Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Ступени

ModernLib.Net / Современная проза / Косинский Ежи / Ступени - Чтение (стр. 1)
Автор: Косинский Ежи
Жанр: Современная проза

 

 


Ежи Косинский


Ступени

Моему отцу, славному человеку

«Тот, кто не владеет собой,-

не мудр и не способен к сосредоточению,

а тот, кто не способен к сосредоточению,

не может обрести покоя.

А разве без покоя возможно счастье?»

Бхагавадгита

Я путешествовал по югу одной страны. Деревушки здесь были крохотными и бедными. Каждый раз, когда я останавливался в какой-нибудь из них, толпа собиралась вокруг моего автомобиля, а дети ходили за мной буквально по пятам.

Я решил провести пару дней в одной из таких пустынных деревушек, где дома выбелены известью. Я собирался отдохнуть, а заодно привести в порядок одежду. Женщина, взявшаяся обслужить меня, сказала, что справится с работой очень быстро, потому что у нее есть помощница — юная сиротка, которая зарабатывает себе на хлеб. Она показала на молоденькую девушку, смотревшую на нас из окна.

Придя на следующий день забрать постиранные вещи, я застал девушку в передней. Она мельком глянула на меня и, чтобы скрыть свой интерес, тут же снова углубилась в штопку.

Перекладывая документы в карман свежеотутюженного пиджака, я заметил, с каким любопытством она посматривает на пластиковые кредитные карточки, которые я выложил на стол. Я спросил, известно ли ей, что это такое; она ответила, что никогда прежде не видела ничего подобного. Я объяснил, что при помощи такой карточки можно купить мебель, постельное белье, посуду, еду, одежду, чулки, обувь, сумочку, духи и вообще все что угодно, не платя наличными.

Я добавил небрежно, что могу пользоваться моими карточками в самых дорогих магазинах соседнего города, что достаточно только показать их, чтобы меня тут же обслужили в любом ресторане или предоставили номер в лучшем отеле. При этом не имеет значения, за кого я плачу: за себя или за любого другого человека по моему усмотрению. Потом я еще сказал, что поскольку она очень хорошенькая девушка и нравится мне, а здесь с ней, по-видимому, не очень хорошо обращаются, то я готов взять ее с собой в путешествие. Если ей захочется, она может оставаться со мной сколько пожелает.

По-прежнему не глядя на меня, она спросила, словно для того, чтобы окончательно убедиться в услышанном, нужно ли ей брать с собой деньги. Я снова повторил, что ни ей, ни мне деньги не потребуются, пока у нас есть при себе кредитные карточки и мы намерены ими пользоваться. Я пообещал ей, что мы посетим различные города и даже различные страны и что ей нигде не придется работать. Я куплю ей все, что она захочет; она будет хорошо одеваться, чтобы радовать меня, и делать новую прическу и даже красить волосы как угодно часто. Для этого нужно только, сказал я, выйти сегодня из дома поздно вечером, а я встречу ее у дорожного знака на выезде из деревни. Я заверил ее, что, как только мы доберемся до первого большого города, я отправлю оттуда письмо ее хозяйке. В письме будет написано, что, как и многие другие девушки до нее, она отправилась на заработки в город.

Кредитные карточки лежали на столе. Она встала и посмотрела на них. В ее взгляде почтение было смешано с недоверием. Она протянула к карточкам правую руку, но тотчас же отдернула. Тогда я сам взял карточку и протянул ей. Она робко взяла ее двумя пальцами, словно облатку причастия, и поднесла к свету, чтобы рассмотреть напечатанные на ней буквы и цифры.

Тем вечером я припарковал автомобиль в кустах в нескольких метрах от дорожного знака. До наступления темноты мимо меня проехала не одна телега, возвращавшаяся с рынка в деревню, но машины никто не заметил.

Девушка появилась внезапно. Она запыхалась и явно была испугана. В руках она сжимала узел с пожитками. Я открыл дверцу автомобиля и, не говоря ни слова, пригласил ее на заднее сиденье. Быстро завел мотор и только после того, как мы выехали из деревни, сбросил скорость и сказал ей, что теперь она свободна и что дни ее бедности миновали. Она довольно долго сидела и молчала, а потом неуверенно спросила, по-прежнему ли при мне мои карточки. Я извлек их из кармана и передал ей. Не прошло и нескольких минут, как голова девушки исчезла из зеркала заднего вида: она уснула.

Мы добрались до города поздним утром на следующий день. Моя спутница проснулась и прилипла лицом к стеклу, рассматривая улицы. Внезапно она тронула меня за руку и показала на большой универсальный магазин за окном. Ей хотелось поскорее узнать, действительно ли мои карточки могущественнее, чем деньги. Я припарковал машину.

В магазине она вцепилась в мою руку. Ее ладошка была влажной от возбуждения. Она призналась, что никогда прежде не бывала в городе, даже в маленьком, и ей было трудно поверить, что после стольких людей, делающих покупки, в магазине еще остаются товары. Она показала мне понравившееся платье. Я дал несколько советов по поводу того, что ей больше пойдет, и она согласилась со мной. При помощи двух продавщиц, которые смотрели на мою спутницу с нескрываемой завистью, мы выбрали несколько пар обуви, перчаток, чулок, кое-что из нижнего белья, несколько сумочек, платьев и, наконец, пальто.

Теперь она выглядела еще более испуганной, чем вначале. Когда я спросил, не боится ли она, что мои карточки не смогут заплатить за все, что мы выбрали, она сперва принялась отрицать мое предположение, но потом призналась, что дело именно в этом. Почему, спросила она меня, многие из ее односельчан должны были бы трудиться всю жизнь, чтобы заработать столько денег, в то время как я — не кинозвезда, не футболист и даже не прелат, — кажется, не имею никакой нужды в деньгах и трачу их, как мне заблагорассудится?

Когда служащие упаковали все наши приобретения, я вручил кассирше одну из моих карточек. Кассирша вежливо поблагодарила меня, ненадолго исчезла и вернулась с карточкой и чеком. Моя подруга стояла рядом со мной, сгорая от желания схватить коробку с покупками, но не решаясь это сделать.

Мы вышли из магазина. Когда мы сели в машину, девушка разорвала упаковку и стала перебирать свои вещи, разглядывая, нюхая и ощупывая их, беспрестанно открывая и закрывая коробку. Когда я завел мотор, она стала примерять перчатки и туфли. Мы остановились перед небольшой гостиницей и вошли в нее. Не обращая внимания на понимающий взгляд гостиничного служащего, я потребовал номер с двумя спальнями. Мой багаж отнесли наверх, но девушка настояла на том, что она будет сама нести коробку с покупками, как будто боялась, что ее кто-нибудь отберет.

В номере она зашла в свою комнату переодеться и вернулась, облаченная в новое длинное платье. Она прошлась передо мной, неуклюже вышагивая в новых туфлях на высоком каблуке и рассматривая себя в зеркале. Затем она вернулась к себе в комнату, чтобы примерить все остальное.

Новая партия пакетов, в основном с нижним бельем, была доставлена из магазина уже после полудня. К этому времени девушка уже слегка захмелела от выпитого за обедом вина. Она стояла передо мной, положив руки на бедра, словно пытаясь произвести впечатление новоприобретенным светским шиком, почерпнутым из кинофильмов и глянцевых журналов. Кончиком языка она облизывала пересохшие губы, а ее глаза призывно смотрели на меня.


* * *

Нас было несколько человек — рабочих археологической экспедиции. Мы работали под руководством профессора на одном острове, где за пятнадцать веков до нашей эры существовала процветающая цивилизация.

По словам профессора, цивилизация эта достигла высокого уровня развития, но была полностью уничтожена в результате какой-то внезапной катастрофы. Сам профессор придерживался общепринятой теории, что это было разрушительное землетрясение, после которого на остров обрушилось цунами. Мы собирали осколки керамических изделий, просеивали пепел в поисках украшений, откапывали остатки построек. Все наши находки профессор заносил в каталог, на основе которого он намеревался впоследствии написать монографию.

Проработав месяц, я решил покончить с раскопками и посетить соседний остров. Стремясь успеть на паром, я не получил в экспедиции расчет, но мне пообещали, что отправят чек ближайшим же почтовым катером. С собою у меня было денег не больше чем на день.

Прибыв на место, я провел целый день, наслаждаясь видами. В центре острова возвышался спящий вулкан, пологие склоны которого были покрыты натеками пористой лавы. Эрозия превратила верхний слой лавы в бедную, но все же пригодную для земледелия почву.

Я спустился к гавани. За час до заката, когда наступает прохлада, рыбаки выходят на ночной лов. Я стоял и наблюдал, как их низкие, длинные баркасы скользят по спокойным, почти неподвижным водам и исчезают вдали. Отблеск солнца на скалистых вершинах внезапно погас, и острова сразу приобрели суровый и мрачный вид. А затем начали исчезать один за другим, словно поглощенные пучиной вод.

Утром на второй день я отправился на пристань встречать почтовый катер. К моему ужасу, чека не было. Я стоял на пирсе, гадая, как мне жить дальше и каким образом выбраться с острова. Несколько рыбаков сидели возле вывешенных на просушку сетей. Они догадались, что у меня что-то не так. Трое из них подошли и заговорили со мной. Я не понял их и ответил на двух известных мне языках. Тогда лица рыбаков сразу стали враждебными. Они повернулись и быстро ушли. Вечером того дня я расстелил свой спальник на песке пляжа и спал под открытым небом.

Утром я потратил последние деньги на чашечку кофе. Побродив по узким улочкам портового района, я отправился через скудные поля в ближайшую деревню. Деревенские жители сидели под навесами и украдкой разглядывали меня. Голодный и измученный жаждой, я поплелся под палящим солнцем обратно на пляж. У меня не было ничего, что можно было бы продать или обменять на еду: ни часов, ни вечного пера, ни запонок, ни камеры, ни бумажника. В полдень, когда солнце стояло в зените и деревенские жители скрывались от зноя в своих домишках, я отправился в полицейский участок. Единственный на острове полицейский дремал возле телефона. Я разбудил его, но он сделал вид, что не понимает моих простейших жестов. Я показывал на телефон, а затем выворачивал пустые карманы, делал знаки и рисовал картинки, показывал, что голоден и хочу пить. Все это не произвело на полицейского никакого впечатления: он сделал вид, что не понимает меня, и мне так и не удалось воспользоваться телефоном. Другого телефона на острове не было; этот факт был специально отмечен даже в моем путеводителе.

Во второй половине дня я снова бродил по деревне, улыбался жителям, надеясь, что кто-нибудь предложит мне попить или пригласит перекусить. Но улыбки остались без ответа: деревенские жители отворачивались, завидев меня, а лавочники просто делали вид, что не замечают. Церковь была только на самом большом из островов, так что я не мог рассчитывать получить пищу и кров там. Я вернулся на пляж и сидел, глядя на море, словно ожидая, что помощь явится оттуда. Я был голоден и измучен. От солнца разболелась голова, к тому же время от времени она начинала кружиться. Неожиданно до меня донеслись звуки незнакомой речи. Обернувшись, я увидел двух женщин, сидевших около самой воды. Жирные складки серой, пронизанной синими венами плоти свисали у них с ляжек и плеч, огромные груди колыхались, сдавленные тесными лифчиками.

Женщины загорали, подстелив под себя купальные полотенца. Рядом стояли принадлежности для пикника: корзины с едой, термосы, солнечные зонтики и сетки с фруктами. Там же лежала стопка книг, на которых я разглядел библиотечные штампы. Судя по всему, женщины были туристками, снимавшими комнату в деревне. Я подошел к ним неторопливо, чтобы не напугать. Они замолчали, и я, улыбнувшись приветственно, обратился к ним на моем языке. Они ответили мне на своем. Беседа была невозможна, однако от близости пищи я сделался изобретательным и сел рядом с ними, сделав вид, что расценил их слова как приглашение. Когда они принялись за еду, я следил за каждым куском, но они то ли не поняли меня, то ли предпочли проигнорировать мои взгляды. Прошло достаточно много времени, прежде чем одна из женщин — та, что была постарше, — наконец предложила мне яблоко. Я медленно съел яблоко, тщательно скрывая голод и рассчитывая все же поживиться чем-нибудь более существенным. Женщины пристально разглядывали меня.

На пляже было очень жарко, и меня сморило. Но когда женщины встали, я сразу проснулся. Плечи и спины их обгорели на солнце, ручейки пота струились по дряблым ляжкам, смешиваясь с прилипшим песком, пока они бродили, собирая свои пожитки. Я принялся помогать. Затем они пошли вдоль берега, игривыми знаками предложив мне следовать за ними.

Мы пришли к дому, в котором они жили. Уже на крыльце у меня снова закружилась голова, я поскользнулся на ступеньке и упал в обморок. Смеясь и беспрерывно болтая, женщины раздели меня и перенесли на низкую широкую кровать. Я был все еще в полуобморочном состоянии, но все же нашел силы показать пальцем на свой живот. На этот раз они поняли меня сразу: откуда-то появилось молоко, мясо и фрукты. Не успел я покончить с едой, как женщины задернули шторы и сняли купальники. Потом они навалились на меня. Погребенный под их большими животами и широкими спинами, я не мог и рукой пошевелить, пока меня тискали, вертели, трепали и ласкали.

На следующее утро я снова пришел на пристань. Появился почтовый катер, но он не привез мне ни чека, ни письма. Я стоял и смотрел, как он уплывает обратно. Горячие лучи солнца разгоняли утренний туман, и далекие острова один за другим появлялись в море.


* * *

Я работал лыжным инструктором и жил на горном курорте, где находился туберкулезный санаторий. Из моей комнаты санаторий был хорошо виден; очень быстро я научился отличать бледные лица новых пациентов от бронзовых лиц старожилов, загоревших на террасе под горным солнцем.

В конце дня мои усталые лыжники возвращались в свои номера, а я ужинал в одиночестве. Я вообще проводил большую часть времени один. После ужина приглушенные звуки гонга, доносившиеся из санатория, возвещали наступление ночи. Через несколько минут после этого окна в здании, словно сговорившись, начинали гаснуть одно за другим.

В одном из домиков высоко на склоне горы завыла собака. Потом где-то хлопнула дверь. В ночной темноте по глубокому снегу крались одинокие фигуры: это лыжные инструкторы из соседних пансионатов отправлялись на поиски ночных развлечений. Из темного здания санатория выскальзывали пациентки санатория: они шли на тайные свидания со своими любовниками, ждавшими их за оградой. Силуэты в темноте сливались друг с другом и расходились, словно лоскуты порвавшейся тени, каждая пара в свою сторону. В лунном свете парочки казались карликовыми горными соснами, которые спускались по склонам вниз, чтобы попытать счастья в полях, где ветры дуют не так сильно. Вскоре все они исчезали вдали.

Проработав еще несколько недель, я узнал, что тем из пациентов, кто покрепче, врачи позволяют проводить большую часть дня за пределами санатория. Они обычно собираются в кафе у нижнего конца горнолыжного спуска, где заводят знакомства с туристами и курортной обслугой. Довольно часто, укрывшись за большой елью, я наблюдал, как они флиртуют. Я отмечал про себя, кто поменял партнера, кто пользуется особой популярностью, а кого все сторонятся. И только когда гас последний отблеск дня, холод проникал в мое еловое убежище и гнал меня домой.

Одной пациентке я стал уделять особое внимание. Ее случай не был серьезным, и поговаривали, что она выздоравливает на глазах и что ее выпишут в конце месяца. За ней ухаживали сразу двое: молодой лыжный инструктор из соседнего отеля и один турист. Последний часто говорил, что не уедет с курорта, пока не выпишут эту женщину.

Пациентка флиртовала и с тем и с другим. Каждый день турист приходил из своего отеля в кафе, и туда же, закончив занятия, приезжал на лыжах инструктор. Женщина сидела за столиком и наблюдала, как ее ухажеры стремятся превзойти друг друга.

Инструктор напирал на свое мастерство. Он проходил трассу на предельной скорости и в последнее мгновение, когда казалось, что уже поздно, тормозил разворотом перед самой террасой кафе, едва не врезавшись в перила и поднимая целую тучу снежных брызг. Его соперник, обыкновенный любитель, ограничивался тем, что болтался в нижней части спуска, создавая инструктору помехи и заставляя того волей-неволей снижать скорость и совершать обходной маневр, жертвуя красотой стиля.

Как-то я пришел в кафе до окончания лыжных занятий. Турист уже сидел за столиком и явно не собирался возвращаться к своим неуклюжим пируэтам. Инструктор занимался со своими подопечными на трассе для начинающих, расположенной с другой стороны от кафе. Когда солнце начало садиться, он распустил свою группу, но вместо того чтобы, как обычно, съехать по трассе прямо к кафе, стал подниматься к заснеженному гребню горы. На гребне всегда стояли предупредительные флажки, и спускаться оттуда разрешалось только призерам чемпионата страны. Посетители встали из-за столиков и столпились у перил террасы, наблюдая, как инструктор медленно поднимается к гребню. Девушка выбежала наружу и стала ждать у конца трассы. Турист последовал за ней.

Инструктор начал спуск. Вначале он двигался, выписывая длинные изящные кривые, обходя острые выступы скал, которые торчали из-под снега. Именно они создали этой трассе дурную славу. Инструктор все набирал и набирал скорость. Он шел с непринужденностью и точностью настоящего мастера. Мне было интересно, остановится ли он у флажка, отмечавшего конец спуска, или, как обычно, закончит спуск эффектным разворотом у самых ног девушки. Длинный, почти горизонтальный луч заходящего солнца коснулся туриста и девушки, стоявших рядом.

Инструктор вышел на финишную прямую на очень большой скорости. Тогда девушка стряхнула лежавшую у нее на плече руку туриста и побежала, размахивая руками и выкрикивая имя инструктора. Турист кинулся за ней и на бегу схватил ее за локоть. В это мгновение инструктор вылетел на последний отрезок трассы. Он сгруппировался, как будто намеревался совершить прыжок, но затем, вместо того чтобы распрямиться и направить лыжи вверх, резко и неестественно дернулся влево. Потеряв контроль над лыжами, он приподнялся в полупрыжке и со всей силой, накопленной за время долгого спуска, врезался плечом в незащищенную грудную клетку туриста. Два упавших тела заскользили рядом по склону, пока не остановились у самой террасы кафе. Толпа кинулась к ним. У туриста изо рта капала кровь, он был без сознания. Его подняли и на руках внесли в кафе. Инструктор несколько минут сидел на ступеньках лестницы у входа в кафе, обхватив руками голову. Девушка расстегивала на нем лыжную куртку. Пришла машина «скорой помощи», туриста положили на носилки и увезли. Я проводил его взглядом и снова посмотрел в сторону лестницы. Инструктора и девушки там уже не было.

Долгое время инструктор не попадался мне на глаза. И вот как-то вечером я увидел его вместе с той самой пациенткой.

В каменной кладке, ограждавшей отель, была маленькая ниша, и в ней они укрылись от сильного ветра, который поднял такие вихри снежной пыли, что издали поля казались штормовым морем. Клубящиеся снежные вихри с ревом проносились по склонам только для того, чтобы рассыпаться ворохом гусиных перьев над глубокими расселинами. Инструктор стоял спиной к стене, прижимая к себе девушку. Луч фонаря, качавшегося над шедшей вдоль стены дорожкой, время от времени выхватывал из темноты их фигуры. Голова девушки покорно и нежно лежала у мужчины на груди. Сильные руки мужчины крепко держали девушку за плечи. Порыв вьюги приподнял полы ее пальто, и на мгновение мне показалось, что у девушки выросли крылья, которые вот-вот поднимут ее в воздух и унесут — прочь от этих запорошенных полей, от этой каменной ограды, да и от меня тоже. В голове у меня созрело решение.

На следующий день я нашел повод для визита в санаторий. Пациенты в ярких пуловерах и брючках в обтяжку прогуливались по коридорам. Некоторые дремали, завернувшись в одеяла, на террасе. Тонкие тени лежали на пустых шезлонгах, и порывы колючего ветра, прилетавшего с горных вершин, трепали обтягивавший их брезент.

В одном из шезлонгов я увидел ту самую девушку. Шаль, наброшенная на плечи, подчеркивала длину ее красивой загорелой шеи. Я застыл, глядя на девушку; она посмотрела задумчиво на меня в ответ и улыбнулась. Моя тень упала на нее, когда я подошел поближе, чтобы представиться.

Санаторные правила были очень строгими, и мне позволяли проводить в ее палате не более двух часов в день. Мне не удавалось подсесть к девушке поближе — она этого не позволяла. Она была очень больна и беспрестанно кашляла. Часто у нее горлом шла кровь. Тогда ее лихорадило, щеки покрывал нездоровый румянец, а руки и ноги сильно потели.

Но в один из моих визитов она вдруг попросила меня заняться с ней любовью. Я запер дверь. Когда я разделся, она велела мне посмотреть в большое зеркало, стоявшее в углу комнаты. Я увидел в зеркале ее отражение, и наши глаза встретились. Затем она встала с постели, скинула халат и подошла к зеркалу сама. Она стояла перед зеркалом и одной рукой трогала мое отражение в нем, а другой гладила свое тело. Мне хорошо были видны ее груди и бедра. Она ждала, пока мне вполне удастся представить, что это я стою в зеркале и что это мою плоть трогают ее руки и губы.

Но стоило мне сделать шаг к ней, как она останавливала меня тихим, но решительным голосом. Мы еще несколько раз занимались любовью подобным образом: она — стоя перед зеркалом, я — глядя на нее издалека.

Время оставшейся ей жизни постоянно уточнялось при помощи различных приборов, высвечивалось на рентгеновских снимках, вычислялось в таблицах и заносилось в историю болезни целой ордой врачей и медсестер. Ее существование поддерживалось при помощи иголок, воткнутых в вены и грудную клетку. Она вдыхала жизнь из кислородных баллонов и выдыхала в отводные трубки. Мои короткие визиты все чаще и чаще прерывались вторжением докторов, сестер и санитаров, которые являлись, чтобы сменить кислородный баллон или дать новое лекарство.

Как-то раз пожилая монахиня остановила меня в коридоре. Она спросила, знаю ли я, чем занимаюсь. Я ответил, что не понимаю, о чем она говорит. Тогда она сказала, что те, кто работает в больнице, называют типов вроде меня hyenidae. Я все равно не понял, и она перевела для меня: гиены. Гиены, разъяснила монашенка, крутятся возле умирающего тела; каждый раз, когда я питаюсь энергией этой женщины, я тем самым приближаю ее смерть.

Состояние больной на глазах ухудшалось. Я сидел в ее палате, вглядываясь в бледное лицо, на котором теперь лишь изредка появлялся румянец. Тонкие руки, лежавшие на покрывале, пронизывала голубоватая сетка вен, хрупкие плечи тяжело поднимались при каждом вздохе. Она украдкой вытирала постоянно выступавшую на лбу испарину. Я неподвижно сидел рядом и, пока больная спала, разглядывал зеркало. В нем отражались только холодные белые прямоугольники стен и потолка.

Монахини бесшумно входили и выходили из комнаты, но я уже научился не встречаться с ними взглядом. Они наклонялись над больной, вытирали ей лоб, смачивали губы ватными тампонами, шептали на ухо какие-то слова на тайном языке сиделок. Полы их нелепых длинных одеяний развевались при каждом движении, напоминая крылья каких-то беспокойных птиц.

В таких случаях я обычно удалялся на террасу и прикрывал за собой дверь. Ветер безостановочно гнал снежную пыль над покрытыми настом полями, засыпая лыжные и человеческие следы, оставленные днем. Я брал в ладонь горсть свежего пушистого снега с металлического ограждения. Снег сначала хрустел в моей горячей руке, но затем быстро превращался в полурастаявшую жижу.

Все реже и реже мне разрешали навещать больную, и тогда приходилось часами просиживать одному в номере. Перед тем как отправиться спать, я доставал из ящика письменного стола несколько папок, в которых лежали ее фотографии большого формата, старательно наклеенные мной на листы плотного картона. Я расставлял фотографии в углу спальни и сидел перед ними, вспоминая все, что случилось между мной и девушкой в больничной палате, и ее отражение в зеркале. На некоторых снимках девушка была обнаженной. Я разглядывал их в одиночестве, и призрачное отражение моего лица скользило по глянцевой поверхности фотографий.

Затем я выходил на балкон. Свет из окон санатория падал на снег, который уже не казался таким свежим. Я смотрел на огни, пока они не начинали гаснуть. Тогда над долинами и лесистыми склонами холмов разливался лунный свет, выхватывая из темноты льдистые вершины гор и клубящиеся испарения, поднимавшиеся к небу из глубоких ущелий. Где-то захлопнулась дверь, вдалеке прозвучал клаксон автомобиля. Внезапно между сугробов я увидел чьи-то фигуры. Они пробирались через заснеженные поля вверх к санаторию, то появляясь, то исчезая, словно боролись с песчаной бурей на пустынной равнине.


* * *

Я сошел с поезда на маленькой станции. В станционном ресторане, куда я направился, чтобы перекусить, не было ни одного посетителя. Я спросил официанта, не происходит ли по соседству что-нибудь интересное. Он посмотрел на меня и сказал, что неподалеку в деревне вечером дают частное представление.

Он также намекнул, что представление будет довольно необычным, и если я согласен заплатить, то он все организует. Я согласился, и мы отправились в путь. Через полчаса мы добрались до выгона, рядом с которым стоял большой каретный сарай. Около полусотни мужиков собралось под деревьями возле сарая. Они прохаживались взад-вперед, курили и болтали друг с другом.

Из сарая вышел мужчина, одетый по-городскому, и принялся собирать с нас деньги. Он просил столько, сколько крестьянину обычно удается заработать недели за две; тем не менее мужики охотно отдавали деньги.

Затем организатор скрылся в сарае, а мы стали кругом под деревьями. Крестьяне ждали, перешептываясь и посмеиваясь. Прошло несколько минут; из сарая вышли четыре женщины в цветастых одеждах и вошли в наш круг. Появился организатор, который вывел за собой на привязи большое животное. Мужики тут же замолчали. Женщины встали рядом и стали вертеться, показывая себя со всех сторон, в то время как организатор провел по кругу свою скотину. Все женщины сильно отличались друг от друга по типу. Одна была высокая, крепко сбитая, вторая — хрупкая и молодая: весь ее облик выдавал городское происхождение. Все четыре были сильно накрашены и одеты в обтягивающие короткие платьица. Крестьяне начали громко обсуждать женщин и возбужденно спорить. Вскоре организатор попросил тишины и объяснил, что надо проголосовать и выбрать одну из женщин. Женщины снова принялись ходить по импровизированной арене; при этом они изгибались, вертелись и поглаживали свои прелести. Толпа еще больше оживилась. Организатор попросил крестьян проголосовать по очереди за каждую из женщин.

Подсчет голосов показал, что избрали молодую хрупкую девушку. Три остальные женщины смешались со зрителями и принялись хихикать и перешептываться с ними.

Избранная девушка осталась сидеть в середине круга. Я изучал лица мужчин; видно было, что им очень интересно, выдержит ли столь хрупкая особа предстоящее испытание.

Организатор вывел животное в центр арены, понукая его ударами палки по крупу. Двое мужиков подбежали и крепко схватили животное, чтобы то стояло на месте. Тогда девушка подошла к зверю и начала обнимать и ласкать его и гладить его гениталии, при этом постепенно раздеваясь. Животное возбудилось: его с трудом удавалось удерживать на месте. Казалось маловероятным, что девушке удастся выдержать соитие со зверем.

Обезумевшие мужики кричали, требуя, чтобы девушка разделась полностью и приступила к совокуплению. Организатор повязал несколько ленточек разного цвета на член животного примерно через пару сантиметров одна от другой. Девушка натерла бедра и живот маслом и заставила животное лизать ее тело. Затем, под одобрительные крики зрителей, она легла на землю под брюхом зверя, обхватив его спину ногами. Приподняв низ живота, она ввела член в себя до первой ленточки. Организатор снова вышел вперед и потребовал, чтобы зрители платили дополнительно за каждый следующий дюйм, причем цена постоянно возрастала. Крестьяне, все еще не верящие, что девушка переживет эту пытку, охотно выкладывали деньги. Наконец девушка в первый раз застонала. Но я так и не понял до конца, действительно ли ей было больно или она просто работала на зрителей.


* * *

Я отправился в зоопарк, чтобы посмотреть на осьминога, о котором прочитал в газете. Осьминог жил в аквариуме. Его кормили живыми крабами, рыбой и мидиями. Но, несмотря на это, он предпочитал поедать собственное тело. Он откусывал свои щупальца одно за другим и пожирал их.

Было очевидно, что осьминог попросту совершает медленное самоубийство. Служитель объяснил мне, что в краях, где этот экземпляр был пойман, туземцы считают осьминога воплощением бога войны. Если осьминог уплывает в море, это предвещает победу, если плывет к суше — поражение. Этого осьминога, пошутил служитель, поймали, когда он направлялся к берегу; самоедством он занимается потому, что признал свое полное поражение.

Каждый раз, когда осьминог отрывал очередное щупальце, некоторые посетители, стоявшие возле аквариума, вздрагивали так, словно это была их собственная плоть. Другие же взирали на этот спектакль с полнейшим равнодушием. Я уже собрался уходить, когда заметил в толпе молодую женщину, смотревшую на осьминога, плотно сжав губы и ничем не проявляя своих чувств. Ее сдержанность была вызвана не безразличием, а чем-то совсем другим.

Я подошел к женщине и завязал с ней разговор. Оказалось, что она — жена одного государственного деятеля, чья семья живет в этом городе. Мы немного поговорили, и она пригласила меня на вечеринку, которая должна была состояться в ее доме тем же вечером.

Дом был богатый, и вечеринка была безупречно организована. Хозяйка вела себя естественно, уделяя равное внимание и своей семье и гостям, и все же иногда казалось, что мысли ее где-то далеко. Мне почудилось, что я прочитал в ее взгляде влечение ко мне, и я захотел немедленно получить подтверждение своей догадке. На следующее утро я уезжал из города: другого случая мне бы не представилось.

Хозяйка только что проводила очередных гостей и стояла с бокалом в руке у книжного шкафа. С деланной небрежностью я сказал, что хотел бы встретиться с ней наедине, поскольку иначе мне не удастся освободиться от фантазий, которые она разбудила в моем воображении.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7