот день ему пришлось расплачиваться за старые грехи.

Теперь на полу ванной лежали два смятых, влажных черных полотенца. Два сухих остались висеть на вешалке.

Душевая находилась в дальнем правом углу от двери. Даже с такого расстояния из-за пара и матовых стенок душевой Этан не мог разглядеть, есть ли кто внутри.

Приближаясь к кабинке, Этан попытался представить себе, какого Данни Уистлера он ожидал увидеть. С болезненно бледной, местами серой кожей, которая неспособна порозоветь от горячей воды. Сероглазого, с покрасневшими от кровоизлияний белками.

По-прежнему с пистолетом в правой руке, левой он ухватился за ручку дверцы душевой кабинки и, после короткой заминки, открыл.

Никого. Вода падала на мраморный пол и стекала в сливное отверстие.

Всунувшись в кабинку, он добрался до крана и выключил воду.

Внезапно установившейся тишиной он столь же явно объявил о своем присутствии в квартире, как если бы громко позвал Данни.

Нервно повернулся к двери в спальню, словно ожидая некой реакции, но не зная, какой она будет.

Даже с выключенной водой пар по-прежнему продолжал выходить из душевой, клубясь над стеклянной дверью и вокруг Этана.

Несмотря на пропитанный влагой воздух, во рту у него пересохло. Прижатые друг к другу, язык и небо с неохотой разлепились, как две половинки «велкро»[19].

Когда Этан направился к двери ванной, его внимание вновь привлекло движение собственного смутного и бесформенного отражения на затуманенном зеркале над раковинами.

И тут же, увидев невероятное, он остановился, как вкопанный.

В зеркале, под пленкой конденсата отражалось что-то бледное, такое же размытое, как и отражение Этана, но тем не менее узнаваемое: фигура то ли мужчины, то ни женщины.

Но Этан был один. Быстро оглядевшись, он не заметил ни какого-либо предмета, ни архитектурной формы, которые затуманенное зеркало могло бы выдать за призрачную человеческую фигуру.

Этан закрыл глаза. Открыл. Призрачная фигура в зеркале никуда не делась.

Слышать он мог только биение своего сердца, которое стучало все быстрее и быстрее, соревнуясь в скорости с отбойным молотком, гоня и гоня в мозг кровь, чтобы очистить его от видений, которые не объяснялись законами логики.

Конечно же, его воображение по-своему обыграло какую-то тень, упавшую на зеркало, точно так же, как он сам не раз и не два видел людей, драконов и много чего еще в плывущих по летнему небу облаках.

Но в это самое мгновение человек, дракон, кто бы он ни был, шевельнулся. Во всяком случае, Этан увидел, как шевельнулось отражение.

Не очень заметно, на чуть-чуть, но достаточно, чтобы сердце Этана, превратившееся в отбойный молоток, пропустило удар-другой.

Понятное дело, и шевеление в затуманенном зеркале было воображаемым, но если и было, то он снова вообразил это шевеление. Фигура знаком предлагала ему подойти ближе, подзывала к себе.

Этан никогда бы не признался ни Рисковому Янси, ни любому другому копу, с которым служил, ни даже Ханне, будь она жива, что, протягивая руку к зеркалу, ожидал коснуться не мокрого стекла, но другой руки, войти в контакт с холодным и запретным Потусторонним.

Он стер дугу тумана, оставляя за своими пальцами блестящую мокрую полосу.

Но одновременно с его рукой двигался и фантом, уходя от чистой полосы. Ускользающий, он оставался за завесой конденсата… и двигался прямо перед Этаном.

Если не считать лица, отражение Этана в зеркале было темным, поскольку темными были его одежда, волосы. А теперь прячущаяся за конденсатом форма поднималась, бледная, как лунный свет, и, пусть такого и быть не могло, перекрывала его отражение.

Страх стучался к нему в сердце, но впускать его Этан не собирался, как прежде, на службе, попадая под огонь преступников, не впускал панику.

Да и чувствовал он себя так, словно вошел в транс, принимая невероятное столь же легко, как если бы ему все это снилось.

Фантом наклонился к нему, будто пытался с той стороны зеркала разглядеть его сущность. И точно так же он наклонялся к зеркалу, чтобы получше изучить фантом.

Вновь подняв руку, Этан осторожно стер узкую полосу конденсата, в полной уверенности, что, оказавшись лицом к лицу со своим отражением, увидит не свои глаза, а серые Данни Уистлера.

Опять фантом в зеркале переместился, быстрее, чем рука Этана, оставаясь размытым за пеленой конденсата.

И только когда воздух с шумом вырвался из груди, до Этана дошло, что все это время он не дышал.

И на вдохе услышал, как в дальнем конце квартиры что-то загремело в перезвоне разбитого стекла.

Глава 15

Сдавая кровь на анализ в Паломарскую лабораторию, Этан попросил определить, нет ли в ней наркотических веществ, на случай, что ему ввели их без его ведома. Потому что именно в этом Этану виделось объяснение случившегося с ним в доме Рольфа Райнерда.

Теперь, покидая заполненную паром ванную, он чувствовал себя столь же сбитым с толку, как и в тот момент, когда, получив по пуле в живот и грудь, очутился за рулем «Экспедишн» целым и невредимым.

Что бы ни происходило, или вроде бы происходило, в зеркале, он больше не мог полностью доверять своим чувствам. А потому двинулся дальше с еще большей осторожностью, твердя себе: то, что он видит, и действительность могут разниться.

Он прошел по комнатам, которые уже осмотрел, Потом оказался на новой территории, наконец попал на кухню. Осколки стекла блестели на столе для завтрака, на полу.

Также на полу лежала серебряная рамка, исчезнувшая со стола в кабинете. Фото Ханны из нее вытащили.

Тот, кто взял фотографию, слишком спешил, чтобы развернуть четыре зажима, удерживающие на месте заднюю стенку рамки. Вместо этого разбил стекло.

Этан увидел, что дверь черного хода распахнута.

За нею был большой холл, общий на оба пентхауза. Другая дверь вела на лестницу. Чуть дальше находился грузовой лифт, предназначенный для перевозки холодильников и громоздкой мебели.

Если кто-то и воспользовался лифтом, чтобы спуститься вниз, он уже добрался до цели. Потому что мотор лифта не шумел, то есть кабина стояла на месте.

Этан поспешил к двери пожарной лестницы. Открыл, прислушался, застыв на пороге.

Стон, меланхолический вздох, звяканье цепей… даже призрак издал бы хоть какой-то звук, но с лестницы доносилась только мертвая тишина.

Этан быстро спустился вниз, восемь пролетов до первого этажа, еще два до подземного гаража. Не встретил ни жильца из плоти и крови, ни призрака.

Запах болезни, пота и немытого тела, который Этан уловил в лифте, исчез. Его заменил слабый запах мыла, словно через холл прошел человек, только что принявший ванну. И пряный запах лосьона после бритья.

Открывая стальную дверь пожарной лестницы, входя в гараж, он услышал шум работающего двигателя, до него долетел запах выхлопных газов. Из сорока парковочных мест многие, по случаю рабочего дня, пустовали.

Неподалеку от ворот автомобиль выезжал с места парковки. Этан узнал темно-синий «Мерседес» Данни.

Приведенный в действие пультом дистанционного управления, электромотор поднимал ворота.

С пистолетом в руке Этан побежал к автомобилю, который уже подкатил к воротам. Они поднимались медленно, так что «Мерседесу» пришлось остановиться. Через заднее окно Этан видел силуэт головы сидящего за рулем мужчины, но кто именно сидел за рулем, понять не мог: освещенности не хватало.

К «Мерседесу» он приближался по широкой дуге, с тем чтобы получить возможность взглянуть в окно дверцы водителя.

Автомобиль рванулся к воротам еще до того, как те успели полностью подняться. Крыша «Мерседеса» и нижний их торец разминулись на считанные миллиметры, и по крутому пандусу автомобиль вылетел на улицу.

Проезжая под воротами, водитель успел нажать кнопку «CLOSE»[20], и к тому моменту, когда Этан добрался до них, они начали опускаться. А «Мерседес» успел скрыться из виду.

Этан постоял, глядя сквозь уменьшающийся зазор в серый свет непогоды.

Дождевая вода потоком лилась по пандусу, пенились у прорезей решеток сливной канализации.

На бетоне пандуса лежала маленькая ящерица, наполовину раздавленная колесом, но еще живая, пытающаяся выбраться из потока воды. С невероятным упорством, дюйм за дюймом, она ползла вверх, будто верила, что на вершине пандуса какая-то сила излечит все ее раны.

Не желая становиться свидетелем неизбежного поражения крошечного существа и гибели ящерицы на канализационной решетке, Этан отвернулся.

Сунул пистолет в наплечную кобуру.

Посмотрел на руки. Они тряслись.

Поднимаясь по пожарной лестнице на пятый этаж, он опять уловил запахи мыла и лосьона после бритья. Только на этот раз к двум первым запахам прибавился третий, очень слабый, но тревожащий.

По всему выходило, что Данни Уистлер — живой человек, а не оживший труп. Ибо с какой стати ходячему мертвяку заявляться домой, принимать душ, бриться и переодеваться в чистую одежду? Абсурд.

На кухне Этан нашел совок, щетку и собрал осколки стекла.

В раковине увидел ложку и открытый контейнер с мороженым. Вероятно, недавно воскресших так и тянуло на шоколадно-карамельное лакомство.

Он убрал контейнер в морозильник, отнес пустую рамку в кабинет.

В спальне на несколько мгновений задержался перед дверью в ванную. Ему хотелось еще раз взглянуть на зеркало, увидеть, затуманено ли оно, двигается ли то, чего в зеркале не должно быть.

Но решил, что намеренная встреча с фантомом — идея не из лучших. Поэтому вышел из квартиры, предварительно погасив везде свет, и запер за собой дверь.

В лифте, спускаясь, подумал: «По той же причине,по которой вошедший в поговорку волк надевает овечью шкуру, чтобы стать незаметным в овечьем стаде».

Вот почему ходячий мертвяк будет принимать душ, бриться, надевать хороший костюм.

А когда лифт доставил Этана на мерный этаж, он уже знал, что чувствовала Алиса, падая в кроличью норку.

Глава 16

Отключив железные дороги, Фрик оставил мерзких нацистов с их черными замыслами, поменял нереальность железнодорожной комнаты на нереальность многомиллионной коллекции автомобилей в гараже и побежал к лестнице.

Он мог бы воспользоваться и лифтом. Но слишком уж медлительным для его нынешнего настроения был механизм, поднимающий и опускающий кабину посредством мощного гидравлического поршня.

А двигатель Фрика работал на полных оборотах. Телефонный разговор со странным незнакомцем, которого Фрик окрестил Таинственным абонентом, стал высокооктановым горючим для мальчика со скучной жизнью, богатейшим воображением и множеством утекающих сквозь пальцы часов, которые следовало чем-то заполнить.

Он не поднимался по ступеням, он атаковал их. Резво перебирая ногами, перехватывая рукой за перила, Фрик оставил позади подвал, покорил два, четыре, шесть, восемь длинных пролетов, вознесся на самый верх Палаццо Роспо, где на третьем этаже находились его апартаменты.

Похоже, только Фрик знал значение названия, которое присвоил особняку его первый владелец: Палаццо Роспо. Понятное дело, едва ли не все знали, что Palazzo — дворец на итальянском, но никто, за исключением разве что нескольких задирающих нос европейских режиссеров, понятия не имел, что означает слово rospo.

Справедливости ради следует отметить, что людей, которые приезжали в поместье, совершенно не интересовало ни то, как называется особняк, ни что означают слова, образующие его название. Их занимали куда более серьезные заботы: к примеру, кассовые сборы за уик-энд, рейтинги вечерних телепередач, последние изменения в высшем руководстве киностудий и телекоммуникационных компаний, кого удастся нагреть в готовящейся сделке и насколько, как запудрить мозги тому, кого предстоит нагреть, чтобы он ни о чем не догадался, где найти нового поставщика кокаина, и не стала бы их карьера успешнее, если б первую подтяжку лица они сделали в восемнадцать лет.

Среди тех немногих, кто задумывался о названии особняка, единства не было: сторонники имелись у нескольких версий.

Некоторые верили, что дом назван в честь знаменитого итальянского политика, философа или архитектора. В киноиндустрии число людей, которые что-нибудь знали о политиках, философах и архитекторах, не превышало числа тех, кто мог прочитать лекцию о структуре материи на субатомном уровне, поэтому данная версия легко принималась за истину и никогда не оспаривалась.

Другие не сомневались, что Роспо — или девичья фамилия любимой и незабвенной матери первого владельца особняка, или название фирмы-изготовителя санок, на которых этот самый владелец катался в детстве, когда в последний раз был по-настоящему счастлив.

Нашлись и такие, кто утверждал, что особняк назван в честь тайной любви владельца, молодой актрисы Веры Джин Роспо.

Вера Джин Роспо действительно существовала и снималась в середине 1930-х годов, пусть и настоящее имя у нее было другое: Хильда Мей Глоркал.

Продюсер, агент или кто-то еще, переименовавший актрису в Роспо, должно быть, презирал бедную Хильду. Потому что rospo на итальянском — жаба.

Похоже, только Фрик знал, что Палаццо Роспо на итальянском, по существу, означает Жабий дом.

Фрик провел некоторые исследования. Ему нравилось узнавать новое.

Вероятно, киномагнат, который построил особняк более шестидесяти лет тому назад, обладал чувством юмора и читал «Ветер в ивах»[21]. В этой книге действовал персонаж, которого звали Жаба, а жил он в роскошном особняке, который, само собой, именовали не иначе, как Жабий дом.

В эти дни никто в кинобизнесе книг не читал.

И по личному опыту Фрик знал, что и чувства юмора в кинобизнесе тоже ни у кого не было.

Он поднимался по лестнице так быстро, что уже тяжело дышал, когда добрался до северного коридора третьего этажа. Знал, что тяжелое дыхание ни к чему хорошему не приведет. Что ему надо остановиться. Передохнуть.

Вместо этого поспешил по северному коридору к восточному, где находились его комнаты. Антикварная мебель на верхнем этаже, мимо которой он проходил, отличалась высоким качеством, но не тянула на музейную, стоявшую на двух нижних этажах.

Комнаты Фрика заново обставили год тому назад. Дизайнер по интерьеру, нанятый Призрачным отцом, сам возил Фрика по магазинам. На новую мебель Призрачный отец выделил тридцать пять тысяч долларов.

Фрик не просил заменить мебель в своих комнатах. Он вообще ни о чем не просил, за исключением Рождества, когда от него требовалось составить список всего, что ему хотелось бы получить от Санта-Клауса, и вручить его миссис Макби.

Идея по замене мебели исходила от Призрачного отца.

Никто, кроме Фрика, не думал, что это безумие — давать девятилетнему мальчику тридцать пять тысяч баксов на замену мебели. Дизайнер и продавцы вели себя так, будто не происходит ничего особенного и у каждого девятилетнего мальчика есть аналогичная сумма, которую он может потратить с аналогичной целью.

Психи.

У Фрика часто мелькала мысль о том, что все эти сладкоголосые, по виду благоразумные люди, которые окружали его, на самом деле ГЛУБОКО БЕЗУМНЫ.

Мебель он подобрал современную, изящную, яркую.

Он ничего не имел против антиквариата и художественных произведений давно минувших дней. Они ему нравились. Но полагал, что шестьдесят тысяч квадратных футов антиквариата — уже перебор.

В своих личных апартаментах он хотел чувствовать себя ребенком, а не французским стариком-карликом, каким казался себе в окружении старинной французской мебели. Ему хотелось верить, что будущее — не эфемерность, а действительно существует.

В своей квартире он был полным хозяином. Состояла она из гостиной, спальни, ванной и большого стенного шкафа.

Правда, последнее помещение шкафом называли напрасно. Будь у Фрика «Порше», он бы без труда мог въехать в этот шкаф.

Л если бы он указал «Порше» в списке для дорогого Санта-Клауса, то в рождественское утро автомобиль наверняка стоял бы на подъездной дорожке, с огромным подарочным бантом на крыше.

Психи.

Хотя одежды у Фрика было больше, чем ему требовалось, больше, чем он хотел бы иметь, для его гардероба с лихвой хватало и четверти шкафа. Остальное пространство использовалось для полок, занятых его коллекцией солдатиков, их он обожал, нераспакованными коробками с компьютерными играми, к ним не проявлял ни малейшего интереса, и видеокассетами и ди-ви-ди с глупыми фильмами для детей, выпущенными в прокат за последние пять лет, которые присылались ему прямо со студий теми, кто хотел заработать лишние очки в глазах отца.

Вдоль дальнего торца стенного шкафа шириной в девятнадцать футов стояли три стеллажа от пола до потолка. Сунув руку под третью полку правого, Фрик нажал скрытую там кнопку. Центральная секция являла собой потайную дверь, которая поворачивалась на расположенных по центру верхнем и нижнем шарнирах. Ширина секции составляла десять дюймов, так что с обеих сторон открывался проход примерно в два с половиной фута.

Некоторым взрослым пришлось бы протискиваться в такую щель бочком. Фрик же без труда входил в секретный бункер, расположенный за стенным шкафом.

За стеллажами находился предбанник, площадью шесть на шесть футов, и дверь из нержавеющей стали. Пусть и не из цельной плиты, выглядела она внушительно со своими четырьмя дюймами толщины.

Дверь была не заперта три года тому назад, когда Фрик обнаружил бункер. Оставалась незапертой и теперь. Ключ он так и не нашел.

Помимо обычной ручки справа, у двери была и вторая, посередине. Эта поворачивалась на триста шестьдесят градусов. По существу, не ручка, а рычаг вроде тех, что стояли на окнах.

По обе стороны от центральной ручки находились какие-то непонятные штуковины. Фрик решил, что это вроде бы клапаны.

Открыв дверь, он зажег свет и вошел в комнатку шестнадцать на двенадцать футов. Во многом очень странное место.

Пол вымостили стальными пластинами. Стены и потолок обили стальными листами.

Все пластины и листы тщательно сварили между собой. Внимательно изучая комнатку, Фрик не сумел найти в швах ни трещины, ни мельчайшего отверстия.

По периметру двери проложили резиновую ленту. За долгие годы она потрескалась, покоробилась, рассохлась, но в свое время наверняка обеспечивала герметичное соединение, не пропуская воздух между дверью и косяком.

С внутренней стороны в дверь вварили сетчатый экран, за которым находился какой-то механизм. Фрик не раз и не два изучал его с помощью ручного фонаря. Через сетку он видел лопасти, шестеренки, подшипники, еще какие-то детали, названий которых не знал.

Он полагал, что наружный рыча) использовался для того, чтобы вращать устройство с лопастями, призванное отсасывать воздух из стальной комнаты через клапаны, пока внутри не создастся вакуум.

Предназначение комнаты оставалось для него загадкой.

Впрочем, он предположил, что стальная комната могла быть задыхаторией.

Слово «задыхатория» Фрик придумал сам. Он представлял себе злого гения, который, держа свою жертву на мушке пистолета, заставлял се войти в задыхаторию, захлопывал дверь, а затем с радостным смехом откачивал воздух, пока жертва не задыхалась.

В книгах злодеи иногда придумывали сложные механизмы и способы для убийства, хотя нож или пистолет могли сэкономить много времени и средств. Но книжные злодеи, похоже, не признавали простоты.

Однако некоторые элементы дизайна комнаты противоречили этой леденящей кровь версии.

Хотя бы поворотная рукоятка, которая открывала накладной замок, снаружи запиравшийся на ключ. То есть принимались специальные меры предосторожности, чтобы человек не остался запертым в комнате, благодаря случайному стечению обстоятельств или по чьей-то злой воле.

Вторым таким элементом являлись стальные крюки. Двумя рядами они торчали из потолка, каждый ряд на расстоянии двух футов от стены.

Глядя на крюки, Фрик слышал, что дышит так же тяжело, как и в тот момент, когда преодолел последний из восьми лестничных маршей. Звук каждого выдоха и вдоха срывался с губ и отражался от металлических стен.

Зуд, возникший между лопатками, быстро распространялся к шее. Он знал, что это означает.

Он не просто учащенно дышал. У него начиналась одышка и сопутствующие ей хрипы.

Внезапно грудь сжало, воздуха стало не хватать. При выдохе хрипы звучали громче, чем при вдохе, не оставляя сомнений в том, что у него приступ астмы. Он чувствовал, как сжимаются дыхательные пути.

Вдохнуть ему теперь удавалось куда легче, чем выдохнуть. Но он не мог получить порцию свежего воздуха, не освободившись от уже отдавшего кислород.

Ссутулившись, наклонившись вперед, он напрягал мышцы стенок легких и шеи, чтобы выжать из себя застоявшийся в легких воздух. Безуспешно.

Из этого следовало, что его ждет сильный приступ.

Он схватился за ингалятор, висевший на брючном ремне.

В трех случаях, которые он помнил, воздуха ему не хватало до такой степени, что кожа принимала синюшный оттенок, и приходилось вызывать «Скорую помощь». Вид синего Фрика пугал всех, как ничто другое.

Отцепленный от ремня, ингалятор выскользнул из его пальцев. Упал на пол, застучал по стальным плитам.

Хрипя, Фрик наклонился, чтобы поднять ингалятор, голова пошла кругом, он опустился на колени.

Перед глазами все плыло, поле зрения сужалось, со всех сторон его теснила темнота.

Никто никогда не фотографировал его в синей фазе. А ему давно хотелось посмотреть, как он выглядит, становясь цвета лаванды, цвета индиго.

Дыхательные пути сжимало все сильнее. Хрипы становились все пронзительнее. Казалось, он проглотил свисток, который застрял в горле и посвистывает там.

Когда рука вновь нащупала ингалятор, он крепко сжал его и улегся на спину. Напрасно. Лежа на спине, он вообще не мог дышать. Да и воспользоваться ингалятором в таком положении не представлялось возможным.

А над головой сверкали стальные крюки.

Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7