Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Забавы Герберта Адлера

ModernLib.Net / Современная проза / Кригер Борис / Забавы Герберта Адлера - Чтение (стр. 9)
Автор: Кригер Борис
Жанр: Современная проза

 

 


– Неужели я открыл формулу любви? – бормотал Герберт, ложась спать. Эльза, довольная, но взволнованная, сказала:

– Опять ты гонишь лошадей.

– Но тебе он нравится?

– Да…

– Так чего же терять время… Ты видишь, как она преобразилась?

– Спугнешь…

– Ну, ты бы пошла за него?

– Да…

Герберта объяла волна ревности… Он отмахнулся от этого чувства рукой и отшутился.

– Я бы тоже на нем женился… Не забывай, ведь он влюбился именно в меня…

Адлеру в эту ночь не спалось. Не то чтобы он переживал… Просто его мучила изжога, напоминающая скуку. Он спустился вниз, попил воды…

– Как чудно… Неужели в этом и заключается формула любви?.. Образ миловидной девушки в сочетании с рассудительностью зрелого мужчины…


Наконец Альберт уехал, трогательно простившись с Энжелой, и на следующий же день с девушкой опять произошла разительная перемена: от счастья не осталось ни следа… Герберт и Эльза были ошеломлены. Попытки выяснить, что произошло, не увенчались успехом.

– Не иначе твои старики ей что-нибудь нашептали, – бурчал Герберт. Эльза тоже подозревала недоброе. Улучшив момент, они насели на дочь, и та неохотно призналась, что да, бабушка сказала ей, что она цены себе не знает, бросается на первого встречного, который, кроме корыстных намерений, никаких чувств к ней не испытывает.

– И ты поверила этой чуши? – взревел Герберт.

– Наверное… – честно призналась девушка.

– Я ведь предупреждал тебя, что твои бабушка и дедушка всюду несут с собой разрушение. Как ты можешь их слушать? Им дай волю, они бы и меня прогнали, оставив маму с детьми на руках…

– Но ведь действительно… Может быть, он вовсе ничего ко мне и не испытывает, кроме этих крамольных…

– Корыстных?

– Ну да, крахмальных намерений…

– Твоя мать подозревала меня в этих «крахмальных» намерениях всю жизнь… Да, наверное, и сейчас подозревает…

Эльза смешно замотала головой, возражая.

– Нет, теперь уже не подозреваю… А раньше и правда думала, что все, что ему от меня надо, – это то самое…

– И это при том, что папа посвятил тебе более двухсот стихов?

– Ну, что поделаешь… Подозрения трудно унять… – вздохнула Эльза.

– Вот видишь… – хмыкнул Герберт. – Тут уж, как ни крути, подозрения снять трудно… Ты по нему скучаешь?

– Да.

– А почему не звонишь?

– Не знаю.

– Из-за того, что сказала тебе бабушка?

– Наверное…

– Иди, позвони ему. Это все глупости. Он наверняка ждет…

– Да. Он уже звонил несколько раз, но я сказала, что мне некогда разговаривать.

– Ух уж мне эти вредители, – взвился Герберт. – Тоже мне, купечество доморощенное! Ну не нравится вам что-то, поговорите с нами, зачем же исподтишка гадить?

– Знаешь, дочка, ты больше не ходи к ним завтракать, – сказала Эльза. – Не нужно это тебе.

– Но мне их жалко…

– А себя тебе не жалко? Они мне все уши прожужжали, что твой папа хочет меня на автомашину променять…

– На что? На что променять?

– На то… на автомашину… Ты даже не подозреваешь, до каких глубин идиотизма могут дойти их подозрения. Мне тоже их жалко, но во всем нужно знать меру. Нельзя человека сразу очернять, он еще не сделал ничего, не сказал, не совершил дурного поступка… Он заслужил презумпцию чистоты помыслов… Нельзя же в каждом видеть подонка… Нельзя… – разволновалась Эльза.

– Хорошо, мама, я больше не буду ходить к ним завтракать…

– Да и не нужно тебе этого, так и располнеть недолго на их кашах, а ты и вовсе впадаешь в детство, когда общаешься с ними. Ты к этому очень склонна… Любишь чувствовать себя маленькой… – продолжала Эльза.

– Я не маленькая. Я вожу машину, – проворчала Энжела то ли в шутку, то ли всерьез.

После телефонного разговора с Альбертом девушка снова пришла в веселое расположение духа.

– Он пригласил меня в гости, – растерянно и в то же время игриво сказала она.

– Но он же живет в другом городе… Километрах в трехстах… – заволновался Герберт.

– Пусть съездит, – твердо сказала Эльза, и все удивились, потому что именно она обычно боялась отпускать дочь в междугородние поездки, особенно в темное время суток.

– А давайте поедем все вместе… Ну, конечно, купечество оставим дома, раз оно у нас такое умное… – предложил Герберт. – Снимем гостиницу на выходные. Почему бы и нет?

На том и порешили.


Гостиница оказалась средней руки, да и городок был весьма затрапезный, хотя и университетский. Герберт весь день читал, лежа в прокуренном номере, пока Энжела с Альбертом катались по реке на каноэ и гуляли в ботаническом саду. Эльза скучала и тоскливо глядела в окно, выходящее на гаражи, на нелепо подвешенный над ними молодой месяц.

Вечером все собрались в ресторане. Было видно, что отношения у молодых стали ближе.

После ужина Альберт, улучшив минуту, заговорил с Гербертом о своих делах, и тот охотно поддержал разговор.

– Мне кажется, у тебя невроз, – заявил Герберт, медленно выпуская дым сквозь замкнутые зубы, отчего казалось, что он улыбается.

– Возможно… – согласился Альберт.

– Во-первых, ты не можешь освободиться от своей травмы, что тебя завербовали разведчиком, заставляли допрашивать людей… Поэтому ты со всеми этой историей и делишься, хочешь найти себе оправдание, поддержку…

Герберт всегда резал правду-матку собеседнику в глаза. Таким образом он провоцировал его показать себя, спорить, злиться или соглашаться. А сейчас на дипломатию и вовсе времени не было: нужно было в считанные минуты понять, что Альберт за человек.

– Во-вторых, твои родители создали в тебе комплекс неполноценности, который ты пытаешься преодолеть, доказывая им, что непременно станешь их опорой в старости…

– Возможно… – снова согласился Альберт.

– Ну а в-третьих, ты замученный трудоголик…

– Это точно!

Мужчины продолжали курить, увлеченно разговаривая и не замечая ничего вокруг. Вдруг раздался удар легкого тела о машину и душераздирающий крик Эльзы.

– Энжела!!!

Герберт втянул голову в шею. Он застыл, ужас охватил его… Неужели?!. Альберт стремительно бросился к выходу, а Герберт никак не мог заставить себя оглянуться, чтобы взглянуть на дорогу и увидеть… Оказалось, Энжела просто поскользнулась и упала между автомобилем и поребриком, но в эту долю секунды, когда Адлеру казалось, что ее сбила машина, он пережил подлейшую тоску вперемешку с великим ужасом… Дитя-то мы и проглядели… Обо всем договорились, упыри…

Энжела расшиблась не на шутку. У нее было несколько ссадин и синяков, но, к счастью, ехать в больницу не было необходимости. При детальном рассмотрении происшествия оказалось, что все семейство страшно взволновалось, когда Герберт и Альберт уединились для беседы. Вдобавок Джейк потерялся в темноте, и Энжела бросилась к машине, проверить, не там ли брат. Тут-то она и поскользнулась. Джейк, действительно сидевший в автомобиле, принял вину на себя и дулся остаток вечера.

Герберт попытался продолжить прерванную беседу, но Альберт предложил Энжеле прогуляться, и остальные путешественники покорно вернулись в гостиницу.

Назавтра выяснилось, что Энжела вернулась только в пять утра. После долгой мучительной пытки: «Ну, как?» она залилась краской и сказала, потупив очи: «Целовались».

Потом по секрету призналась матери, что Альберт ей нравится, но влечения к нему она пока не испытывает, ну, такого влечения, какое она испытывала к Стюарду… Эльза была вне себя, но не подала вида. Еще она выведала, что Альберт мило и доходчиво объяснился Энжеле в любви, на что та сказала лишь, что он ей нравится.

– Я понимаю, что есть ребята моложе и привлекательнее меня, а главное, успешнее и состоятельнее…

– Для меня это не важно. Я сама могу себя обеспечить, – отвечала Энжела.

– Ну а что же тебе нравится во мне?

– Твоя душа… – отвечала она.

Наутро Герберт устроил все так, чтобы иметь возможность обстоятельно поговорить с глазу на глаз с Альбертом. Он использовал удачную вилку, доканывая оппонента его же оружием.

– Ты не хочешь смешивать личное с деловым? – начал он утреннюю беседу.

– Это так, – взволновано ответил парень.

– Но настаивая на этом, ты оказываешься в таком положении, что никто, даже ты сам, не сможешь разобраться, искренни ли твои чувства к Энжеле, или ты испытываешь их потому, что тебе это выгодно.

– Да…

– Следовательно, необходимо действительно разделить личное с деловым. Я возьму тебя на работу, и это позволит тебе закрепиться в стране и избавит от необходимости ухаживать за Энжелой. В таком случае ваши отношения будут развиваться естественно… Энжеле нужны любовь, внимание, нежность…

– Я никогда не встречал таких родителей… Уж не вы ли выставили ее фотографию в Интернет? – пошутил Альберт.

– Я, – сухо ответил Герберт. – Точнее, Эльза. Альберт затих и, казалось, больше не мог выдавить из себя ни слова.

– А ты вообще помалкивай, Штирлиц, – в свою очередь грубо пошутил Герберт.

– А я молчу… – протяжно промолвил ухажер. Было видно, что он в шоке, и не знает, радоваться ли ему невинности дочери, или поражаться козням родителей. Он не посмел спросить, кто же в таком случае переписывался с ним, Энжела или ее родители…

– Давай вернемся к делу, – сухо предложил Герберт.

Они подробно обсудили детали, и Альберт сказал, что заедет в церковь помолиться, покаяться и поблагодарить Бога…

Потом они вышли покурить, и к ним присоединилась Энжела. Прощаясь, Альберт пожал Герберту руку.

– Спасибо вам… Спасибо вам, что доставили сюда Энжелу… – нескладно начал он.

– Товар доставлен! – весело объявила Энжела, не очень понимая двойной смысл своей шутки.

Но когда они отошли в сторону попрощаться, Герберт, с умилением наблюдая нежность и осторожность, с которой Альберт поцеловал его дочь, подумал, что его забавные заботы были не напрасны…


По возвращении Адлер усадил родителей Эльзы на кухне и провел вразумительную политинформацию, все подробно разъяснив «купечеству». Путем долгих проб и ошибок он установил, что с людьми лучше разговаривать, чем держать их в неведении, иначе они неизбежно начинают подпольничать. Закончив, он подвел итог:

– Итак, я предложил Альберту разделить личное с деловым, а там посмотрим. Да, он находится в стране по студенческой визе. Она заканчивается через пару недель. Он собирается продлить визу еще на полгода. Известно,

что он подумывал о фиктивном браке с какой-нибудь местной жительницей, хотя, надо отдать ему должное, отзывался о подобных замыслах с отвращением. Конечно, ясно, что ему было бы очень выгодно жениться на Энжеле и таким образом получить западное гражданство. Однако я верю, что выгода не исключает возможности и сонаправленности с ней чисто человеческих чувств, например любви, привязанности, верности… Так что если начальный интерес у нашего претендента, возможно, и был корыстным, то в недалеком будущем чувства вполне могут начать превалировать. Кроме того, нужно отдать ему должное: с самого начала он отмечал неудобство своего положения, и, скорее, мы навязались к нему, чем он просил нас о чем-либо…

– А по-человечески нельзя? Нельзя дать Энжеле право самой найти себе молодого человека без таких проблем?

– А без проблем не бывает, да и никогда и не было. Ведь прежде тоже зачастую женились на приданом. И родители суетились, стараясь для своего чада подходящую партию либо из своего круга подыскать, либо женились на богатстве, либо на бесприданной юной красоте, как в чеховской «Анне на шее»… В сегодняшней жизни ведь ничего не изменилось: барышни-бесприданницы хотят найти принца или на худой конец обеспеченного, бедные юноши – богатую невесту, а обеспеченные ищут молодость и красоту… И женятся, и живут, и многие даже вполне счастливы…

– Ну, это все понятно… Чай, не вчера на свет родились… Но он-то ведь, кажется, ко всему еще и шпион, – заявила теща.

– Утверждает, что бывший шпион, а теперь с этим завязал…

– Бывших шпионов не бывает… – с кривой улыбкой добавил тесть.

– Ну, вы же бывший танкист. Вот вы в каком звании?

– Старшой я… только я ж в запасе… – смутился тесть.

– Ну, вот, товарищ старший лейтенант. А Альберт – тоже то ли старший лейтенант, а может, уже и капитан разведки в запасе.

– Знаем мы их «запас»…

– Ну, что ж, в таком случае, мы последний раз послужим отечеству. Что же, России теперь сидеть впотьмах и не знать, что в мире делается? Шпионы – ведь это глаза и уши нашей родины! – ответил Герберт, сделав вид, что ничуть не шутит, и «купечество» сникло и больше эту тему не поднимало.

…Адлеры вернулись из поездки совершенно отстраненными и расслабленными. В понедельник Энжела соблаговолила явиться в офис к полудню, и обнаружила там своего неудавшегося ухажера Эдди, которого в конце прошлой недели Адлер спровадил на такси домой, в город, где проживали его родители. Предполагалось, что он будет продолжать работать, но оттуда, из дома. И все это потому, что Эдди чрезвычайно раздражал Энжелу… Он, видите ли, посмел ее возжелать, а получив отказ, спутался с сотрудницей боливийкой, которая была старше его лет на двадцать, и вот теперь приехал ее навестить.

Энжела вдруг прониклась морализмом и по телефону пожаловалась Герберту. Тот принял новость о приезде Эдди спокойно. Во-первых, сотрудники не были его крепостными крестьянами, чтобы он мог вмешиваться в их личную жизнь, да и вообще, детские сопли Энжелы о морали трудно было воспринимать серьезно. В ответ Энжела фыркнула и отправилась с Эльзой проводить время за маникюрами-педикюрами… Неудивительно, что дела в этот день пошли вкривь и вкось.

Эдди же к вечеру вернулся домой и выполнил свою работу, так что у Герберта не могло быть к нему претензий.

Бездумное состояние Энжелы тут же отразилось на деле. Результаты резко ухудшились. Герберт терпел, но через некоторое время пришел в привычное состояние злобы, переходящей в ярость. Необходимость все время поддерживать бизнес, постоянное чувство аврала измотали его нервы, и он, как затравленный хищник, вяло огрызался и повторял: «В гробу я все это видел!»

Вечером того же дня Энжела явилась к родителям и снова начала жаловаться на Эдди и его аморальную связь. Ей очень хотелось как-нибудь досадить своему экс-ухажеру, и даже, если получится, заставить Герберта уволить его.

– Ты понимаешь, что мы пригласили его, точно так же познакомившись по Интернету? Ввели человека в заблуждение, он ведь думал, что ты к нему испытываешь чувства! Потом ты ему морочила голову, приглашала к себе, ходила с ним по барам. Любой нормальный мужчина начал бы приставать… Чего ты от него хочешь? Что он тебе такого сделал?

Энжела внезапно принялась рыдать… Герберт удивился. Наконец после долгих уговоров Энжела смело посмотрела заплаканными глазами Герберту в лицо и промолвила:

– Хочешь знать, что он мне сделал? Хорошо, я тебе скажу! Однажды вечером, когда мы засиделись у меня и выпили немного пива, я оставила его ночевать на диване, а утром он приплелся ко мне в постель…

– И?..

– Что и?.. Ничего! Я его прогнала! Это возмутительно!

– И он ушел?

– Ну да!

– Тебе повезло! Эдди – парень здоровый… Мог и не уйти!

– Что же он, совсем…

– Ну, отчего же… С ним-то как раз все в порядке. Если ты не собираешься переспать с молодым человеком, не следует приглашать его к себе вечером и распивать с ним пиво, и уж тем более оставлять его ночевать на диване… Он же все это воспринял как руководство к действию! Мог бы случайно и изнасиловать… Ну, чисто в порыве страсти, принимая твои крики за особую форму игры или кокетства! И ты, кстати, ничего не доказала бы.

– Почему?

– Да потому, что ты сама его пригласила и оставила ночевать!

Энжела продолжала плакать.

– Ну, хорошо, Эдди – мужлан. А с Альбертом ты собираешься повторить все то же самое?

– Альберт очень милый и хороший человек. Только…

– Только что?

– Я не испытываю к нему физического влечения…

– А к кому же ты его испытываешь? – в ужасе спросила присоединившаяся к разговору Эльза, предчувствуя ответ.

– К Стюарду? – серея от злости, произнес Герберт.

Энжела кивнула, давясь слезами.

– Ну так и возвращайся к нему! Что же ты морочишь всем голову?

– Я не хочу к нему возвращаться…

– Так чего же ты хочешь?

– Не знаю. Простите меня… – пуще прежнего заплакала Энжела.

– Эти твои «не знаю» и «простите» мы слышим постоянно. Почему ты не желаешь разобраться в себе? Мы снова наобещали молодому человеку бог знает что, пригласили к нам, завязали деловые отношения… – Герберт просто кипел. – Нет, это не мы манипулируем людьми, это ты манипулируешь нами и многими, многими другими… Посмотри, сколько голов полетело вокруг тебя? С Анной наметился конфликт именно тогда, когда ты пришла в бизнес. Я не хочу сказать, что Анна была хороша, но как-то мы уживались с ней несколько лет… Стюарда ты втоптала в дерьмо, Эдди требуешь уволить за аморальное поведение, тогда как его премировать надо! И все из-за чего? Из-за того, что ты не можешь разобраться в себе? В своих влечениях?.. Что же нам, беседы на сексопатологические темы с тобой проводить?

Тут вступила Эльза.

– Зачем ты унижаешь себя и нас настолько, что мы должны вести беседы на такие темы и в таком тоне?

– А что я могу сделать?

– Научиться разбираться в своих чувствах… Чем тебе не нравится Альберт? В нем есть какая-нибудь черта или вообще что-нибудь, что тебя отталкивает?

– Нет.

– Он сказал тебе что-то неприятное?

– Нет… Он даже объяснился мне в любви… Довольно мило… В общем, очень мило.

– А ты?

– А что я?

– Что ты ему ответила?

– А я должна была что-то ответить?

– Ну, он разве не спрашивал, как ты к нему относишься…

– Да, он спросил… И я сказала, что он мне нравится.

– И он поверил?

– Нет… Он спросил, что именно мне в нем нравится…

– И?..

– Я ответила… Душа.

– Тогда в чем же дело?

– Я боюсь, что потом окажется, что у него есть такие черты…

– Вот когда окажется, тогда и будешь переживать! – внезапно закричала Эльза. – Как тебя Стюард, этот упырь со стеклянными глазами, приворожил!

Энжела рыдала не останавливаясь, и Герберту стало ее жалко.

– Перестань плакать. В конце концов, ты – нормальная барышня. Вам и не следует испытывать чрезмерное влечение к первому встречному, которого ты знаешь только два дня… Нужно дать время… Хотя, конечно, положение, в которое ты нас ставишь, приятным не назовешь…

На том в тот вечер и покончили. Герберт и Эльза не спали всю ночь, а на следующий день все началось снова. Дела в конторе пошли еще хуже. Энжела словно абсолютно отупела, и Герберту пришлось принимать срочные меры, которые уже не могли изменить положение. Бизнес Адлеров зависел от каждого дня, и пара неудачных недель могла привести к полному разорению с увольнением работников, точнее работниц, которые все, как одна, были матери-одиночки с двумя-тремя детьми.

В дополнение ко всему позвонил Альберт, который, путаясь и долго извиняясь, объяснил Герберту, что может приехать только на несколько недель, а там посмотрим, и так далее…

Вечером Энжелу снова вызвали на разговор. На этот раз инициативу взяла Эльза.

– Если ты не наладишь отношений с этим молодым человеком, мы больше не будем тебе никого искать… Заметь, это ты нас просила, а не мы тебе навязывали свою помощь! Мне, сорокалетней женщине в положении, не очень приятно флиртовать ночами с молодыми мальчиками по Интернету, когда рядышком лежит ревнивый муж… Да и отцу тоже не очень интересно выступать в роли невинной девушки… Он, руководитель международного бизнеса, сидит по ночам и переписывается за тебя… А после этого ты нам сообщаешь, что избранник всем хорош, но он не подходит, потому что вдруг он окажется плохим! Никто никогда не делал своей дочери того, что мы с отцом делаем! Сами отвезли тебя к нему. Ты провела незабываемые романтические выходные, в то время как я с пузом проделала несколько сотен километров только для того, чтобы просидеть два дня в душном номере для курящих, потому что мы сорвались в поездку в последний момент и все остальные номера оказались заняты… Более того, Альберт даже объяснился тебе в любви, на что ты промычала что-то невразумительное… Итак, если у тебя из этого ничего не выйдет, милая моя, я подселю к тебе дедушку и бабушку, нечего тебе королевой в двухэтажных хоромах проживать… Вот и водись со стариками, раз ты больше ни на что не способна. Я все сказала.

Энжела снова плакала. Эльза ушла наверх. У нее начались схваткообразные боли в животе, и ей пришлось принять ванну, чтобы расслабиться.

– Так я с тобой рожу до срока, – пробормотала она, уходя.

Герберт остался с Энжелой и говорил еще что-то раздраженное. Та плакала.

Пытаясь ее успокоить, он стал рассказывать о том, как сам был влюблен в ее мать, тогда еще молоденькую девчонку, и как чуть не потерял ее из-за того, что все никак не мог решить, то ли это самое надежное и единственное чувство, которое на всю жизнь, ради которого можно преодолевать войны и расстояния, ради которого следует заставить вертеться вселенную вокруг, поставить ее с ног на голову, чтобы только не дать этому чувству раствориться в прах?

– Так ли уж важно быть осмотрительной и в конце концов остаться одной или в окружении подонков, которыми полнится наш город?.. Ни одной полной семьи! Все разведенные! Неужели каждое поколение должно повторять одни и те же ошибки? А если бы Альберт предложил тебе руку и сердце завтра, что бы ты ответила?

– Я бы согласилась…

– Но спать с ним не стала бы, потому что у тебя нет влечения…

– Стала бы… Со временем…

– Ну, и на том слава Богу. Вообще нынче мое положение – самое неестественное за всю мою жизнь… Склонять дочь к сожительству с малознакомым человеком…

– Ты – хороший…

– Может быть, тебе стоит послать нас всех к чертовой матери, взбунтоваться? Сказать: не лезьте в мою личную жизнь?

– Хорошо. Я взбунтовываюсь. Папа, не лезь в мою личную жизнь.

– Поздно…

– Я и сама знаю, что поздно…

Часть 6

Непротивление счастью

Время идет, но вечно возвращается на круги своя. Жизнь, ощутимая и выпуклая, состоящая из поступков, потекла своим руслом, а мысли Герберта устремились в свои подземные галереи, где им было просторно под гулкими сводами, оскаленными сталактитами, стремящимися к колоннообразованию, эдакому вечному слиянию со сталагмитами с целью воссоздания античных колоннад, под сенью коих так вольно размышляется в потемках, так верится в незыблемость своих устоявшихся сомнений, так хочется оставаться мыслящим существом и вне пределов тиканья биологических ориентиров… Герберт мыслил то урывками, а то и часами, рассуждая сам собой.

«Именно условности нередко делают людей несчастными. Правила рода, повадки поведения, все эти реверансы и оскаливание зубов, в сути своей призванные упорядочить гул человеческого столпотворения, на уровне каждого сухонького индивида терпят крах, фиаско буквально всеобъемлющего масштаба, ибо нет ничего более требующего внимательного осознания, как принятые на веру условности.

Оторвавшись от внезапно упавшей на нас современности, легко распознать всю фальшивость и нестойкость условностей, закосневших в традиции. То не принято, это пошло, а вот такой поступок и вовсе неприемлем… Но смешения культур людоедов с утонченными просветителями создает множественность лабиринтов реальностей, в которых живут все и одновременно никто, где сталкиваются правомерные традиции и вздорные правила бытия повседневного кружения по бесконечным комнатам этих самых лабиринтов.

Нынешняя эпоха уже не только опровергает условности, накопленные временем, но и буквально требует в порыве незрелой дерзости переломить и собственные доморощенные табу.

Кажется, что обязательно потеряешься в этом мире без мерок, в бесконечном переплетении «можно» и «нельзя». Нужна какая-нибудь простая максима, которая легко запоминалась бы и не менее празднично исполнялась бы, эдакий единый ориентир, что-нибудь взамен этого расплывчатого и противоречивого – «красота спасет мир». Нет ничего менее надежного и преходящего, чем красота. Христос сказал: «Доброта спасет мир». Достоевский взялся пооригинальничать и, рассудив, что все доброе – красиво (хотя не все красивое – доброе, иначе как же Антихрист, что черен ликом и прекрасен?), окончательно всех запутал. В поиске красоты, столь неустойчиво определенной, мы потеряли из вида огни наших маяков, и те пришли в запустение, их дряхлые смотрители вышли на пенсию, и теперь наши барки блуждают в прибрежных, оскаленных подводными бурунами водах, как страждущие щепочки, и нам снова нужна некая максима, которая просто и надежно совершила бы это таинство возвращения главного ориентира. Ни золотой телец, ни пригоршни, бросаемые в топку иллюзорного всеобщего мирового счастья, не могут заменить простого и неоригинального «доброта спасет мир». Отклонение от сей максимы чревато заблудшим существованием… Достоевский пытался взорвать существующий благодушный мир. Он полагал, что, совершив столь свойственный его духу подавленный, но от того не менее революционный подкоп под размеренность существующего мира, он старый мир разрушит, а затем… Но «затем» так и не наступило, в то время как старый мир оказался безусловно и вполне до основания разрушен. Судьбы героев романов «Идиот» и «Братья Карамазовы», столь лакомо редкие в окружающем мире хмурого гения, вырвались на волю, подгоняемые тесно примкнувшими к ним «Бесами».

Теперь, проживая в мире Достоевского, причем лишенном условностей той поры, трагедии безысходности прослеживаются буквально в каждом индивиде. И хотя слово «индивид» несет в себе латинский смысл «неделимый», нет такого индивида, который не был бы разделен пополам, не растреснут противоречиями, которые мешают ему существовать в гармоничном счастье с самим собой и окружающими».

Иногда мысли Герберта были столь запутанны и сложны для него самого, что он, боясь сойти с ума, потерять нить, вонзиться на полной скорости скакового автомобиля в стены противоречивости, брался записывать их. Но мысль ускользала, и подспудные ощущения пошловатости своего бунта против Достоевского брали верх, он маялся вновь подступающей бессмысленной скукой. Временами все словно бы прояснялось, и ему хотелось писать – не для славы, не для опровержения неопровержимых идолов, а просто для себя самого, для лучшего усвоения своих неминуемых выводов.

Простое перечисление событий, кое принято приводить в классическом дневнике, Герберта не удовлетворяло. Он понимал, что подобное творчество ничтожно, но мысль о написании придуманного романа настолько противоречила его расчетливому и стойкому к подобным соблазнам уму, что он гнал ее, казалось, бесповоротно. Но в какой-то момент ему пришла мысль взяться за такой роман, который просто и невнятно, насколько это возможно, чтобы не повредить существующую реальность, вел бы его самого по неуступчивой тропинке жизни, пролагаемой в кишащих камышами болотах повседневности. Такой роман не был Герберту противен. Ему не казалось, что он совершает нечто глубоко аморальное, выдумывая своих героев и заставляя их страдать и гибнуть по мановению своего пера, на усладу публике, для вящей славы, для преходящей и внезапно распахивающейся в неглиже сладострастной страсти возвышения над собратьями. Герберт рассуждал: «Пусть я манипулирую людьми, и оттого мне не остается толики надежды претендовать на статус морального существа, но ведь и люди манипулируют мной. А значит, дело не в том, кто автор жизненного романа, ибо если литература отождествляется с жизнью, то нет ни правых, ни виноватых. Никто не смеет играть уникальную роль автора-бога. Я живу, словно бы пишу роман. Но в то же время я являюсь и героем этого романа, а окружающие, пусть сами того не понимая, манипулируют мной, моими чувствами, поступками, искажают мою реальность, а значит, «пишут» меня… Они – мои жестокие и невинные соавторы. Они видоизменяют мой замысел настолько же, насколько я пытаюсь вмешаться в их жизнь».

Герберт сначала просто записывал свои мысли, потом они начинали выстраиваться в цепочки событий, и он уже не мог отличить литературу от жизни и наоборот. Он не понимал, какие поступки он совершает для того, чтобы отразить их в романе, а какие повороты сюжета, написанные на бумаге, ложатся на нее только для того, чтобы обрести свою истинную плоть в разухабистости вполне реальной и всеми осязаемой жизни.

Романы, которые пишут автора, герои, которые диктуют его поступки… Такая литература была Герберту по душе, хотя окружающими была бы воспринята как верх пошлости и демонической манипулятивности. Эдакое фиглярство… Переписываться с молодым человеком от лица дочери, пускай и с ее согласия, а затем описать это в романе? Что может быть более низменно и противоречит всем разумным условностям? Но Герберту было на это наплевать. Ему нужно было освободиться от пут скручивающей его душу достоевщинки. Он чувствовал, что он своего рода анти-Идиот, но, поделившись с Эльзой своим соображением, получил ответ, что так мыслить не следует, ибо если Идиот у Достоевского «князь Христос», то Герберт неизбежно выбирает роль Антихриста, что вовсе неудобно, если собираешься проповедовать необходимость добра и непротивление счастью.

Герои Достоевского всегда противятся счастью. Кажется, что вот же простой и надежный выход: скажи они иное слово, соверши иной поступок – и все наладится, болезненная страсть развеется, мрак отступит и даст место светлому и румяному бытию. Герберту всегда хотелось вмешаться в каждый из романов мрачного гения. Всегда после прочтения у него оставалось сожаление и оскомина бессилия… Но не того бессилия, которое буквально поглощает князя Мышкина.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10