Журнал «Млечный Путь» - Млечный Путь №1 (1) 2012

Млечный путь № 1 (1) 2012

Литературно-публицистический журнал

От редакции

Перед вами не журнал фантастики, хотя большая часть текстов первого номера – фантастика.

Это не журнал детектива, хотя мы любим классический детектив и будем публиковать лучшие произведения этого литературного направления.

Это не журнал литературного мейнстрима, хотя и это направление найдет, конечно, место на наших страницах.

Реалистические произведения и фантастика, детективы и мистика. Произведения русскоязычных авторов и переводы. А также критические материалы, эссе, обзоры, научно-популярные статьи, размышления о современной науке и, конечно, поэтическая страничка. Многообразный мир современной художественной и научно-популярной литературы «в одном флаконе» – таким мы видим наш журнал. «Млечный Путь» – наша литературная Галактика во всем многообразии звезд больших и малых, постоянных и переменных, вспыхивающих и уже погасших. Магнитные поля литературных пристрастий и галактические литературные скопления и течения…

Очень удачно нашему кредо соответствует в метафорической форме рассказ Майка Гелприна «Свеча горела», который и предваряет первый номер журнала в качестве своеобразного эпиграфа.

Майк Гелприн

Свеча горела

Звонок раздался, когда Андрей Петрович потерял уже всякую надежду.

– Здравствуйте, я по объявлению. Вы даете уроки литературы?

Андрей Петрович вгляделся в экран видеофона. Мужчина под тридцать. Строго одет – костюм, галстук. Улыбается, но глаза серьезные. У Андрея Петровича екнуло под сердцем, объявление он вывешивал в сеть лишь по привычке. За десять лет было шесть звонков. Трое ошиблись номером, еще двое оказались работающими по старинке страховыми агентами, а один спутал литературу с лигатурой.

– Д-даю уроки, – запинаясь от волнения, сказал Андрей Петрович. – Н-на дому. Вас интересует литература?

– Интересует, – кивнул собеседник. – Меня зовут Максим. Позвольте узнать, каковы условия.

«Задаром!» – едва не вырвалось у Андрея Петровича.

– Оплата почасовая, – заставил себя выговорить он. – По договоренности. Когда бы вы хотели начать?

– Я, собственно… – собеседник замялся.

– Первое занятие бесплатно, – поспешно добавил Андрей Петрович. – Если вам не понравится, то…

– Давайте завтра, – решительно сказал Максим. – В десять утра вас устроит? К девяти я отвожу детей в школу, а потом свободен до двух.

– Устроит, – обрадовался Андрей Петрович. – Записывайте адрес.

– Говорите, я запомню.

* * *

В эту ночь Андрей Петрович не спал, ходил по крошечной комнате, почти келье, не зная, куда девать трясущиеся от переживаний руки. Вот уже двенадцать лет он жил на нищенское пособие. С того самого дня, как его уволили.

– Вы слишком узкий специалист, – сказал тогда, пряча глаза, директор лицея для детей с гуманитарными наклонностями. – Мы ценим вас как опытного преподавателя, но вот ваш предмет, увы. Скажите, вы не хотите переучиться? Стоимость обучения лицей мог бы частично оплатить. Виртуальная этика, основы виртуального права, история робототехники – вы вполне бы могли преподавать это. Даже кинематограф все еще достаточно популярен. Ему, конечно, недолго осталось, но на ваш век… Как вы полагаете?

Андрей Петрович отказался, о чем немало потом сожалел. Новую работу найти не удалось, литература осталась в считанных учебных заведениях, последние библиотеки закрывались, филологи один за другим переквалифицировались, кто во что горазд.

Пару лет он обивал пороги гимназий, лицеев и спецшкол. Потом прекратил. Промаялся полгода на курсах переквалификации. Когда ушла жена, бросил и их.

Сбережения быстро закончились, и Андрею Петровичу пришлось затянуть ремень. Потом продать аэромобиль, старый, но надежный. Антикварный сервиз, оставшийся от мамы, за ним вещи. А затем… Андрея Петровича мутило каждый раз, когда он вспоминал об этом – затем настала очередь книг. Древних, толстых, бумажных, тоже от мамы. За раритеты коллекционеры давали хорошие деньги, так что граф Толстой кормил целый месяц. Достоевский – две недели. Бунин – полторы.

В результате у Андрея Петровича осталось полсотни книг – самых любимых, перечитанных по десятку раз, тех, с которыми расстаться не мог. Ремарк, Хемингуэй, Маркес, Булгаков, Бродский, Пастернак… Книги стояли на этажерке, занимая четыре полки, Андрей Петрович ежедневно стирал с корешков пыль.

«Если этот парень, Максим, – беспорядочно думал Андрей Петрович, нервно расхаживая от стены к стене, – если он… Тогда, возможно, удастся откупить назад Бальмонта. Или Мураками. Или Амаду».

Пустяки, понял Андрей Петрович внезапно. Неважно, удастся ли откупить. Он может передать, вот оно, вот что единственно важное. Передать! Передать другим то, что знает, то, что у него есть.

* * *

Максим позвонил в дверь ровно в десять, минута в минуту.

– Проходите, – засуетился Андрей Петрович. – Присаживайтесь. Вот, собственно… С чего бы вы хотели начать?

Максим помялся, осторожно уселся на край стула.

– С чего вы посчитаете нужным. Понимаете, я профан. Полный. Меня ничему не учили.

– Да-да, естественно, – закивал Андрей Петрович. – Как и всех прочих. В общеобразовательных школах литературу не преподают почти сотню лет. А сейчас уже не преподают и в специальных.

– Нигде? – спросил Максим тихо.

– Боюсь, что уже нигде. Понимаете, в конце двадцатого века начался кризис. Читать стало некогда. Сначала детям, затем дети повзрослели, и читать стало некогда их детям. Еще более некогда, чем родителям. Появились другие удовольствия – в основном, виртуальные. Игры. Всякие тесты, квесты… – Андрей Петрович махнул рукой. – Ну и, конечно, техника. Технические дисциплины стали вытеснять гуманитарные. Кибернетика, квантовые механика и электродинамика, физика высоких энергий. А литература, история, география отошли на задний план. Особенно литература. Вы следите, Максим?

– Да, продолжайте, пожалуйста.

– В двадцать первом веке перестали печатать книги, бумагу сменила электроника. Но и в электронном варианте спрос на литературу падал – стремительно, в несколько раз в каждом новом поколении по сравнению с предыдущим. Как следствие, уменьшилось количество литераторов, потом их не стало совсем – люди перестали писать. Филологи продержались на сотню лет дольше – за счет написанного за двадцать предыдущих веков.

Андрей Петрович замолчал, утер рукой вспотевший вдруг лоб.

– Мне нелегко об этом говорить, – сказал он наконец. – Я осознаю, что процесс закономерный. Литература умерла потому, что не ужилась с прогрессом. Но вот дети, вы понимаете… Дети! Литература была тем, что формировало умы. Особенно поэзия. Тем, что определяло внутренний мир человека, его духовность. Дети растут бездуховными, вот что страшно, вот что ужасно, Максим!

– Я сам пришел к такому выводу, Андрей Петрович. И именно поэтому обратился к вам.

– У вас есть дети?

– Да, – Максим замялся. – Двое. Павлик и Анечка, погодки. Андрей Петрович, мне нужны лишь азы. Я найду литературу в сети, буду читать. Мне лишь надо знать что. И на что делать упор. Вы научите меня?

– Да, – сказал Андрей Петрович твердо. – Научу.

Он поднялся, скрестил на груди руки, сосредоточился.

– Пастернак, – сказал он торжественно. – Мело, мело по всей земле, во все пределы. Свеча горела на столе, свеча горела…

* * *

– Вы придете завтра, Максим? – стараясь унять дрожь в голосе, спросил Андрей Петрович.

– Непременно. Только вот… Знаете, я работаю управляющим у состоятельной семейной пары. Веду хозяйство, дела, подбиваю счета. У меня невысокая зарплата. Но я, – Максим обвел глазами помещение, – могу приносить продукты. Кое-какие вещи, возможно, бытовую технику. В счет оплаты. Вас устроит?

Андрей Петрович невольно покраснел. Его бы устроило и задаром.

– Конечно, Максим, – сказал он. – Спасибо. Жду вас завтра.

* * *

– Литература это не только о чем написано, – говорил Андрей Петрович, расхаживая по комнате. – Это еще и как написано. Язык, Максим, тот самый инструмент, которым пользовались великие писатели и поэты. Вот послушайте.

Максим сосредоточенно слушал. Казалось, он старается запомнить, заучить речь преподавателя наизусть.

– Пушкин, – говорил Андрей Петрович и начинал декламировать.

«Таврида», «Анчар», «Евгений Онегин».

Лермонтов «Мцыри».

Баратынский, Есенин, Маяковский, Блок, Бальмонт, Ахматова, Гумилев, Мандельштам, Высоцкий…

Максим слушал.

– Не устали? – спрашивал Андрей Петрович.

– Нет-нет, что вы. Продолжайте, пожалуйста.

* * *

День сменялся новым. Андрей Петрович воспрянул, пробудился к жизни, в которой неожиданно появился смысл. Поэзию сменила проза, на нее времени уходило гораздо больше, но Максим оказался благодарным учеником. Схватывал он на лету. Андрей Петрович не переставал удивляться, как Максим, поначалу глухой к слову, не воспринимающий, не чувствующий вложенную в язык гармонию, с каждым днем постигал ее и познавал лучше, глубже, чем в предыдущий.

Бальзак, Гюго, Мопассан, Достоевский, Тургенев, Бунин, Куприн.

Булгаков, Хемингуэй, Бабель, Ремарк, Маркес, Набоков.

Восемнадцатый век, девятнадцатый, двадцатый.

Классика, беллетристика, фантастика, детектив.

Стивенсон, Твен, Конан Дойль, Шекли, Стругацкие, Вайнеры, Жапризо.

* * *

Однажды, в среду, Максим не пришел. Андрей Петрович все утро промаялся в ожидании, уговаривая себя, что тот мог заболеть. Не мог, шептал внутренний голос, настырный и вздорный. Скрупулезный педантичный Максим не мог. Он ни разу за полтора года ни на минуту не опоздал. А тут даже не позвонил.

К вечеру Андрей Петрович уже не находил себе места, а ночью так и не сомкнул глаз. К десяти утра он окончательно извелся, и когда стало ясно, что Максим не придет опять, побрел к видеофону.

– Номер отключен от обслуживания, – поведал механический голос.

Следующие несколько дней прошли как один скверный сон. Даже любимые книги не спасали от острой тоски и вновь появившегося чувства собственной никчемности, о котором Андрей Петрович полтора года не вспоминал. Обзвонить больницы, морги, навязчиво гудело в виске. И что спросить? Или о ком? Не поступал ли некий Максим, лет под тридцать, извините, фамилию не знаю?

Андрей Петрович выбрался из дома наружу, когда находиться в четырех стенах стало больше невмоготу.

– А, Петрович! – приветствовал старик Нефедов, сосед снизу. – Давно не виделись. А чего не выходишь, стыдишься, что ли? Так ты же вроде ни при чем.

– В каком смысле стыжусь? – оторопел Андрей Петрович.

– Ну, что этого, твоего, – Нефедов провел ребром ладони по горлу. – Который к тебе ходил. Я все думал, чего Петрович на старости лет с этой публикой связался.

– Вы о чем? – у Андрея Петровича похолодело внутри. – С какой публикой?

– Известно с какой. Я этих голубчиков сразу вижу. Тридцать лет, считай, с ними отработал.

– С кем с ними-то? – взмолился Андрей Петрович. – О чем вы вообще говорите?

– Ты что ж, в самом деле не знаешь? – всполошился Нефедов. – Новости посмотри, об этом повсюду трубят.

Андрей Петрович не помнил, как добрался до лифта. Поднялся на четырнадцатый, трясущимися руками нашарил в кармане ключ. С пятой попытки отворил, просеменил к компьютеру, подключился к сети, пролистал ленту новостей.

Сердце внезапно зашлось от боли. С фотографии смотрел Максим, строчки курсива под снимком расплывались перед глазами.

«Уличен хозяевами, – с трудом сфокусировав зрение, считывал с экрана Андрей Петрович, – в хищении продуктов питания, предметов одежды и бытовой техники. Домашний робот-гувернер, серия ДРГ-439К. Дефект управляющей программы. Заявил, что самостоятельно пришел к выводу о детской бездуховности, с которой решил бороться. Самовольно обучал детей предметам вне школьной программы. От хозяев свою деятельность скрывал. Изъят из обращения… По факту утилизирован…. Общественность обеспокоена проявлением… Выпускающая фирма готова понести… Специально созданный комитет постановил…»

Андрей Петрович поднялся. На негнущихся ногах прошагал на кухню. Открыл буфет, на нижней полке стояла принесенная Максимом в счет оплаты за обучение початая бутылка коньяка. Андрей Петрович сорвал пробку, заозирался в поисках стакана. Не нашел и рванул из горла. Закашлялся, выронив бутылку, отшатнулся к стене. Колени подломились, Андрей Петрович тяжело опустился на пол.

Коту под хвост, пришла итоговая мысль. Все коту под хвост. Все это время он обучал робота. Бездушную, дефективную железяку. Вложил в нее все, что есть. Все, ради чего только стоит жить. Все, ради чего он жил.

Андрей Петрович, превозмогая ухватившую за сердце боль, поднялся. Протащился к окну, наглухо завернул фрамугу. Теперь газовая плита. Открыть конфорки и полчаса подождать. И все.

Звонок в дверь застал его на полпути к плите. Андрей Петрович, стиснув зубы, двинулся открывать. На пороге стояли двое детей. Мальчик лет десяти. И девочка на год-другой младше.

– Вы даете уроки литературы? – глядя из-под падающей на глаза челки, спросила девочка.

– Что? – Андрей Петрович опешил. – Вы кто?

– Я Павлик, – сделал шаг вперед мальчик. – Это Анечка, моя сестра. Мы от Макса.

– От… От кого?!

– От Макса, – упрямо повторил мальчик. – Он велел передать. Перед тем, как он… как его…

– Мело, мело по всей земле во все пределы! – звонко выкрикнула вдруг девочка.

Андрей Петрович схватился за сердце, судорожно глотая, запихал, затолкал его обратно в грудную клетку.

– Ты шутишь? – тихо, едва слышно выговорил он.

– Свеча горела на столе, свеча горела, – твердо произнес мальчик. – Это он велел передать, Макс. Вы будете нас учить?

Андрей Петрович, цепляясь за дверной косяк, шагнул назад.

– Боже мой, – сказал он. – Входите. Входите, дети.

Павел Амнуэль

Свидетель

Когда Клара поставила на стол чашечки с утренним кофе, Логан уже знал, что полюбил другую женщину. Возникло ощущение полета – не птичьего, когда паришь над землей, распластав крылья, а космического, когда после выхода на орбиту оказываешься в невесомости и падаешь, падаешь…

– Что? – спросила Клара, почувствовав неожиданное отчуждение мужа. – О чем ты сейчас подумал?

– Ни о чем. – Логан провел ладонью по лбу, стирая наваждение. Он действительно ни о чем в тот момент не думал, а ощущение полета исчезло так же быстро, как возникло. Не найдя ответа на вопрос «Что это было?», он положил в кофе на кусочек сахара больше, чем обычно, и едва не расплескал молоко из молочника.

Клара покачала головой и, когда муж положил в кофе еще и дольку лимона, сказала:

– Если тебя беспокоит разговор с Лоусоном, то напрасно. Не вижу повода для волнений.

Логана действительно беспокоил предстоявший разговор с ректором Королевского колледжа. Курс физики бесконтактных измерений входил в программу, несколько лет его читал Кристофер, давний друг Логана, когда-то они вместе работали в группе Квята. Весной Крист скоропостижно скончался, и Логана больше всего мучило, что он не мог поехать на похороны, потому что перезагружался после процесса Бергмана. Логан никогда не преподавал, да и по роду деятельности не мог гарантировать студентам, что проведет без пропусков хотя бы один семестр. Он несколько дней изучал составленные Кристофером программы занятий, что-то меняя, сокращая и дополняя. У него были свои соображения, которые он в свое время не сумел оформить в виде научных публикаций, и теперь, получив возможность изложить публично идеи и решения, выношенные много лет назад, беспокоился, что не сможет сделать это достаточно популярно и адекватно современному состоянию физики бесконтактных измерений, ушедшей, конечно, далеко вперед.

– Я просто задумался, – сказал он, сдерживая раздражение. Клара понимала его настроение порой лучше, чем он сам, ему это не всегда нравилось, а сейчас он и вовсе смутился, представив, что жена могла догадаться о том, что промелькнуло в его сознании.

Не желая продолжать разговор, Логан сбежал в кабинет, опустился в кресло, с шипением принявшее полезную для спины форму, отключил массаж и отогнал неожиданную для него мысль, возникшую неизвестно почему: если существует любовь с первого взгляда, возможна ли любовь-предчувствие?

Покачав головой, будто это движение могло перемешать мысли в его сознании, как перемешиваешь коктейль в стакане, Логан скомандовал компьютеру вывести в оптическое поле видеограмму последней лекции Кристофера и принялся изучать ее, глядя с первого ряда большой аудитории физического факультета.

* * *

От Оксфорда до Кембриджа езды меньше часа, но нужно добавить время на перемещения внутри города и кампуса. Выехал Логан в половине первого, на семидесятом шоссе включил автопилот и вывел на экранное поле утреннюю газету. Что-то мешало сосредоточиться, и Логан позволил себе вспомнить чувство, возникшее во время завтрака.

Другая женщина? Он не любил никого, кроме Клары. В юности ему казалось, что он вообще не способен любить. Сухарь, наука на первом месте, на втором спорт, а девушки… С девушками у него не складывалось, он их не понимал, и, как следствие, они не понимали его. Редкие встречи заканчивались поцелуями в щечку, равнодушными «позвони, может, посидим в кафе», но он не звонил, понимая – верно или неверно, – что получит отказ. Этого он боялся больше всего на свете. Однажды, заглянув к Сэму Кортису, занимавшемуся в их группе теорией бран, увидел стоявшую у окна девушку, чьи удивительные глаза… «Какие глаза? – подумал он тогда. – Она стоит ко мне спиной!» Но он точно знал, что у девушки яркие голубые глаза и взгляд, глубокий, как небо. Он стоял и смотрел, должна же была девушка когда-нибудь отвести взгляд от деревьев и дома напротив, там и смотреть-то было не на что. Девушка обернулась, почувствовав, как Клара потом призналась, сверливший ей спину чужой взгляд, и Логан увидел ее глаза, голубые и глубокие, как небо.

Клара говорила потом, что он повел себя очень решительно, подошел, представился и сразу пригласил на свидание тоном, не предусматривавшим отказа. Он этого не помнил. Сознание и способность видеть не только глаза Клары, вернулись к нему некоторое время спустя – час? два? – когда они сидели в университетском кафе, самом плохом во всем Оксфорде, где кофе брали в автомате, а круассаны были жесткими, будто выпеченными по меньшей мере неделю назад.

О чем они говорили? По словам Клары – сам он не помнил, – Логан очень подробно, рисуя схемы на салфетках, изложил новой знакомой теоретические основы физики квантового сознания и – вот странно! – произвел впечатление. Клара оказалась студенткой медицинского факультета, собиралась стать педиатром, она сказала ему об этом на первом свидании, но он ничего не помнил и очень ее удивил, когда через неделю после знакомства спросил: «Ты учишься или работаешь? Извини, что не поинтересовался раньше».

Подъезжая к Ройстону – до Кембриджа оставалось семь миль, – Логан взял управление на себя, чтобы мягко пройти круг и выехать на шоссе А505, где не было ни одной развязки до самого кампуса. И только оказавшись минуту спустя на Балдок-стрит, главной улице Ройстона, понял, что проехал нужный поворот и теперь, чтобы выехать на шоссе, придется проскочить городок насквозь – с его светофорами и возможными пробками (в городской черте запрещалось поднимать машину даже в нулевой перестроечный эшелон).

Балдок-стрит оказалась даже не городской, а скорее, деревенской улицей, вдоль которой стояли не дома, а длинные, каменные на вид, заборы, из-за которых выглядывали кроны деревьев. Машин было немного, и Логан решил, что проскочит город минут за пять, не потеряв много времени. Почему-то эта мысль вызвала у него не удовлетворение, а странное чувство сожаления о несбывшемся, и Логан размышлял об этом, проезжая мимо заправки, кафе и методистского собора, похожего на перевернутую фелюку.

Следуя маршрутнику, он свернул на Малборн-роуд и, объезжая круговую развязку, увидел справа шпили-поглотители заправки «Элисон». «Пожалуй, – подумал он, – можно подзарядиться, чтобы не стоять в очереди в колледже». Почему в колледже может оказаться очередь на заправку, он в тот момент не подумал – просто свернул, подъехал к стойке и заглушил двигатель. Вышел из машины, чтобы размять ноги, пока девушка в золотистом комбинезоне «Элисона» подсоединяла контакты его «хонды» к клеммам заправщика.

Он подставил лицо теплым осенним лучам, позволив войти в сознание мысли, которая пряталась там с утра и которой он не позволял всплыть. «Господи, – подумал он, – я люблю ее».

Он обернулся на неслышный мысленный призыв и наконец увидел. Женщина стояла, прислонившись к стволу дерева, видимо, лишь в этом году подрубленного садовниками – из земли торчал толстый ствол с тоненькими веточками, похожий на лысого старика. Женщина, как и он, подставила солнцу лицо, глаза ее были закрыты, и она улыбалась своим мыслям. Каштановые волосы падали водопадом и растекались по плечам, а все остальное – одежду, обувь – Логан охватил одним взглядом, поняв, что ничто это не имеет значения.

Женщина была молодой, лет тридцати, и, наверно, кто-нибудь другой не назвал бы ее красивой. Это имело значение?

Должно быть, женщина почувствовала чужой взгляд – она открыла глаза, зажмурилась на мгновение и наконец увидела Логана, смутившегося, отступившего в тень, но не сумевшего отвести взгляда.

Женщина отвернулась: ей не понравилось, что ее пристально разглядывают, – и направилась к машине, стоявшей на мойке.

– Мистер, – позвала Логана девушка в комбинезоне «Элисона», – можете ехать. Вашу карточку, пожалуйста.

Логан протянул свой водительский талон, и только тогда первая мысль шевельнулась в его сознании: «Сейчас она уедет и… все». На этом мысль споткнулась, и что означало для него это «все», он не смог бы ни сказать, ни определить.

«Корвет» выехал с мойки и, блестя на солнце оранжевыми боками, направился в ту же сторону, куда собирался ехать Логан. Сунув оплаченный талон в карман куртки, Логан сел за руль и, вырулив с заправки, поехал по Малборн-роад следом за «корветом», думая о том, что стал бы делать, если бы женщина направилась в противоположную сторону, и что он станет делать, когда она свернет на одну из боковых улочек.

Мигнув тормозными огнями, «корвет» свернул на стоянку, за которой Логан увидел высокое здание из красного кирпича – современную реинкарнацию неуклюжего строения времен королевы Виктории. Три колонны и портик, скрывавший тяжелую дубовую дверь. Над фасадом готической вязью шла надпись «Музей». Музей чего? Художественный? Истории края?

Женщина вышла из машины и, достав из багажника объемистую сумку, наполненную чем-то тяжелым (груз оттягивал ей руку), потащила к входу в музей.

– Разрешите вам помочь? – Логан не помнил, как оказался рядом.

Женщина подняла на него взгляд, и он увидел близко ее глаза. Серые, как и у него. С коричневыми, как у него, точечками.

– Простите? – сказала она и опустила сумку.

– Я только хотел…

– Я поняла… Спасибо.

Они стояли и смотрели друг на друга. Сумка лежала между ними. Солнце скрылось за облаком. Звуки стихли. На улице не было ни души.

– Меня зовут Логан, – сказал он.

Так он представился Кларе тридцать два года назад.

Женщина улыбнулась.

– Редкое имя. А я Эмма. Самое популярное имя в Англии в нынешнем году, читала об этом в «Гардиан».

– Эмма, – повторил он, и на языке остался вкус апельсина. Он растерянно подумал, что не знает, каким должно быть следующее слово. «Позвольте отнести вашу сумку?» Он отнесет, поставит на пол в гулком темном холле и вынужден будет распрощаться. «У вас такой же цвет глаз, как у меня?» Только не эта банальная фраза. Что же тогда…

– За углом я видел кафе, – сказал он. – Если вы не против…

Эмма покачала головой.

– Извините, – сказала она, и в ее голосе Логану послышалось огорчение. Всего лишь послышалось? – Позвольте…

Он все-таки поднял тяжелую сумку и отнес в холл музея, оказавшийся вовсе не темным и мрачным, а, напротив, ярко освещенным солнечными лучами.

– Спасибо, дальше я сама, – сказала Эмма, не двигаясь с места и дожидаясь, пока Логан откланяется и покинет помещение. Так он это, во всяком случае, понял, и понял еще, что не сможет уйти, не узнав, как и где они смогут встретиться.

– Простите, Эмма, – сказал он, – я хотел бы посмотреть ваш музей. Прямо сегодня.

– Боюсь, – покачала головой Эмма, – это невозможно. Мы на реконструкции. Месяца через два…

– Так долго! – вырвалось у него. Он не мог ждать. Здесь и сейчас ему нужно было узнать, где Эмма живет, замужем ли, есть ли у нее дети, что она любит читать, что – смотреть, как проводит свободное время, чем увлекается, видела ли она «Бравых сержантов» и что думает о показанном вчера по ВВС шоу индийских йогов.

– Я буду возвращаться через Ройстон в пятом часу, и, если вы к тому времени освободитесь…

Настойчивость Логана, похоже, скорее забавляла Эмму, чем раздражала. За кого она вообще его принимала? Седой, в отцы ей годится, на ловеласа не похож – так он, во всяком случае, воспринимал себя сам.

– Если вы позвоните в четыре, я буду знать.

– Ваш номер…

– Он есть в справочнике, – она уже удалялась от Логана по коридору, сумка оказалась на колесиках и катилась на поводке, как собачонка. Логан обругал себя за несообразительность: не смог догадаться, что сумку можно катить. Можно представить, что она сейчас о нем думает. Если вообще думает о нем, а не о работе или муже, или детях, или о своих женских делах.

– Но я не знаю…

– Эмма Честер. – Она скрылась за дверью в глубине, и что-то изменилось в освещении – может, кто-то где-то изменил настройку, солнечный свет начал меркнуть, а в стенах под потолком загорелись белые лампы, превратившие холл в стерильное помещение больницы, и Логан поспешил уйти, не сразу найдя выход.

На улице похолодало, солнце скрылось за пришедшей с севера тучей, накрапывал дождь. За несколько минут лето сменилось осенью – обычное дело. Логан поспешил укрыться в машине и посидел минут пять, собираясь с мыслями и пытаясь понять, что это было сейчас, почему он, как мальчишка, стеснялся и, как в юности, не мог найти слова?

Не выезжая со стоянки, он включил справочник и назвал имя и город.

– Эмма Луиза Честер, Ройстон, Даксон-стрит, девятнадцать. – Справочник разговаривал сегодня голосом Мела Хопкинса, телеведущего канала НБМ. – Номер телефона…

Логан включил двигатель и, набирая скорость, поехал в сторону шоссе А505.

* * *

Ректор был настроен благодушно и возражений Логана даже не дослушал.

– Безусловно, студенты в курсе того, что вы можете пропустить какое-то количество занятий. На ваш предполагаемый курс записалось уже около полутора сотен человек.

– Так много студентов интересуется бесконтактными измерениями? Или, скорее, личностью преподавателя?

– И то и другое, сэр, и то и другое.

– Я давно не работаю по бывшей специальности.

– Но вы, безусловно, в курсе новейших разработок, верно? И кто, кроме вас… Уникальное сочетание личного участия в проекте Квята… Практическое применение… Важность для общества…

Логан перестал слушать. Позвонить Эмме сегодня или подождать до завтра? Что, если он позвонит, а она не сможет говорить? Или не захочет? Логан смотрел на ректора, чьи губы шевелились, но видел лицо женщины, которую полюбил утром, когда Клара наливала ему кофе. Если случается любовь с первого взгляда, то почему не быть любви-предощущению? Сейчас он мог признаться самому себе: сворачивая с шоссе в сторону Ройстона, он знал (подсознательно, но какое это имело значение?), что именно там и именно сейчас встретит женщину, о которой подумал утром и полюбил, не видя.

– Наши условия… контракт на два семестра с возможностью продления, если курс будет одобрен… хоть сейчас… Итак, сэр?

– Что? – очнулся Логан. – Простите, я не расслышал последнее…

– Я сказал, что подписать контракт вы можете хоть сейчас, но если вам нужно время на обдумывание, то никаких проблем.

– Пожалуй, я подумаю.

– Конечно, – в голосе ректора прозвучало сожаление. В Королевском колледже не привыкли, чтобы даже ученые с мировыми именами раздумывали, подписать ли контракт с лучшим в мире вузом. Третий год в рейтинге университетов планеты Королевский колледж, ставший официально в 2026 году Королевским университетом, но сохранивший прежнее название, занимал первое место, опередив Гарвард, Йель и Принстон.

– Я перезвоню вам до завтрашнего полудня.

– Буду ждать вашего звонка, – ректор обошел стол и протянул Логану руку.

* * *

Выехав на шоссе и переключив автоводитель на крейсерский режим, Логан оставил, наконец, руль в покое. Если Эмма не ответит…

Изображение появилось на экране прежде, чем возник голос. Эмма стояла у окна, выходившего в заброшенный, как показалось Логану, сад – деревья выглядели неухоженными, ветки росли как хотели, а одна упиралась в оконное стекло, и с нее свисала желтая лента. Лицо Эммы на фоне яркого квадрата окна выглядело темным и плоским.

– Я не помешал? – услышал Логан собственный голос, прозвучавший будто через плохой микрофон, искажавший не столько звуки, сколько интонации.

– Нет. Я тоже о вас думала. – Похоже, фраза вырвалась непроизвольно, и Логану показалось, что Эмма испугалась сказанного.

– Правда? – Логан ощутил себя мальчишкой, пригласившим девочку на танец, и опасавшийся отказа так же сильно, как в детстве боялся остаться один в темной комнате, где оживали игрушки, среди которых был крылатый трехголовый дракон, пыхавший пламенем.

Машина пролетела мимо Ройстона, промелькнувшего слева зеленой полосой с выглядывавшими, будто из-за полосы прибоя, домами с традиционными красными черепичными крышами.

– Нам надо поговорить, миссис Честер. – Как официально, Господи. Сейчас она скажет: «Извините, я занята…»

– Где и когда?

Все так просто? Он назначит время и место, и она придет?

– Кафе «Причуда» в парке на шестнадцатой миле от Оксфорда, где заправка.

Почему там? Он много раз проезжал мимо придорожного кафе, много раз хотел остановиться, ему нравилось причудливое двухэтажное здание, похожее на древний замок, но у него никогда не было времени… может, сейчас…

– В восемь вечера, если вам удобно.

В шесть Клара подаст ужин, к семи они обсудят все, что происходило днем… почти все… Клара сядет смотреть вечернюю программу «Шоу с Голдом», от которой ее не оторвать пятый год, и даже не заметит его отсутствия, он всегда в это время читал в кабинете, лежа в кресле.

– Хорошо. – Эмма подняла руки и жестом, от которого у него кольнуло сердце, поправила прическу. Всего лишь коснулась волос, но что-то изменилось в освещении комнаты, которая была, видимо, ее рабочим кабинетом в музее. Может, солнце зашло за облако, но почему он этого не видел, небо над дорогой было почти безоблачным, тучи рассеялись еще час назад.

Эмма отключила связь так быстро, что он не успел попрощаться, и она не произнесла больше ни слова.

Логан мысленно вернулся к разговору, пытаясь не проанализировать, а ощутить интонации ее голоса и понять настроение, ее ощущение от неожиданного звонка. Кажется, она не была недовольна. Легко согласилась встретиться не просто для того, чтобы быстрее закончить разговор и вернуться к работе, но… что? Показалось ему, или Эмма действительно обрадовалась, когда он позвонил?

Автоводитель долгим звонком сообщил, что через тридцать секунд закончится шоссе А505, и водитель должен будет взять на себя управление перед въездом в Оксфорд. Он и не заметил, как проехал шестьдесят миль и, конечно, миновал «Причуду», а ведь хотел остановиться, почитать меню, выяснить, есть ли удобные столики на вечер.

Не возвращаться же. Сделать заказ он успеет, до дома еще минут пять.

В кафе ответил автомат, и Логан выбрал столик у окна, выходившего в противоположную от шоссе сторону, откуда, как сообщил воркующий женский голос, открывался замечательный вид на холмы Инствуда.

* * *

Они подъехали одновременно – Логан со стороны Оксфорда и Эмма со стороны Кембриджа. Машины на стоянке поставили рядом, вышли, хлопнули дверцами и оказались глаза в глаза, неизвестно где, неизвестно как и неизвестно почему. Причинно-следственные связи рассыпались, испарились, а в той реальности, где оказались Логан и Эмма, время исчезло, поскольку, как Логан был твердо уверен, время вообще создается человеческим сознанием, расставляющим события в нужной последовательности, и если не думать о времени, то его и не будет.

Они смотрели друг на друга, держали друг друга за руки, обнимали за плечи, гладили щеки. Может, все происходило не в такой последовательности, а в обратной, или одновременно, или не происходило вовсе, а только в воображении Логана, но воображаемое для него очень часто становилось реальнее реальности. Он поднес ладонь Эммы к губам и поцеловал, ощутив тонкий, почти неуловимый запах, который сразу узнал – это был запах его мамы, в детстве так пахло его пробуждение, ему пора было в школу, он лежал с закрытыми глазами и ждал, когда появится мамин запах, и на лоб ляжет ее теплая ладонь, такая, как сейчас у Эммы. После этого он, будто заряженный маминой энергией, вскакивал и за пять минут успевал умыться, почистить зубы, сделать зарядку и даже съесть половинку сэндвича – вторая доставалась коту Сэму, ждавшему своей порции с терпением Иова.

Когда оба пришли в себя и оказались способны воспринимать не собственный чувственный мир, а реальный, теплый, облачный, тихий, обыкновенный летний вечер, Эмма, все еще пребывавшая в объятиях Логана, удивленно огляделась и неловко высвободилась, уронив сумочку, которую умудрилась держать в руке, не выпустив даже тогда, когда Логан целовал ее ладони.

– Господи, – пробормотала она. – Что это было?

– Я думаю, – ответил Логан, подняв сумочку, – мы просто пытались понять друг друга. Знаете, как котята, они ведь сначала…

– Да-да, – сравнение с котятами Эмме, похоже, не понравилось, да и Логан подумал, что сказал не совсем то, что принято при таком пока поверхностном знакомстве.

– Знаете, Логан… Я правильно запомнила ваше имя?.. Знаете, мне сейчас показалось, что я маленькая девочка, лежу в кроватке и жду, когда придет папа и поцелует меня перед сном. Он всегда приходил в одно и то же время, после того как по телевизору заканчивались новости. Входил, гасил свет, и оставались только его запах и его ладони. Он поправлял на мне одеяло, наклонялся и целовал в лоб. Я ощущала его запах, это не сравнимо…

Она подумала, что слишком много говорит, и замолчала на середине фразы, Логан хотел спросить ее о матери, но сказал почему-то совсем другое:

– Мой отец никогда меня не целовал. Он считал, что мальчика нужно держать в строгости, иначе из него не вырастет настоящий мужчина. И знаете, Эмма, я до сих пор тоскую по отцовской ласке.

– У вас…

– Сын, и, надеюсь, он не был обделен… Он с женой далеко, в Индии. А у вас…

– Нет. Так сложилось.

Он хотел спросить… Сложилось не само собой, это было их обоюдное решение? Или, может… Но опять сказал совсем другое:

– Эмма, вы не будете против, если мы немного погуляем?

– Конечно! Я хотела предложить то же самое! Давно мечтала погулять вечером по парку, очень люблю поднимать опавшие листья.

– Которые не скоро будут…

– Неважно. Я умею подбирать их даже летом. Вспоминаю, как это было. Лишь бы идти по дорожке…

О чем они говорили, когда бродили сначала вокруг кафе, а потом вышли на тропинку, невидимую со стороны стоянки? Мир сконцентрировался в звуках ее голоса, а своего голоса Логан не слышал, хотя и говорил, говорил… о чем? Когда они вернулись к входу в кафе, ему казалось, что Эмма знает о нем столько, сколько и Кларе не известно, хотя жене он часто рассказывал о детстве, учебе в университете, работе с Квятом.

В кафе было шумно, играла музыка, танцевали, и Логан подумал, что выбрал не самое удачное место. Он даже не знал, хорошо ли здесь готовят. Как-то все не так происходило сегодня в его жизни, и он подумал о Кларе, сидевшей сейчас перед экранным полем. Она не скучала, Кларе никогда не было скучно, а если бы шоу ей не понравилось, она нашла бы массу других занятий. Скорее всего, она и не заглянула в его комнату, полагая, что, если муж не выходит, значит, у него есть на то основания. Они оба уважали право друг друга на приватность, так повелось с давних пор, когда Клара вошла в его комнату и застала мужа за странным занятием: он сидел в кресле, повернув его к стене, и внимательно разглядывал небольшую картинку, размером не больше почтовой открытки, на которой не было ничего, кроме цветных пятен. Логан не услышал, как она вошла, Клара постояла минуту, тихо вышла и никогда больше не спрашивала мужа, что он делает, когда сидит один в кабинете.

Логан вспомнил: это было через полгода после их свадьбы. Он лишь неделей раньше перезагрузился после трудного процесса, первого, в котором ему довелось участвовать. Еще не привыкнув к новому своему существованию, он часто (слишком часто, как понял позднее) уходил в себя, заново переживая и пытаясь вспомнить то, что вспоминать не следовало.

– Эмма, – сказал Логан со стеснением в голосе. – Если вам не очень хочется…

– Нет, – ответила она сразу. – Здесь шумно. Я знаю место потише. В Ройстоне.

– Поехали.

На двух машинах? Логану не хотелось расставаться с Эммой ни на секунду, слишком мало времени было сегодня в их распоряжении, чтобы тратить его на переезды. Похоже, Эмма подумала о том же, потому что покачала головой и посмотрела Логану в глаза, отчего у него перехватило дыхание, а дальше не происходило ничего, потому что мир странным образом растворился в ее взгляде.

Конечно, они никуда не поехали. Вернулись на тропинку, в наступившей темноте Логан по каким-то неощутимым признакам обнаружил стоявшую на отшибе деревянную скамью, они сели и долго разговаривали молча, держась за руки. Состояние, в котором пребывал Логан, он не мог определить никаким известным ему словом.

– Эмма, – сказал он, наконец.

– Логан, – повторила она.

Потом они все-таки поцеловались – видимо, наступил момент, когда это стало необходимо. Губы у Эммы были холодными, и Логан согревал их, как мог, но как же мало он мог…

Он оторвался от ее губ, и она вздохнула, как ему показалось, с облегчением, но не сказать того, что само хотелось сказаться, он не мог, хотя и понимал, что рано, не нужно сейчас говорить, все может закончиться, не начавшись:

– Я люблю тебя, Эмма.

Она провела ладонью по его щеке, приподнялась на цыпочки и поцеловала в лоб, будто не он был старше ее лет на двадцать, а она была его мамой и пришла пожелать сыну спокойной ночи. Ощущение внутреннего спокойствия оказалось таким ошеломляюще сильным, что он не услышал, а почувствовал:

– Я люблю тебя, Логан.

И все вернулось на свои места – в природе и в них самих. Определенность – в чем бы она ни заключалась – придает уверенность. Уверенность возвращает силы жить. И хочется говорить об обыденном, потому что только теперь, когда сказаны определяющие слова, обыденность становится необходимым элементом, и говорить о ней можно, не думая о том, что есть вещи более важные.

– Был сегодня у Лоусона, это ректор Королевского колледжа. Он предложил вести курс лекций по бесконтактным измерениям в физике.

– Очень современная тема, – для гуманитарного ума Эммы слова «бесконтактные измерения» были, скорее всего, просто обозначением темы, о которой время от времени упоминали в новостях.

– Мы увидимся завтра?

– Завтра трудный день. Не знаю, когда я теперь смогу…

– Муж? – вырвалось у него. Эмма ни слова не сказала о муже, Логан не спрашивал, он и о Кларе сказал только, что женат, есть сын.

– Да… То есть и муж тоже. В общем… Нет, завтра не получится.

– У тебя неприятности? – догадался Логан, вслушавшись, наконец, в интонации ее голоса.

– Нет… Может быть. Неважно.

Она прижала его ладони к своим щекам. Логан наклонился, чтобы поцеловать ее, но Эмма отстранилась. Что-то исчезло между ними, а что-то возникло, он не понимал – что, только чувствовал, что не должен ничего спрашивать: все, что Эмма сможет сказать, она скажет сама, иначе разрушится ощущение взаимного доверия. Он помолчал и сказал суховато, но так получилось:

– Я позвоню тебе послезавтра.

На этот раз он был уверен, что в голосе не было вопросительной интонации.

– Можно, я позвоню тебе сама? Или ты… твоя…

– Конечно, позвони!

Добавил, помолчав:

– Позвони часов в десять.

Послезавтра Клара в первой смене, а он до десяти поработает над программой семинаров. И будет свободен до обеда.

На прощание они поцеловались, едва коснувшись губами, – что-то все-таки исчезло в эти минуты в их зародившихся отношениях. Но что-то и возникло. Прочное, как был уверен Логан, и неустранимое. Послезавтра. Недолго ждать. Чуть меньше вечности.

* * *

– Ты уходил? – удивилась Клара, когда он вошел в гостиную, не успев переодеться. Только что закончилось «Шоу с Голдом», и в комнате стоял томный запах французских духов.

– Ездил проветриться. Обнаружил в паре миль от города неплохое кафе. Заходить не стал, но мы могли бы как-нибудь там посидеть.

– В кафе? – Воодушевления в голосе жены Логан не услышал. – В последний раз ты приглашал меня в кафе тридцать лет назад, помнишь? У меня сломался каблук, когда мы танцевали.

Да, и больше они в кафе не ходили. В рестораны тоже. Ему не нравилось, как там кормили, а ей – присутствие людей, мешавших разговору. Может, на самом деле причина была иной – им всегда хотелось уединения: сначала было так много сказать друг другу, а потом уединение стало необходимым из-за его работы. Они и в театре бывали редко, Логан мог назвать все даты и пьесы.

– Ты уже решил, что ответишь на предложение ректора? – спросила Клара.

– Разве я могу отказаться? – рассеянно сказал Логан.

* * *

В восемь утра – Клара еще была дома и слышала разговор – позвонил Уордер и сообщил, что «Свидетель Бенфорд вызывается в Суд восточных графств для ознакомления с рабочими материалами с последующей целью дачи свидетельских показаний по делу Эдварда Хешема».

Как всегда – ожидаемо и неожиданно.

В последний раз Логан был в суде четыре месяца назад, когда рассматривалось дело Дианы Бродски. Милая женщина, киноактриса, подозревалась в убийстве мужа. Улик против нее было достаточно для подозрений, но недостаточно для обвинения. Недостаток улик трактуется в пользу обвиняемого, но в данном случае прокуратура была уверена в том, что именно Диана застрелила мужа, и потому обратилась к Институту Свидетелей. Логан сказал, конечно, свое веское слово. Невиновна. Настоящего убийцу, кажется, не нашли до сих пор. Миссис Бродски повела себя не очень порядочно – Логан не ожидал, что она бросится ему на шею с выражением благодарности, этого и Клара не потерпела бы, но актриса заявила, что все нормальные люди изначально были уверены в ее невиновности, а потому процесс был просто фарсом. О роли Логана она даже не упомянула и не позвонила, чтобы сказать ему «спасибо». Ему это было не нужно, но все равно неприятно. О миссис Бродски он предпочел забыть и фильмы с ее участием не смотрел.

– Хешем? – сказала Клара, когда он отключил связь. – Кажется, он убил собственного начальника. Точно, было несколько дней назад в новостях. А вчера – ни слова. Я еще подумала: наверно, с обвинением у Бишопа не складывается, иначе он выступил бы с заявлением для прессы.

«Как не вовремя», – думал Логан. Эмма позвонит, а он не сможет с ней встретиться. Два дня будут заполнены до предела, потом – суд и перезагрузка…

– Мне поехать с тобой? – спросила Клара.

– Спасибо, милая, я справлюсь.

Сейчас Клара чмокнет его в щеку и прошепчет: «Родной мой, постарайся не принимать это близко к сердцу». В первый раз она сказала так, когда еще не понимала сути его работы, ей казалось, что именно сенсорная перегрузка приводит к драматическому, как она была уверена, результату. Тогда он не стал ничего объяснять, только сказал: «Хорошо, милая, не буду». Объяснил потом. Клара поняла (сначала – не все, но со временем вникла в детали), но все равно отправляла его на судебное слушание словами: «Не принимай близко к сердцу». Эти слова, как и его ответ, стали ритуалом, который за три десятилетия не нарушался и успокаивал обоих, придавая видимость стабильности процессам, которые не могли быть стабильными по определению.

– Я могла бы отвезти тебя в суд, а потом поехать на работу. Меня подменят.

Логан недоуменно посмотрел Кларе в глаза. Что-то произошло? Клара не могла ничего знать об Эмме. Не могла догадаться об их вчерашней встрече. Ее слова… Когда фраза повторяется двадцать шестой раз, начинаешь думать, что она стала такой же обязательной, как сохранение энергии или заряда.

– Спасибо, милая, – повторил он, пытаясь вернуть разговор в обычное русло, – не надо, я справлюсь.

Клара кивнула и отвернулась. Показалось ему, или ее пальцы чуть заметно дрожали? «Неудачный будет день», – подумал он.

Логан никогда прежде не думал о происходивших с ним событиях в категориях удачи или неудачи. Отдав лучшие годы экспериментам в самой сложной области физики, он понимал, как много зависит от внешних условий, но все равно – с самого детства – был убежден, что удача зависит не от случая, а от правильно продуманного плана.

– Не забудь зонт, – не поднимая взгляда, сказала Клара. – После десяти, сказали, будет дождь, а ты в это время как раз доедешь до суда.

Опять не те слова. Клара знала, что зонт лежит у него в машине.

– Не забуду.

Он все же вернул к жизни ритуал, поцеловав жену в губы и ощутив неожиданное сопротивление. Клара отстранилась, но что-то все же заставило ее провести ладонью по его волосам и прошептать:

– Не делай глупостей. Пожалуйста.

* * *

Выехав на шоссе и включив автоводитель, Логан позвонил Эмме. Возможно, если бы Клара промолчала, он не стал бы этого делать, не нарушил бы данное вчера слово, но теперь почему-то почувствовал себя свободным от взятого обязательства и набрал номер. Если Эмма не ответит сразу, то после третьего сигнала он отключит связь.

– Логан, как хорошо, что вы позвонили!

Экранное поле не включилось, и он подумал, что Эмма, возможно, еще в постели. Почему она не хочет, чтобы он ее видел?

– Прошу прощения, я понимаю, что…

– Я хотела вам позвонить и боялась, что в неурочное время вы не сможете ответить…

Он не сразу понял, что в голосе Эммы звучало больше беспокойства, чем радости.

– Я очень хочу вас видеть, Эмма!

– Наверно, я не должна этого говорить, – прозвучало после короткой заминки, – но я тоже хочу вас видеть, Логан.

– Сегодня!

– Боюсь, что… Я потому и хотела вам позвонить, что у меня… Возможно, в ближайшие дни я не смогу…

– Я тоже буду очень занят и понятия не имею, когда освобожусь, – решительно сказал Логан, поняв, что, если не проявить твердость, они так и будут ходить кругами. – Но сегодня еще есть возможность встретиться. Вас устроит время с трех до шести?

– Устроит. Потом… и раньше тоже… тем более завтра… не получится.

– В три. Где-нибудь в Ройстоне?

– Нет, – ответ прозвучал слишком быстро, Эмма не хотела встречаться в Ройстоне. И правильно: замужняя женщина, городок маленький, все друг друга знают. Поэтому он и в Оксфорде не хотел назначать встречу.

– Кембридж вам подходит? – спросила Эмма, и ему показалось, что она прочитала его мысли. – На Хемпсон-стрит я знаю маленькое кафе.

Он знал в Кембридже десятка три маленьких кафе.

– Вы говорите о «Мусагифе»?

Хороший выбор. Недалеко от главной улицы, но в очень тихом квартале, куда днем обычно заглядывали только завсегдатаи, сотрудники расположенного по соседству офиса спутникового телеканала.

К трем он должен успеть. По идее, сегодня предстоит только работа с документами, это обычно отнимает три-четыре часа. А Клара после полудня в госпитале и не станет беспокоить его звонками, зная, что, когда Логан освобождается раньше времени, то звонит сам.

В судебную комнату он вошел в десять, и дежуривший сегодня секретарь суда Хостинг приветствовал его коротким кивком. С Хостингом Логан не смог достичь взаимопонимания – общались они официально, хотя, по идее, могли стать если не друзьями, то хорошими приятелями. Лет тридцать назад, когда Логан еще работал у Квята, Хостинг принимал участие в испытаниях нового для того времени метода судебного разбирательства. Он принадлежал к тому типу людей, кто, несмотря на явные преимущества, все равно относится ко всему новому с предубеждением, не верит в его надежность, хотя и доказанную многократными экспериментами, принимает новое скрепя сердце, в душе оставаясь приверженцем старого, добротного, понимая при этом, что добротное и привычное когда-то тоже было новым, неизвестным.

– Посидите, пожалуйста, мистер Бенфорд, – произнес секретарь с уничтожающей вежливостью, так и не подняв головы от лежавшего перед ним на столе экранного листа, на который выводились служебные документы. – Следователь Корин будет через минуту и введет вас в курс дела.

Корин – это хорошо. С Корином Логан работал шестой раз, и всегда их общение оказывалось успешным. Дважды Логан доказывал, что следователь не прав, и, казалось, Корин должен был, как и Хостинг, испытывать к Логану неприязнь, но этого не происходило. После процесса следователь посещал Логана в больнице, проводил часы у его кровати – так говорила Клара, сидевшая рядом, а порой, по ее словам, оставлявшая мужа на попечение Корина, уходившего лишь тогда, когда у него возникали срочные служебные дела.

Удивительно, подумал Логан, усаживаясь в кресло, как много еще и в полиции, и в прокуратуре, и в суде, об адвокатуре и говорить не приходится, работают со Свидетелями, не веря в их многократно доказанную объективность. Странная вещь – психология. Век назад, когда в космос поднялся человек, его, Логана, прадед, фермер в Южном Сассексе, был убежден, что это шутки сдуревших репортеров, совсем эти люди ума лишились, если говорят такое, чего в природе быть не может. И ведь не то чтобы прадед был религиозным и воображал, будто в небе живут ангелы. Он не верил ни в бога, ни в черта, и в то же время – ни в полеты в космос, ни в то, что премьер-министром Великобритании, владычицы морей, сможет стать человек с черным цветом кожи.

Корин вошел стремительно, он всегда так ходил, даже когда гулял с женой и дочерью по парку. Логан довольно часто их там встречал, выходя пройтись с Кларой. Корин шел так, будто преследовал преступника, а жена с дочерью бежали следом вприпрыжку, но им, видимо, это нравилось – проходя, а точнее, пробегая мимо Логана и Клары, Джессика, жена Корина, успевала сказать что-то о прекрасной погоде и ценах на продукты.

– Начнем? – поздоровавшись, сказал следователь. – После события прошло восемнадцать дней, так что, как вы понимаете, времени у нас в обрез. Процесс нужно подготовить к понедельнику.

Действительно, в обрез. Логан очень не любил, когда процесс – во всяком случае, официальное предъявление обвинения, а именно на этой стадии чаще всего приходилось выступать Свидетелю – затягивался до времени, близкого к времени релаксации. Никто этого не любил, каждый день уменьшал величину доверительного интервала, и адвокаты использовали этот аргумент в тактике защиты. Если Свидетеля вызывала защита, то аналогичный аргумент, естественно, использовало обвинение. В редких случаях на вызове Свидетеля настаивали обе стороны судебного процесса. Но тогда уже суд относился если не с недоверием, то с долей здорового скептицизма к показаниям, полученным за день-два до дедлайна.

– Начнем. – Логан расстегнул воротник рубашки и устроился удобнее; на экранном листе перед ним появилась первая страница, которую надо было сначала прочитать, а потом посмотреть съемку с места происшествия. – Что, собственно, случилось?

– Двадцать девятого июля, – начал Корин, обращая внимание Логана на нужные места в тексте, – в полицию поступил звонок от охранника офиса компании «Кайсер и Хешем», расположенного по адресу: семьдесят два, Олбани-стрит, Кембридж. Это тринадцатиэтажное здание, от соседних отделено с обеих сторон парковыми комплексами. Между восемью и девятью часами утра охранник Дэвид Корвингтон проводил обычный осмотр помещений на одиннадцатом этаже, где располагается названная компания. В кабинете, куда он вошел, поскольку дверь была приоткрыта, охранник сразу увидел лежавшее на полу тело. Лицо мужчины было залито кровью, и потому охранник не сразу узнал Кайсера, одного из совладельцев компании. Пуля попала ему в правую часть лба, ближе к виску. Кайсер умер практически мгновенно. Пистолет лежал рядом с телом. Охранник вызвал полицию и «скорую». Первичное расследование проводил инспектор Бутлер, на место выезжала группа экспертов-криминалистов во главе с Кордатом. Патологоанатом – дежурил в то утро Чедвик, и его репутация вам известна, – установил, что убийство произошло между девятнадцатью и двадцатью одним часом предыдущего вечера. Отпечатков пальцев, годных для отождествления, на пистолете не обнаружено – кроме отпечатков самого Кайсера. Баллистическая экспертиза показала, что Кайсер был убит именно из этого оружия, с расстояния полутора футов, причем не мог произвести этот выстрел сам. Лабораторное исследование не нашло никаких признаков – включая молекулярные метки, микроволокна и все такое прочее – того, что пистолет держал в руках кто бы то ни было еще, кроме самого Кайсера. В кабинете обнаружены отпечатки пальцев и прочие индивидуальные метки четырех человек: самого Кайсера, конечно, а также его компаньона Эдварла Хешема, менеджера компании Стивена Проктора и секретаря Ангелы Бернстайн. Эти трое постоянно общались с Кайсером, присутствие их следов естественно.

«Иными словами – никаких зацепок», – подумал Логан.

– А что камеры слежения?

– Камеры слежения, – продолжал следователь, – фиксировали в указанном интервале времени движение в коридоре трех человек. Двое – сотрудники фирмы «Семел», расположенной на том же этаже. Оба прошли по коридору, не останавливаясь. Третий – Эдвард Хешем, компаньон убитого. Он вошел в кабинет в восемнадцать тридцать две и вышел в девятнадцать ноль три. Прошел по коридору и вызвал лифт. Вышел из лифта в холле, покинул здание и уехал в своей машине в направлении шоссе А304. Это зафиксировано внешними камерами. Больше никто в кабинет не входил и не выходил до того времени, как было обнаружено тело.

– Тогда… – начал Логан, но Корин покачал головой.

– Понимаю, что вы хотите сказать, сэр. Внутри кабинета камер слежения и прочей записывающей аппаратуры нет, поскольку работа Кайсера и Хешема требовала конфиденциальности. Однако я продолжу. Кайсер довольно часто оставался в офисе допоздна, а бывало, и на всю ночь – отделения компании разбросаны по всему свету, и вести переговоры с клиентами и поставщиками приходилось и в неурочное время. Кайсер жил один, с женой развелся три года назад.

Корин помолчал, передвигая пальцем текст на экранном листе. Логан уже понял в принципе, почему обвинение потребовало вызова Свидетеля, но ждал подтверждения своего вывода.

– Хешем позвонил супруге в первом часу и сказал, что скоро вернется. Действительно, вернулся через двадцать минут и не покидал квартиру вплоть до утра, когда, как обычно, приехал на работу и был задержан инспектором. На допросе присутствовал адвокат Хешема Стенли Лутвик, вы с ним знакомы.

Логан кивнул.

– Протокол допроса Хешема…

– Стоп, – сказал Логан, и Корин споткнулся на слове.

– Извините, Генри… Мы еще вернемся к протоколу. Я хотел бы поговорить о мотиве. Если вы обвиняете Хешема… Понимаю, больше некого. Но мотив…

– К проблеме мотива я собирался обратиться в процессе изложения допроса и последовавших выводов.

– Извините, что нарушаю ход… Мне это важно.

– Я понимаю… Да, мотив. Он стал известен еще до того, как Хешем приехал утром на работу. В последние месяцы у Хешема и Кайсера были очень плохие отношения. Кайсер отвергал все предложения компаньона не только по продвижению товара на рынках, но и сугубо технического свойства – по структуре изделий и так далее. Они постоянно ссорились – не спорили, как это происходит в нормальном коллективе, но именно ссорились, переходили на личности. Хешем был вторым человеком в компании, но решения принимал Кайсер.

– Компания на этом теряла деньги?

– Теряла, – кивнул следователь. – И порой большие. Но Кайсер считал, что риск не оправдан и лучше иметь стабильную прибыль, чем рисковать потерей крупных сумм.

– Противоречие между новатором и консерватором?

– Совершенно точно.

– Проблема в том, что один не мог обойтись без другого? Иначе они бы давно разбежались?

– Вы правильно поняли ситуацию, сэр. В этом мотив преступления. Хешем эмоционален, что свойственно многим творческим личностям, и во время споров, бывало, кричал компаньону: «Я тебя когда-нибудь убью!»

– Если человек говорит кому-то «Я тебя убью», то…

– Конечно. Он практически никогда не приводит угрозу в исполнение. Ситуация, однако, предельно обострилась в конце июня, когда появилась возможность приобрести завод в Гонконге – предприятие, где производят сорок три процента мировой продукции оптико-сегментных устройств. Я не знаю, что это такое, нужно найти запись экспертов…

– Я знаю что это, продолжайте.

– Хорошо. Кайсер отказался санкционировать покупку, предложенную Хешемом, и тот впервые – по словам очевидцев – не набросился на компаньона с угрозами, как бывало, а побледнел, сжал кулаки, посмотрел на Кайсера с ненавистью и вышел. Дело было на заседании совета директоров отделений фирмы, есть семь независимых показаний, не отличающихся друг от друга. Все очевидцы сошлись во мнении, что теперь-то Хешем или уйдет сам, или заставит уйти Кайсера. Вместе они работать не смогут. А для Хешема эта компания – смысл жизни. Без Кайсера фирма – так он считал – могла бы вдвое увеличить производство новейшей продукции. Кайсер стоял на пути Хешема, и не было возможности развития, останься компаньон в живых. Как вы понимаете, убивают и по куда менее значимым причинам.

– Лично? – усомнился Логан. – Обычно нанимают киллера, причем так чтобы полиция не смогла отследить связи между убийцей и заказчиком. Дело Киммергорна, например, по которому я выступал Свидетелем в сорок девятом.

– Помню это дело. Но сейчас другая ситуация. Видимо, у Хешема сдали нервы. Они были в кабинете вдвоем. Никто, кроме Хешема, не входил в кабинет Кайсера после семнадцати часов, когда у мисс Бернстайн закончился рабочий день. У Хешема был мотив, была возможность совершить преступление. Но у защиты тоже сильные карты: нет материальных доказательств присутствия Хешема в кабинете в момент убийства, нет доказательств, что он держал в руке оружие и, тем более, произвел смертельный выстрел. Обвинение вынуждено при данных обстоятельствах прибегнуть к помощи профессионального Свидетеля. Обычная история: все знают, что убил Икс, но обвинение не может доказать это с нужной вероятностью, а присяжные толкуют малейшие сомнения в пользу обвиняемого.

– Понятно, – кивнул Логан. – Хешем, конечно, не признался.

Это был не вопрос, а констатация, и Корин только кивнул.

– Хорошо, – сказал Логан. – Когда мы сможем выехать на… место преступления?

Он почему-то всегда делал паузу, когда говорил «место преступления», будто слова эти обладали для него сакральным смыслом. Место преступления – не просто географическая точка, где было совершено убийство (а по иным поводам его не вызывали). Это пространство его жизни. Осматривая место преступления, Логан ощущал физически, как свертывается реальность, как за пределами помещения (речь всегда шла о закрытых помещениях, где теоретически степень достоверности события превышала необходимые для суда девяносто девять и восемь десятых процента) исчезают в небытии дома, улицы, дороги, люди… Да, люди тоже. Мир за пределами места преступления переставал для него существовать. Он любил эту высшую степень сосредоточенности, позволявшую во время процесса быстро входить в обстановку и свидетельствовать ясно, четко, однозначно. Он чувствовал, что становился собой, каким мечтал быть в детстве, когда мир казался ему огромным, непознаваемым, порой страшным, но обычно – неопределенным, непредсказуемым. Чужим. Может, детское ощущение чужеродности окружающего мира помогло ему впоследствии выбрать профессию, точнее – поменять спокойную должность старшего исследователя в лаборатории физики квантовых наблюдений Оксфордского университета на странную и опасную (хотя он никогда не говорил об этом вслух и не позволял говорить другим – во всяком случае, в присутствии Клары) профессию Свидетеля, единственную, возможно, профессию на Земле, не имевшую пока адекватного физического обоснования, но доказавшую тем не менее свою надежность, не меньшую, чем надежность отождествления личности по отпечаткам пальцев или ДНК-тесту.

– Если вы готовы, сэр, то инспектор Шелдон отправится с вами прямо сейчас.

– Я готов, – кивнул Логан, посмотрев на часы. Он успеет.

* * *

Когда он вошел в небольшой и очень уютный, с двумя большими окнами, выходившими на тенистый парк, зал кафе «Мусагиф», Эмма ожидала его за крайним столиком, откуда можно было видеть всех, оставаясь практически незамеченными.

Логан наклонился и поцеловал Эмму в щеку – будто старую знакомую, для которой это было привычным проявлением внимания. Ему показалось, что выглядела она сегодня… он затруднился определить – как. Мог лишь почувствовать разницу – вчера она была… он и это сейчас, к собственному удивлению, определить не мог. Была более… какой? Он не стал задумываться об этом, отметив, что Эмма сегодня какая-то другая. Настолько, что впору им знакомиться заново.

– Вы сегодня другой, Логан, – сказала Эмма, когда он сел напротив нее и заглянул в глаза: серые, глубокие, зовущие… или ему показалось?

Конечно, сегодня он был другим. Сегодня для него начался новый, хотя и привычный, этап жизни.

– Вы тоже, Эмма, – он протянул руку, коснулся ладонью ее щеки, и она потерлась щекой о его ладонь, как кошка, которая довольна, когда ее гладят.

Оба замолчали. Не потому, что говорить было не о чем, наоборот, он так много хотел Эмме сказать, что впервые в жизни не мог связать двух слов – слова, мысли, желания, все смешалось. Столько было в его душе чувств, надежд, ощущений, что он не мог выбрать что-то одно, ведь слово должно следовать за словом, они не могут вылететь из души разом, всякая фраза имеет начало и конец, а он не умел располагать свои ощущения, чувства и слова, которыми эти ощущения и чувства можно выразить, в единственно правильной последовательности.

Положение спас официант. Эмма заказала сэндвич и кофе, кинув взгляд в сторону Логана и пробормотав: «Не завтракала сегодня», а он ни есть, ни пить не хотел, ему достаточно было сидеть напротив Эммы и говорить ей то, что он никогда еще никому из женщин не говорил, даже Кларе. Он заказал кофе, подумал секунду, заказал и сэндвич, просто чтобы не выглядеть нелепо и чтобы Эмма не смущалась. Когда официант отошел, Логан наконец выудил из подсознания слово, которое казалось ему самым уместным:

– Вы замечательно выглядите, Эмма.

И возненавидел себя за то, что не смог придумать ничего, кроме этой банальнейшей фразы, достойной уличного ловеласа.

Эмма улыбнулась. Улыбка показалась ему немного вымученной – чего, собственно, он ждал в ответ на банальность?

– Спасибо, Логан. Давайте…

Она помедлила.

– Давайте не будем сегодня разговаривать. Просто посидим и помолчим. Мне кажется, так мы лучше узнаем друг друга.

И он опять удивился ее проницательности и способности понять то, что он не осмеливался высказать вслух. Действительно, молчанием им сегодня удавалось сказать друг другу такое, чего вслух Логан, может, не произнес бы никогда.

«У вас уставший вид, Эмма».

«Верно, я очень устала. Вы тоже устали, Логан, мы оба сегодня замученные, верно?»

«Это внешнее. Все равно вы самая красивая женщина на свете, я полюбил вас, еще не зная, не видя, вы можете это представить?»

«Могу, со мной было то же самое. Я проснулась вчера с ощущением, что жизнь изменится, должно произойти что-то необыкновенное…»

«Наверно, я мысленно звал вас».

«Может быть».

«Эмма…»

«Да, Логан?»

«Я люблю вас».

«Знаю».

«А…»

«Да… Мне кажется, да. Я не должна так чувствовать, но…»

«Потому что у вас муж…»

«У вас жена, Логан, и мы не должны…»

«Я не знаю ничего о вашем муже, Эмма».

«А я – очень мало о вашей жене, Логан. И почти ничего о сыне. Это важно?»

«Нет. Это совершенно не важно».

Все было сказано. Логан кивнул стоявшему у стойки официанту. Он не представлял, что они станут делать, выйдя из кафе. Помолчать и расстаться в надежде на еще одну встречу? Он не мог сказать Эмме: «Не знаю, когда мы теперь сможем увидеться, потому что не знаю, когда мне удастся вернуться к обычной жизни и удастся ли вообще». Впервые за много лет он испугался того, что действительно может после этого процесса, как и после каждого предыдущего, не вернуться к жизни. Вероятность такого исхода была мала, но реально существовала и являлась частью профессионального риска. Летчик может не вернуться из полета, моряк – из плаванья. Но сегодня эта банальная мысль его не утешала. Он должен сказать Эмме… Нет.

– Эмма, – Логан взял ее за плечи и повернул к себе. – Что бы ни случилось со мной или вами, или нами обоими, мы непременно должны встретиться еще раз.

Он хотел, чтобы она сказала: «Что с нами может случиться?»

С ней – ничего. А с ним…

– Да, – сказала она с вопросительной интонацией. Хотела, чтобы он назвал время следующей встречи? Он не мог.

Логан наклонился и поцеловал Эмму в губы. Они стояли посреди тротуара, и прохожие, должно быть, обходили их стороной. Должно быть. Он не видел. Он мог только ощущать вкус ее помады на своих губах, запах ее волос, он хотел сказать, что потерял из-за нее голову, но это было бы неправдой, а как сказать, чтобы слова были правдой, он не знал. Оказалось вдруг, что он вообще мало знает нужных в таких случаях слов, только «я вас люблю», которое можно было произносить с разными интонациями, подбирая нужную.

– Логан… – пробормотала Эмма, отстраняясь. – Мы не должны…

– Знаю.

Он обнял ее и куда-то повел. Она шла, смотрела ему в глаза, и потому он не видел, куда идет. Через какое-то время обнаружил, что они сидят на скамье в каком-то саду, будто школьники, сбежавшие с уроков.

– Мне нужно идти, – сказала она и провела ладонью по его щеке.

Она ждала, чтобы он сказал: «Встретимся завтра». Он знал, что она этого ждет.

– Эмма…

Он сказал совсем не то, что думал:

– Эмма, я старый человек. То есть не совсем, но… Ты понимаешь…

Она закрыла ему рот ладонью.

– Если ты не уверен…

Он поцеловал ей ладонь. Как он мог быть уверен в чем бы то ни было? Разве он мог быть уверен, что все на этот раз закончится благополучно, и он вернется после перезагрузки?

– Уверен, – пробормотал Логан. – Это единственное, в чем я уверен на самом деле.

Это было правдой.

Потом он опять целовал Эмму в губы, в глаза, в нос, целовал ее пальцы, шею, ямочку на подбородке, щеки, уши, чувствовал ее дыхание, волнение и что-то еще, давно забытое, будто вернулся в юность, в те первые недели с Кларой, которую он любил и…

А сейчас? Разве он перестал любить жену? Разве чувство к Эмме, неожиданное, непредсказуемое, необходимое ему, как воздух, что-то изменило в его отношении к Кларе? Ужасно, если так. Не должно быть этого. Он подумал о Кларе, и Эмма мгновенно поняла, что он не с ней, отстранилась и сказала:

– Извини, Логан, мне нужно…

Дома ее ждет муж, – понял Логан, – и волнуется, и странно, что никто ни разу не позвонил… или он просто не слышал звонков? А свой телефон Эмма отключила?

Она взяла его за руку и повела к выходу из сада. Они вышли на стоянку, и им ничего не оставалось, как попрощаться и разойтись по машинам. Эмма бегло поцеловала его в щеку, сказала «позвони мне» и исчезла. Он сел за руль и достал телефон, так удачно молчавший все это принадлежавшее только ему время. Четыре звонка, все от Клары. Странно. Он ничего не слышал.

– Где ты, Лог? – в голосе жены звучало не столько волнение, сколько раздражение. – Все еще на объекте?

Она думает, что он был занят осмотром места преступления. Ну и хорошо, пусть думает. Правда, обычно он отключает телефон на это время… Забыл, случается.

– Да, – сказал он. – Только что закончил. Еду домой.

– На ужин будет цыпленок с гарниром из цветной капусты. Сойдет?

Ему было все равно.

– Конечно. Я голоден, как верблюд.

Почему верблюд? Разве верблюд бывает голоден? Неважно.

– Все нормально, Лог? – теперь в голосе жены звучало только беспокойство.

– Да, – твердо сказал он. – Все как обычно. Не думаю, что с этим делом будут проблемы.

Кроме одной, постоянной, той, о которой они с Кларой никогда не говорили во время процесса. О чем говорить? Наука пока не придумала способ, как обойти проблему. Когда-то он сам был соавтором двух работ, посвященных квантовой перезагрузке. С тех пор мало что изменилось.

Он включил двигатель.

* * *

Логан рядом с Кларой, смотрел новости, но думал не о процессе Хешема, а об Эмме и наваждении, наступившем внезапно и не отпускавшем; более того – становившемся глубже, захватившем мысли и чувства, заставившем вернуться в молодость, ощутить себя двадцатилетним юнцом.

Он собирался предать Клару? Чепуха, но эта мысль все равно пришла в голову, потому что жизнь без Эммы, которую он вчера увидел впервые, Логан не представлял. Жизнь с Эммой не представлял тоже, и не только (даже не столько) потому, что она была замужем. Он не знал ее, не успел узнать ее привычки, ее образ жизни, ее недостатки.

Может, это лишь физическое желание, которое исчезнет, как только…

Нет. Логан точно знал, что охватившее его чувство было гораздо выше физического желания – он хотел Эмму, себе-то он мог признаться, и разве это не естественно, почему он должен заставлять себя не думать о радости, восхитительном счастье, которое мог ей подарить и получить сам?

Клара будет страдать, узнав…

Он перестал любить жену? Нет, только не это! Логан смотрел на пятачок экранного телевизионного поля посреди комнаты и ощущал присутствие Клары, ее дыхание, прикосновение ее ладони, ее нежность и привязанность. Готовность сделать для него все, не спрашивая, не раздумывая – как обычно.

Логан не представлял, что сможет оставить Клару одну, потому что от Корнеля душевной поддержки не дождаться. Сын давно от них отдалился, Логан даже не знал, где он сейчас: то ли в Южном Провансе на конференции по диаторике, то ли уже в Нью-Дели, в своей лаборатории. Корнель мог бы позвонить, сообщить о себе, но он никогда этого не делал, самостоятельность сын понимал как отсутствие необходимости в каких бы то ни было контактах с родителями, Логан к этому привык – даже когда его не было в этом мире, и Клара сутками просиживала у его постели, Корнель звонил лишь изредка, об отце узнавал из новостей – ему этого было достаточно, и он искренне не понимал, чем может помочь его присутствие.

– Что-то не в порядке с этим делом, – сказала Клара. – Ты не такой, Логан.

– Не такой? – Он заставил себя посмотреть в глаза жены – беспокойный взгляд, но ни тени понимания того, что с ним на самом деле происходило. И не надо. Хорошо, что она не понимает.

– Был на месте преступления?

– Конечно. Инспектор Шелдон мне все показал.

– Шелдон? С ним у тебя не должно быть проблем, он хороший дознаватель, это с ним ты работал по делу Виннигейма?

– С ним.

Дело Виннигейма было вторым в его практике, многих тонкостей новой профессии Логан еще не знал и все еще боялся того, что должно было произойти, когда он даст присягу свидетельствовать правду, только правду и ничего, кроме правды. Присяга была простой формальностью, юридической меткой, Логан и его коллеги при всем своем желании (которого, конечно, ни у кого из них не было и быть не могло) не могли погрешить против правды в своих показаниях. В свидетельском кресле они становились приборами, точными фиксаторами, не более. В деле Виннигейма молодой тогда инспектор Шелдон очень ему помог – психологически. Своей скрупулезностью, надежностью, готовностью принять любой его вердикт, в том числе и в корне противоречивший прежним уликам и показаниям.

Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.