Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Долги отдающий

ModernLib.Net / Детективы / Козлов Иван / Долги отдающий - Чтение (стр. 2)
Автор: Козлов Иван
Жанр: Детективы

 

 


      Он завернул коробку в одну газету, потом во вторую, крест-накрест перевязал веревкой.
      — Закрепишь на багажнике и… А пока давайте по пять капель. Колбаса, хлеб, минералка. — Он стал вытаскивать продукты из своего портфеля, раскладывать их на столе. — А конфетная коробочка пусть пока в столе полежит…
      Выпили по одной, по второй хорошего коньяку из маленьких хрустальных стопок. Поразмышляли о том, что делать с пленницей. В принципе она о нас ничего не знает, доверительных разговоров мы при ней не вели, можно усадить ее в машину, поплутать по городу и выпустить. А можно попытаться узнать, чья она дочь. Авось и с нее навар получим.
      — Я поговорю с ней по душам, — сказал Макс. — Все спокойненько выведаю… Но завтра. Сегодня, Санек, ты с ней побудешь здесь — никакого хамства, предупреждаю! А Костя прямо сейчас поедет к оптовику.
      Конфетная коробка, завернутая в газеты, перекочевала из стола в мои руки.
      — Он мне за нее деньги должен дать, да?
      — Кто? — непонимающе взглянул на меня Макс. — Ах, ты вот о ком. Нет, он тебе ничего не даст, — и Макс почему-то заулыбался. — Ничего не даст. Деньги потом будут. Езжай.
      Так я очутился на Третьей Сигнальной улице. До старого универсама оставалось проехать полтора квартала, когда на меня вылетел серый «вольво».

7

      Падунец сидел у окна и философствовал на тему, что никогда не поздно начинать новую жизнь. Дело даже не в том, что он создает новую семью. В другом дело. Он, Падунец, все годы мечтал быть материально независимым. Тяжелыми путями шел к этому. На воле — РУДУ мыл, в неволе — лес валил. Было такое. Потому что законы наши не допускали, чтобы человек был независимым. Ни в финансовом, ни в других планах. Законы ковали из человека раба, уничтожали его как личность. Надо было их обходить…
      — Я не слишком сложно говорю?
      Федор Савельевич говорит не сложно, даже малость топорно, но доходчиво. Пусть никого не волнует, как он добыл первоначальный капитал. Тут одно сказать можно: никого не убивал, крови на деньгах нет. Добыл — и все тут. Потом рискнул, вложил всю сумму в одно дельце, получил сумасшедший навар, такой, что и сам не ожидал. Тогда, три года назад, это было возможно. Жадность не сгубила, вовремя остановился, снял все деньги, нашел для них уже новые обороты и ни разу не ошибся.
      — Теперь вот, парень, будет у меня свое дело. Без всяких случайностей жить начну. Хватит случайностей! Налоги — и те до копеечки пусть у меня высчитывают, на хитрости не пойду. Буду платить и получать. И знать, за что плачу и за что получаю. Ты мне Гнусавого найдешь?
      Мы сидели в палате и пили водку. Врача, Илью Сергеевича, волновали только наши болячки, всего остального он как бы не замечал, и больничного режима как такового тут не было. Да и зачем он в маленькой платной больнице, где лежат вполне зрелые и соображающие люди?!
      К тому же для пития был повод: Федор Савельевич, залечив задницу, ждал, когда за ним приедет невеста и увезет домой. Он и поставил отходную. Коньяк не пил, терпеть не мог: "Уже не перестроюсь, хоть и надо бы для антуража. Вырос ведь на беленькой". Водка была хорошая, «Кремлевская», она-то и развязала мне язык:
      — Я никого искать не буду. Кто мне эту кличку дал — узнаю, поговорю с ним. Я тот человек, которого вы ищете, я, понимаете?
      — Ты — Гнусавый?
      — Покончено с Гнусавым. И вообще со всем покончено. Я тоже начну новую жизнь.
      — У тебя, парень, и старой еще за плечами не было.
      — Ну да!
      — Ладно, это не мое дело. Ты приходишь ко мне? Не обижу, даю слово! У меня, знаешь, какое слово?! Железо! Мы с тобой, парень, такой сервис организуем! Ну какой только можно! Чего тебе надо для этого?
      — Набросать на листке? — Я потянулся к авторучке.
      — Нет, по пьянке ничего не надо делать. Запиши лучше мой адрес, телефон, и когда выпишешься — приезжай.
      Синяки сходили с лица быстро, Бабашвили накануне мне сказал, что дня через четыре я, если очень того хочу, могу уехать домой.
      — Потом приедете, вынем у вас скобочку из скулы, кое-что подшлифуем… Но, повторяю, это если вы очень хотите от нас уехать. Я бы не советовал. Побудьте здесь еще недели две до конца лечения.
      Меня страшно тяготило безделье, я не привык валяться просто так, даже этот рай мне уже наскучил. Ананасовый сок, персики, иные заморские фрукты, которые я раньше видел лишь на витринах, здесь стояли в каждой палате. Я уже с неприязнью смотрел на них.
      — Доверяй, но проверяй, — говорит мне Падунец и вновь разливает по рюмкам. — Чем докажешь, что ты Гнусавый?
      — Я не буду этого доказывать. Я тебе лучше докажу, что я — мастер, понимаешь? Мас-тер! Я возьму самую разбитую машину…
      Федор Савельевич, прищурив глаз, смотрит на меня, потом поднимает вверх указательный палец:
      — Стоп, не продолжай! Я все понял. Ты говоришь… Ты прекрасно говоришь! Я уже верю тебе. Только… Ты прости, ладно? Я слышал, что Гнусавый — у него вид как у… Ну, ненормальный он с виду. А ты — ты симпатичный парень.
      — Да забудь ты о Гнусавом! — машу я рукой. — С ним — все. Он начинает тоже новую жизнь. Он сбросил лягушечью кожу и стал… Он стал нормальным.
      — Нет, я тебе прибавлю. Я тебе буду платить по максимуму. Ты, парень… Дай я тебя поцелую.
      — Ее целуй, — говорю я и киваю на окно. По аллейке к корпусу плывет зазноба Падунца. Высокая, длинноногая, с яркими губами. Фотомодель, да и только. Хотя не в моем вкусе. Груди почти не просматриваются, не выпячивается и то место, где у Федора Савельевича рос фурункул. Но не огорчать же человека! — Королева! — ахаю я.
      — Иных не держим! — гордо говорит Падунец. — Пойдем познакомлю. И проводишь меня заодно.
      У ворот стоит машина, не новый, но хороший «японец». Легкая царапина на левом крыле. Видно, кто-то из пацанов гвоздем чиркнул.
      — Я тебе это в два счета устраню, Федор Савельевич.
      — Не зарекайся. Краска — видишь, какая у меня краска? Хрен такой цвет подберешь. Извини за «хрен», Зоинька, Зайчик.
      Мне почему-то кажется, его Зоинька в свое время и не такие слова слышала да и произносила. Малость помятое у нее лицо. Но и за это надо сказать спасибо Падунцу, может, из пропасти человека вытащил.
      — Зоя, зову в свидетели! У вас будет не машина, а игрушка!
      — Это мастер говорит! — опять поднимает палец Федор Савельевич. Человек из моей конторы. Ведущий специалист.
      Зоя кротко и хитро, как кошечка, смотрит на меня.
      — Ты, Зайчик, не смотри, что он молод. К нему, а значит, и ко мне на поклон вся Россия приезжать будет! Его Костя зовут. И все будут это знать.
      — Костя! — говорю я и пробую галантно поклониться.
      — Очень приятно! — мурлычет кошечка.

8

      У беседки стоит рыжая Вика, судя по виду, ждет меня.
      — Что, товарища проводили? И будете теперь скучать в одиночестве?
      Проклятый страх, его даже водка не снимает. Чувствую, что трезвею. Но набираюсь мужества схамить:
      — А может, на «ты» перейдем?
      — Может, — смеется она. — Но не сейчас. Сперва надо выпить на брудершафт, поцеловаться, а у вас еще губы вон какие, — она притрагивается к ним пальчиками. — Болят?
      Током шибает от ее прикосновения. Господи, хоть бы не упасть.
      — Илья Сергеевич обещает, что скоро все будет нормально. Недели через две. Но домой можно выписываться к субботе.
      — Вместе и выпишемся, — говорит Вика. — Дальше я уже худеть не хочу. Как я, нормально выгляжу?
      Она разводит руки, поднимает подбородочек. Эффектнейшая женщина! Вот такие и снились мне, а я, дурак, гнал их.
      — Я, кстати, завтра в Москву поеду, может, к вашим заехать? Хотя бы одежду взять, не в пижаме же вы отсюда выйдете.
      Как я забыл об этом? Все, что было на мне в момент аварии, конечно, надо выбросить: окровавленные тряпки. Но и дома ничего приличного нет. Некуда мне было наряжаться. Как-то я купил один костюм, померил его и понял: чем лучше буду одеваться, тем смешней выглядеть, дома у меня джинсы, пара рубах… И потом, в квартире такой бардак, что Вика побоится переступить даже порог. Да я и не хочу, чтоб она этот порог переступала.
      — Вика, а если я дам вам деньги, вы на свой вкус что-нибудь подберете мне, а?
      Она окинула меня взглядом портнихи, словно сняла мерку.
      — Мы не так сделаем. Деньги студенту нужны, нечего ими бросаться. Все будет о'кей! Уберите свой кошелек, потом рассчитаемся.
      Из двери корпуса вышла помощница Ильи Сергеевича, Света:
      — Костя. — У нее строгий голос учительницы. — Пора на процедуры.
      …Несмотря на поздний вечер, на приличное количество выпитого спиртного, сон никак не приходит. Я лежу в постели в темной, неосвещенной палате и смотрю на дальние сполохи грозы. Что-то со мной происходит. Истекающего кровью, меня привозят в больницу. Делают блестящую операцию. Предлагают хорошую работу, хорошие деньги. Их не надо воровать. Мне улыбаются, со мной советуются. Значит, и так можно жить? Значит, мне просто не везло до этого? Вот пойду к Федору Савельевичу, год поработаю, оденусь, обставлю квартиру — и ну их к черту, этих Максов, Саньков, ювелирные, маски-чулки на головах. Да, с ювелирным надо что-то придумать. Не хочу, чтоб за мной долги оставались. Не спьяну это надо обмозговать, но надо!
      Человека, говорят, формирует среда. Какой же я был дурак, что даже не пробовал сменить ее! Я не верил, что это возможно. Не верил до тех пор, пока не ткнули меня мордой в камни. И хорошо сделали, что ткнули! Теперь все будет не так.
      Только бы утряслось дело с кольцами и браслетами.

9

      Илья Сергеевич легонько ощупывает мой подбородок:
      — Удивительный клей! Все держит и не мешает костям срастаться, понимаете? У вас тут крошево было, а сейчас — вполне приличный подбородок. Даже лучше, чем был. Без дефектов. Я выпрямил кое-что… Вот почему так настойчиво прошу у вас фотографию.
      Я не любил фотографироваться, была на то причина. Лишь на паспорт щелкнулся — как без этого? С тех пор в пакетике, выданном в фотоателье, оставшиеся снимки и лежат. Куда я засунул этот пакетик, даже не помню. Придется поискать. Разве можно отказать в просьбе такому врачу!
      — Приедете ко мне. — Он пишет на больничном листке дату, ставит внизу свою подпись, печать, вопросительно смотрит на меня. — Вам все это нужно? У меня ведь в основном специфическая категория клиентов, они нуждаются в моем внимании, а бумаги их не интересуют. Я одному как-то выписал больничный, так он даже обиделся: не принимайте, мол, меня, за совка. С тех пор у всех спрашиваю, не обижу ли?
      — Спасибо вам за все, — говорю я. — То, что вы сделали, поверьте, я никогда не забуду.
      Он удивленно смотрит на меня:
      — Давно среди клиентов не встречал сентиментальных. Спасибо за доброе слово, но мы ведь с вами не навсегда прощаемся, так? Обязательно приходите, не то до конца жизни драться не сможете, челюсть будете пуще глаза беречь.
      У палаты меня ждала Вика, в руках — пакет.
      — Готовы к отъезду? Здесь спортивный костюм, кроссовки, все остальное в городе. У меня на квартире. Заедем ведь?
      Веселый прищур зеленых глаз.
      — Сколько я за все должен?
      — Потом рассчитаемся. Переодевайтесь, я в машине подожду.
      У Вики новенькие «Жигули». Пора и мне такую же. Для наших дорог — то, что надо. Хватит гонять на чужих. У меня есть права, вожу — дай Бог каждому так, но пока только те тачки, которые мне пригоняют для ремонта. Десять «лимонов» есть, к тому же Федор Савельевич обещает нормально платить.
      Вика рассказывает что-то веселое и все время смеется. Я совершенно не вникаю в смысл ее слов и улыбаюсь через силу, лишь в знак солидарности. Я настраиваю себя на мысли о машине, о будущей работе, но ничего не получается: опять скован страхом. Страхом перед этим смехом и рыжими волосами. Я бы сейчас выскочил из машины и побежал бегом домой. Но Вика везет меня к себе. Солнце уже можно назвать вечерним, оно потеряло накал, покраснело, от этого кажется, что на голове у Вики медный македонский шлем.
      — А вы по водопроводным кранам случайно не спец? Один течет, другой свистит.
      — Если есть инструменты…
      — Этого добра хватает. У меня друг был, слесарь, ба-альшой мастер по всем статьям. На память оставил все, что мог… И вообще, я считаю: одинокой женщине нужны мужики мастеровые. Так, нет?
      Она стреляет зелеными глазами и не промахивается. Дурацкий комплекс! Даже дыхание сбивается. Хочется домой.
      — Вот и приехали. Теперь лифт, шестой этаж… Я немного ошиблась, вам не идет этот костюм. Надо что-то посвободней.
      Она проворачивает ключ в двери, замок щелкает… Если бы Вика не взяла меня за рукав и легонько не подтолкнула, я бы не нашел сил переступить порог.
      — Ну-ка, пойдем за мной, пойдем…
      Небольшой коридорчик в мягком ворсе ковра, приоткрытая дверь на кухню, вторая… Широкая кровать, торшер, шкаф. Она открывает створки, снимает с вешалки плечики:
      — Вот, хороший летний костюм. Не думайте, не с чужого плеча, еще с этикеткой, видите?
      Я ничего не вижу, я стою болван болваном. Ну хоть что-то же мне надо делать, говорить… Все тело — сплошной панцирь.
      — Сбрасывайте-ка с себя тряпки. Ну же!
      Ее рука ложится на мою грудь, легонько теребит застежку-молнию. Я накрываю эту руку своей ладонью и теперь отчетливо чувствую, как грохочет сердце. Вика уже не улыбается.
      — Ну, — говорит она и понемногу отступает, так, чтобы не вырвать пальчики из-под моей ладони. — Ну!
      Не отпуская меня, ложится на кровать, трогает губами щеку, подбородок.
      — Тебе не больно?
      Качаю головой.
      Золотые волосы уже не шлем, они рассыпались нитями по белой подушке.
      — У тебя сердце сейчас выскочит, — говорит она, и руки ее ложатся за мои плечи. — Ты успокойся, успокойся, успокойся!..
      Нет, надо было все же выскочить из «Жигуленка», пусть даже и на полном ходу. Все равно было бы лучше! Я закусываю больные губы, рывком приподнимаюсь, сажусь и прячу лицо в ладони. Сейчас Вика рассмеется, и я уйду. Но она не смеется.
      — Костя, почему тебе плохо со мной? Ты не хочешь меня, да?
      И меня прорывает. Страхи, что копились, что таились внутри, выплескиваются сейчас в словах:
      — У меня комплекс, Вика. Я никогда не был с женщинами. Так получилось: я был уверен, что противен им, и…
      — Ты? Ты противен? И никогда не был?.. Ну и глупыш! Ты глупыш, понял? Вот теперь она смеется, но совсем не обидно. — А я-то думаю, чего ты как статуя ледяная. Иди в ванную и лезь под горячий душ, оттаивай. А я на кухне ужин соображу. Иди и ни о чем не думай, глупыш!
      Я стою под теплыми струями и оттаиваю. Действительно, что теперь, вешаться, что ли? Уже хорошо то, что признался Вике. Словно груз какой с себя свалил. И хорошо, что она все поняла. Интересно, а это можно вылечить? Может, есть таблетки или ампулы? У меня же все нормально, только страх надо как-то заглушить…
      — Глупыш, я тебе принесла халат, полотенце. И еще знаешь, что принесла? Мы перешли на «ты», а на брудершафт так и не выпили, хоть и договаривались. Ну-ка, подвинься.
      Она держит на подносе две янтарные рюмочки. Обнаженная женщина с искрящимися капельками воды на коже. Становится рядом, груди ее упираются мне в грудь.
      — Держи… Заводим руки… Пьем…
      Я перестаю соображать. Я целую ее, подхватываю на руки, совершенно не ощущая веса, несу в спальню и уже не вижу ничего, кроме ее огромных зеленых глаз, и не слышу ничего, кроме ее глубоких прерывистых стонов, от которых еще больше пьянею и еще меньше понимаю, что это случилось со мной…
      Ночью на нас напал жор. Уже на кухне, за столом, мы сообразили, что ничего не ели с утра, после завтрака в больнице. Вика нарезала ветчину, сварила кофе, я наполнил коньяком рюмки. Выпили, поцеловались.
      — Гусар, — шептала Вика, извиваясь. — Скажи, что ты врал все, скажи, что просто меня хотел разогреть, раз-о-о…

10

      Утром, так ни минуты и не поспав, она ушла по делам. На мой вопрос, по каким именно, ответила:
      — О, еще успею рассказать. Приду после обеда… Ты же не сбежишь к этому времени? Примерь пока костюм, газеты полистай — вон какой ворох их накопился.
      Сбегать от нее я не собирался.
      Костюм сидел как влитой. Был он полуспортивного кроя, и кроссовки не портили общий вид. Я как девица полчаса крутился перед зеркалом: наверное, потому что так долго избегал зеркал. Стального цвета пиджак, в тон ему рубашка, еще не покинувшие лицо пятна… Нет, пятна со всем остальным не очень гармонируют. Надо скрыть очками хотя бы те, что под глазами. Придет Вика — я пробегусь по магазинам, куплю цветов, фруктов, а заодно и очки.
      Как Вика вытащила из почтового ящика стопку газет, так они нетронутыми и лежали. Обычно я прочитываю их до последней строчки. Сейчас — лень. Основные новости известны из телевизора, разве что хронику происшествий просмотреть. Разбился я во вторник, газеты за вторник смотрел. За среду тут есть?
      Заметка "Возите бомбы велосипедами" стояла первой в подборке:
      "Редкие прохожие стали свидетелями того, как во вторник вечером на Третьей Сигнальной улице раздался мощный взрыв. Вот что сообщили они сотрудникам правоохранительных органов, прибывших к месту происшествия.
      Небрежно одетый мужчина катил велосипед с поврежденным передним колесом. На багажнике велосипеда был пакет, в котором скорее всего и хранилась бомба с часовым механизмом. Взрыв был такой силы, что практически ни от велосипедиста, ни от его транспорта ничего не осталось. Потому не скоро, наверное, выяснится, что преследовали организаторы очередного террористического акта в столице. Изложить нам свои версии в милиции отказались".
      Я уронил газету на колени и минут пять сидел неподвижно, пытаясь хоть что-то сообразить. Велосипед с искореженным колесом, со свертком на багажнике, несомненно, мой. Какой еще дурак поедет на велосипеде по такой улице?! Я разбился, меня увезли на машине… Транспорт, таким образом, остался бесхозным, но не надолго. Его кто-то подобрал, потащил домой… И на мину напоролся, что ли? Но ведь в свертке были драгоценности, а не адская машина. Я сам это видел, да и другие. Сверток все время был у нас перед глазами! Нет, не все время. Когда мы выпивали, Макс положил его в стол. А после — вытащил… другой, с бомбой?! Но зачем? Чтоб я его передал человеку, пожелавшему приобрести наше золото — это ясно. Человек бы накрылся, и мы потеряли бы оптового покупателя. Если Макс эту цель преследовал, то это дурацкая затея. И потом, он должен был меня предупредить. А если бы я не успел передать коробку по назначению? Сам бы на куски разлетелся.
      Стоп! Конечно, разлетелся бы. А что, если этого Макс и хотел? Только для чего? Чтоб выручку делить не на пятерых, а на четверых?
      Знать бы точно, сколько времени прошло с момента моего падения и до взрыва. Тогда бы стало ясно, кого хотел прикончить Макс.
      Я вытащил из кармана спортивных брюк, в которых приехал из больницы, связку ключей. Рабочий, от квартиры, от почтового ящика, тот, который дал Макс. От тюрьмы, где содержится пленница. Авось она еще там. Кто охраняет ее — Санек, Корин, Блин? Надо сначала поговорить с кем-нибудь из них. Если Макс промолчал тогда, то и сейчас он не скажет правды. А узнать ее надо…

11

      Ключ в замке провернулся почти беззвучно, легкий щелчок — и все. Если сидеть и слушать специально, тогда, быть может, и сообразишь, что кто-то пытается отворить дверь. Но таких бдительных здесь не должно быть. Если вообще кто-то здесь есть.
      На кухне — еще теплый чайник, полная пепельница окурков. Окурки вроде свежие, «Бонд». Эти сигареты любит Санек. И еще он любит спать. Дверь в ванную пока открывать не стоит, она скрипит, а вот посмотреть, что делается в комнате, не мешает.
      Телефонный звонок. Аппарат в коридоре, как раз возле двери на кухню. Я замираю за нею, услышав шаги.
      Санек. Его сонный картавый голос:
      — Да. Все нормалек, Макс. Она не ест, с утра ничего не ест. Чувствует, наверное, — последнее сказано тише. — Да нет, не кричит. Как сонная, но не спит… Давай, а то уже все надоело.
      Трубка повешена, но Санек не отходит от телефона. Стоит, что-то бурчит себе под нос. С трудом улавливаю: "Все равно ведь, все равно…" Хлопнул в ладоши. Заскрипела дверь, это в ванную. Теперь голос погромче:
      — Ну что, сама дашь, или повоюем?
      Тихий женский голос что-то отвечает, не слышно что.
      — А мне до лампочки, кто я. Я тебя, детка, даже отмыкать не буду, я так пристроюсь. — Странный звук, рвется ткань.
      — Ах, грудочки какие! Да не щелкай ты зубами…
      Кажется, пора.
      Я влетаю в ванную. У Санька отвисает челюсть, глаза становятся белыми. Паралич разбил его в не совсем потребном виде: с полуспущенными штанами. Я лезу к нему в карман, достаю ключ от наручников и уже потом спрашиваю:
      — Когда должен приехать Макс? И зачем?
      Санек все еще не может прийти в себя, и я с удовольствием ему в этом помогаю: бью сверху по лбу.
      — Когда и зачем?
      — Через полчаса. Вывезти и… — Он лежит теперь на полу, по-прежнему вцепившись в штаны.
      Полчаса. Времени не так и много, чтоб болтать со старым приятелем. Только теперь я смотрю на девушку. Серо-белое лицо, такие же губы, глаза тоже испуганные, но осмысленные. Снимаю наручники, секунды раздумываю, не приковать ли теперь к трубе охранника, но решаю, что не стоит. Платье на девушке порвано, в таком виде на улицу ее не выведешь.
      — Кожанку снимай, — приказываю все еще лежащему Саньку. Тот на удивление быстро выполняет команду.
      Набрасываю куртку на плечи девушке. Нет, так не пойдет. Надо надеть нормально и застегнуться. Прошу ее об этом, но у нее дрожат руки, она ничего не может поделать с кнопками. А надо спешить. Ладно, нам еще лифт ждать, спускаться — там, по дороге с этими кнопками и управимся. Я вывожу девушку, поддерживая ее за плечи, из ванной, захлопываю дверь, потом пару секунд тереблю расшатанную ручку и говорю полураздетому паралитику:
      — Ставлю мину. Попробуешь открыть — взлетишь к…
      Не продолжаю, ему, думаю, и так все ясно. Девушка идет пошатываясь, держась рукой за стену. С такой скоростью передвижения как бы нам не встретиться с командой Макса.
      Но вот и лифт. Кабинка ползет вниз медленно, зато я успеваю застегнуть на девушке куртку и хоть как-то поправить ей прическу.
      Все, приехали! Что дальше-то делать? О прогулке по улицам и речи быть не может. Надо ловить мотор и уматывать… В милицию? Исключается. Как я объясню, зачем попал в этот дом, в эту квартиру? Да и вообще, я многого не объясню этим товарищам. Девушку бросать на улице тоже нельзя: она в таком состоянии, что просто может вырубиться. Не исключено, что вновь попадется на глаза Максу. Значит, выход один: везти к себе домой. Я не слишком гостеприимный, и в моей квартире был один раз только Санек, и то год назад, на поминках бабушки. Он, думаю, даже адреса не помнит.
      Выходим к обочине дороги, я голосую и одновременно инструктирую спутницу:
      — В машине не разговаривай ни со мной, ни с водителем. Ясно? Молчи, всю дорогу молчи. Ты слышишь меня, нет?
      Девушка, мертвой хваткой вцепившаяся в мой локоть, не отвечает. Молю Бога, чтоб она все-таки поняла, чего я хочу. Только бы продержалась, только бы не устроила истерику.
      Остановился частник. Я не стал у него ничего спрашивать, просто открыл заднюю дверцу, можно сказать, на руках внес в салон «Москвича» спутницу, потом сел рядом с ней.
      Водитель удивленно взглянул через плечо:
      — Чего так уверенно? А может, не по пути нам? Или о цене не договоримся?
      — Обо всем договоримся, — сказал я. — Трогай.
      Его глаза остановились на девушке:
      — В больницу, да? Может, нитроглицерин дать?
      — Спасибо, — сказал я. — Ей противопоказано.
      Сзади почти вплотную к нам подкатила знакомая «Таврия».
      — Жми, — попросил я водителя. — Отдельно за скорость плачу. Нам надо быстрее домой, там таблетки.
      — Куда жать-то?
      Слышно, как хлопнули дверцы. Макс, наверное, возится сейчас с замком, над самым моим ухом басит Корин, просит у Блина закурить. Только бы не начали глазеть в наше окно.
      — Пока прямо, — стараюсь говорить приглушенно и чувствую на себе взгляд Корина.
      — Адрес называй, — водитель наконец-то трогается с места, я удерживаю себя от искушения оглянуться и называю свой район. Только когда проехали метров сто, смотрю через заднее окошко. Троица мирно стоит у машины, курит.
      Удивительное дело, частник денег не взял. Подвез к дому, еще и предложил:
      — Может, помочь?
      Я отказался, протянул ему пятидесятитысячную, но он только рукой махнул:
      — Брось ты. У меня мать так умерла. От сердца, на улице.
      Я не понял, к чему это сказано, но легонько, как другу, сжал ему плечо.

12

      Уже в комнате я наконец вспомнил, что девушку зовут Настя. Заставил ее выпить рюмку водки, открыл банку тушенки и заметил, как легкая тень пробежала по ее лицу. Ну конечно же, ее все эти дни только из банок и кормили, потому она так реагирует на проклятую банку.
      — Сейчас мы суп сварим. Ты будешь суп?
      Молчание.
      Хорошо, что в холодильнике есть немного картошки, луковица, морковь. Пятнадцать минут — и блюдо готово.
      — Бери ложку.
      Настя сидит как истукан, кулачки на коленях. У меня от всех болезней под рукой лишь одно медицинское средство, потому наливаю еще сорок граммов:
      — Пей сама, все равно ведь заставлю.
      От строгого голоса она вздрагивает, машинально берет рюмку, выпивает, не кривится, но все же принимается за суп. Раз, два, три, четыре, пять… Проглотила пять ложек горячей похлебки. Вздрогнула, будто обожглась. Посмотрела на свои руки, на окно, на меня.
      — Где я? — спросила сдавленно. — Уже не там?
      — Уже не там, — ответил я. — С тобой все нормально, Настя. Здесь тебе никто не сделает плохого.
      И тут она заплакала. Плакала долго, навзрыд, дергая худенькими плечами. Я никогда в жизни не успокаивал плачущих женщин, и тут только подставил плечо под ее мокрые глаза. Сейчас истерика закончится, начнутся расспросы что сказать ей? Что я рыцарь, специализирующийся на спасении юных дев? Но для того чтобы спасти, этот же рыцарь похитил ее и заточил — даже не в замке, в убогой комнатушке. Господи, неужели это делал я? Что у меня, вместе с поганой мордой было такое же поганое нутро? Зачем я пошел на это? Кому мстил за свое убожество? Конечно же, все делалось не ради денег, я просто утверждал себя, идиота, в этом мире, я хотел, чтобы со мной считались…
      Хватит о прошлом, с ним покончено. Только что же мне делать с Настей? Перво-наперво, сообщить родителям, что их дочь здорова, по крайней мере, жива.
      — Ты москвичка?
      — Нет. — Она уже чуть-чуть успокоилась. — Я из Кемерова.
      — Телефон дома есть?
      — Я из деревни, сто километров от города. Там нет телефонов.
      — Как же нам быть? Домашних надо ведь успокоить, они там наверняка с ума сходят.
      — У меня только мама. Я ей пишу в месяц по письму.
      Хорошо хоть то, что начала говорить. Отец четыре года как умер. Пьяный был, зимой не дошел домой, свалился в канаву и замерз. Жить стало легче, хоть какие-то деньги появились, а то ведь раньше все — на водку. Прошлым летом Настя закончила школу, приехала в Москву поступать в медицинский. Все сдала без троек, но — не прошла по конкурсу. Возвращаться в деревню не захотела, нашла место в общаге, работала уборщицей, нянечкой в больнице, сейчас в отпуске, готовилась снова поступать в институт. Это значит, и на работе ее не хватятся. Могут только соседки по комнате тревогу поднять.
      — Звони туда, успокой их, скажи, родственницу нашла, у нее пока гостишь.
      — Зачем звонить? Разве я не поеду туда?
      — Обязательно поедешь. Но не раньше, чем мы уладим кое-какие формальности. Эти, которые тебя держали, — тут я ощутил, как прилила к вискам кровь, — они не спрашивали про общежитие?
      — Спрашивали, даже, по-моему, ездили туда. Они все не верили, что за меня никто не даст выкуп.
      — Тебе нельзя никуда выходить из этого дома, — твердо сказал я. — Они могут охотиться за тобой, понимаешь? Ты ведь видела их, значит — свидетель.
      — А разве вы их не арестуете? — Она вскинула на меня глаза, спросила с надеждой. — Вы ведь из милиции?
      Я не стал вдаваться в подробности:
      — Они пока на свободе, все четверо. Их ведь четверо было? Никто, кроме них, в ту квартиру больше не заходил?
      — Четверо. Правда, в первый день еще один, мерзкий такой, в машину меня заталкивал и пил с ними. Но больше я его не видела.
      Ну вот, долюбопытничал. Все-таки здорово я изменился, что она меня не признала.
      Настя начала откровенно зевать. Я постелил ей кровать, показал на ванную, посоветовал принять душ, раздеться и лечь спать.
      — Я отключу телефон, замкну тебя и уйду. Только не поднимай шума. Договорились?
      Она сонно закивала головой.

13

      Санек летом жил один в двухкомнатной квартире: предки теплый сезон проводили за городом, на даче. Я позвонил так, как обычно звонила наша братия. Санек купился, сразу открыл дверь.
      Увидел меня, но уже не остолбенел, попробовал тут же вытолкнуть незваного гостя за порог. Но через считанные секунды я уже сидел на диване и вел допрос. Сперва поинтересовался, что стало с его левым ухом: неужто за плохое сегодняшнее дежурство наказали свои? Санек угрюмо промолчал, глядя под ноги.
      — Ладно, ты меня, признаюсь, интересуешь постольку поскольку. Скажи, за что вы хотели убрать меня?
      — Тебя? — он недоуменно уставился на меня и вдруг страшно побледнел, так, что я за него испугался: как бы опять судорогой не свело. Слава Богу, этого не произошло. — Гнусавый? Ты?
      — Меня зовут Костя, Константин, запомни это.
      Он затряс головой:
      — Тебя же, ты же… — и прикусил язык.
      Значит, он меня не узнал, когда лежал на полу ванной со спущенными штанами. И Макс, значит, не знает, что я продолжаю дышать и соображать.
      — Почему вы так долго держали у себя девчонку?
      — Мы не знали, что с ней делать. Она ведь видела всех, запомнила, могла пойти в ментуру и все рассказать. И потом, Макс долго выяснял — кто она, откуда, нельзя ли нам поживиться. Оказалось, никому она не нужна. И вот только вчера решили ее…

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7