Глава 1

Любовь

Она сидела на диване в дальнем конце темной гостиной. Рядом с ней на столе стоял чайный сервиз с уже остывшим чаем и почти нетронутым печеньем. Хью Роуленд навсегда запомнил, как она выглядела в это мгновение: густые светлые волосы, чуть прикрывающие мочки ушей, голубые глаза, живые и игривые, прекрасные линии стройного тела, — она хоть и была небольшого роста, все же не казалась толстушкой. В белой блузке без рукавов, теннисных шортах и теннисных туфлях, она сидела на обитом ситцем диване, поджав под себя голые ноги. Хью Роуленд постоянно чувствовал на себе ее пристальный, предостерегающий взгляд.

Возможно, оттого, что день стоял знойный, чувства тоже постепенно накалялись. Высокие окна были открыты в заросший сад. В гостиной царил полумрак, но за стенами дома сияло солнце. Сам предвечерний свет, казалось, дышал жаром; яркий и вместе с тем слегка приглушенный, он словно просачивался сквозь стекло. В раскаленном сверкающем мареве не чувствовалось ни малейшего движения воздуха, листья деревьев застыли в полной неподвижности. Трава отливала не правдоподобно яркой зеленью; внезапно пролетевший воробей нарушил незыблемый покой омертвелого сада. Внизу, где терраса спускалась к деревьям, окружавшим теннисный корт, каждый лист ярко сверкал на фоне темнеющего неба.

Хью Роуленд отвернулся от окна.

— Послушай… — резко начал он.

Девушка знала, что он сейчас скажет. После продолжительного молчания, которое наступило, когда были исчерпаны все дежурные темы, ему просто не оставалось ничего другого.

— Приближается гроза, — поспешно заговорила Бренда Уайт. Она быстрым движением опустила ноги на пол и села подчеркнуто прямо. Кровь прилила к ее лицу, и румянец ярко светился под нежной кожей. — Еще чаю?

— Нет, благодарю.

— Боюсь, что этот остыл. Хочешь, я позвоню, чтобы принесли свежего.

— Нет, спасибо. Почему ты улыбаешься?

— Я не улыбаюсь. Просто у тебя такой вид. Профессиональный молодой адвокат, собирающийся с силами.

Да, с горечью подумал он, молодой адвокат с жалованьем восемьсот фунтов в год. Молодой адвокат, живущий подачками отца. Молодой адвокат, чей единственный выходной — суббота, которая сегодня проходит так бездарно.

— Несмотря на мой профессиональный вид, — сказал он, — сейчас я должен переговорить с тобой по личному вопросу.

Он подошел и остановился перед ней. Стараясь не смотреть на него, девушка заговорила четко и отрывисто.

— Ты не знаешь, почему остальные задерживаются? — спросила она, взглянув на часы. — Я велела Фрэнку прийти в пять часов, а сейчас уже двадцать минут шестого. Он должен был захватить Китти и двигаться прямо сюда. Слышишь? Кажется, это гром. Если мы не поспешим, то у нас не хватит времени даже на гейм, не говоря уже про сет.

Хью не сводил с нее глаз.

— Ты о Фрэнке Доррансе?

— В том-то и беда с теннисом, — пожаловалась Бренда, встряхнув часы у самого уха. — Всякий раз, когда у тебя выдается свободная минутка для игры, другой никак не может, или наоборот. Понимаешь? И тебе ни за что не поиграть. Вот здорово было бы, если бы Ник изобрел теннисный робот, как он обещал, — механизм или куклу, все равно, лишь бы отбивал удары, — тогда можно играть одной.

— Не знаю, так ли уж это здорово.

— Конечно здорово. Обычные «возвратки» не так уж и хороши, правда? Я имею в виду те, у которых мяч прикреплен к резиновому шнуру. Ты ударяешь и…

— Я просто упрямая свинья, — мрачно сказал Хью и сел рядом с ней на диван.

Пружины заскрипели. Несмотря на душную, чреватую грозой погоду, он был в твидовом пиджаке, с шелковым шарфом вокруг шеи. Прикидываясь совершенно безразличной, Бренда слегка отодвинулась, но ее рука по-прежнему касалась рукава его пиджака. Даже этот эфемерный контакт приводил Хью в смятение и мешал высказать то, что он собирался.

Однако, хотя ситуация, начинавшая приобретать сугубо личный характер, и могла затуманить его сознание, он все же сохранил способность к аналитическому мышлению. Бренда вовсе не кокетничала. Кокетство было чуждо ее природе, — она скорее презирала кокеток. Она, конечно, знала, что Хью ее любит. Каждый ее жест, каждый взгляд, каждое, казалось бы, ничего не значащее слово подтверждали это. Но сколь бы неинтересным, отталкивающим или даже комичным ни находила она данное обстоятельство, это еще не причина такого ее отношения ко всему, что касается Фрэнка Дорранса, и он всеми способами пытался понять, что за этим кроется.

— Я всего лишь хочу задать тебе один вопрос, — сказал он. — Невесте на него нетрудно ответить. Ты намерена пойти до конца и выйти замуж за Фрэнка Дорранса?

— Разумеется.

— Так ты в него влюблена?

— Что за вопрос!

— Ладно, пойдем дальше. Он тебе нравится?

Вместо ответа, Бренда лишь слегка повела плечом. Сложив руки на коленях, она смотрела мимо него на солнечное сияние за окнами.

— Начнем с того, — упрямо продолжал он, — что моим признанием я никого не предаю. Фрэнк знает, что я терпеть его не могу, и этот факт доставляет ему явное удовольствие. Я его предупредил, что намерен признаться тебе…

— Хью!

— Значит, все решено. А теперь взвесим все за и против этого замечательного брака. Полагаю, следует признать, что Фрэнк привлекательный молодой человек…

— Ужасно привлекательный, — согласилась Бренда.

Она лгала. Распознавать ложь входило в его профессиональные обязанности, поэтому Хью сразу понял, что ничего подобного она не чувствует. В ее голосе прозвучала едва уловимая нотка, которая тут же пропала, — но Хью ее услышал.

Хью Роуленд почувствовал такое облегчение, что едва не задохнулся. Ведь именно это его и тревожило. До сих пор он не был полностью уверен в Бренде. Пожалуй, девять девушек из десяти сочли бы Дорранса неотразимым. Фактически Фрэнк и сам подчеркивал это с мальчишеским высокомерием и нахальством, которые большинству кажутся столь привлекательными. Что бы Фрэнк ни говорил, он всегда улыбался, и потому любые выражения сходили ему с рук. Фрэнк — двадцатидвухлетний баловень судьбы, никогда не попадавший в глупое положение.

Бренда… сколько же ей? Двадцать семь? Хью Роуленд полагал, что так, хотя никогда особо не задумывался: во всяком случае, года на два, на три меньше, чем ему самому. Двадцать семь. Очаровательная девушка, которую двадцатидвухлетний Фрэнк Дорранс всячески старается поставить на место.

Именно это последнее обстоятельство и побудило Хью перейти в наступление.

— Значит, ты выходишь за него замуж по той же причине, по которой он женится на тебе: из-за денег Нокса.

— Возможно, и так.

— А возможно, и нет?

Ее ответ последовал с такой поразительной быстротой, что он в недоумении подумал, не заготовила ли Бренда его заранее.

— Почему ты так говоришь?

— Потому что я не верю тебе.

Бренда опять заговорила, но как-то нерешительно:

— Ах, пожалуйста. Не иначе как погода привела нас обоих в такое настроение. Но ты не должен делать из меня идеал, прежде всего ты.

— Идеал здесь ни при чем, совсем ни при чем. Боже мой, конечно же нет! Ладно, забудем об этом и посмотрим на вещи с практической точки зрения. Почему я должен осуждать тебя, если ты выходишь замуж за деньги? Вполне разумная причина для замужества — но лишь при том условии, что женщине хотя бы нравится ее будущий муж.

— Конечно. — Она слегка повернула голову и поспешно добавила: — Ты этому веришь?

— Да. — И все же он решил высказаться начистоту: — Нет, будь я проклят, если верю. Как ни странно, я разделяю старомодное убеждение, что для замужества необходима хоть малая толика великой страсти. Ладно, Бог с ней, со страстью, она не всегда подчиняется разуму, я готов признать, что деньги — более чем достаточная причина для замужества, но при условии, что будущий муж, по крайней мере, нравится тебе и вы сумеете поладить. Но в том-то и дело — мне начинает казаться, что Фрэнк тебе абсолютно безразличен. Ты его вовсе не любишь.

— Неправда. Но продолжай.

— Так вот, условия тебе известны. Если ты примешь деньги по завещанию Нокса, то исключен не только развод, но даже раздельное проживание. Разве можешь ты, такая практичная, рассчитывать на счастливую семейную жизнь?

— Навряд ли, — спокойно призналась Бренда. — Но я никогда и не надеялась на счастливый брак, если такие вообще существуют.

Она посмотрела на него через плечо. В ее голосе не было ни капли цинизма. Она всего-навсего констатировала то, что, по ее убеждению, являло собой непреложную истину.

— Наверное, жара виновата, — сказал Хью после некоторой паузы, во время которой она, не дрогнув, выдерживала его взгляд. — Все это вздор, слышишь? Вздор! Что на тебя нашло?

— Возможно, в девяти случаях из десяти это действительно вздор. Но не в моем. К тому же, если я не выйду за Фрэнка, все очень усложнится. Ник страшно расстроится. Даже Фрэнк расстроится.

— И все же я не понимаю, — сказал Хью после еще одной паузы. — Ты ведь не выходишь замуж лишь затем, чтобы не испортить настроение честной компании?

— Мне и самой хотелось бы это знать.

Бренда повернулась и посмотрела в лицо Хью. Казалось, она мучительно старается что-то объяснить не только ему, но и себе самой. Ее голова была на уровне его плеча, взгляд устремлен куда-то вдаль, но никогда прежде не ощущал он ее близость столь остро.

— Да, хотелось бы мне знать, сколько людей женились и выходили замуж, чтобы не испортить настроение честной компании. Впрочем, не важно. Хью, тебе следует кое-что знать. Я понимаю: ты считаешь меня взбалмошной дурой. И если бы ты был похож на Ника, — она обвела взглядом гостиную доктора Николаса Янга, которого в данный момент здесь не было, — то принялся бы рассуждать о комплексах, депрессии, неврозах и посоветовал бы мне обратиться к психоаналитику. Странно, но сейчас я ощущаю в себе нечто подобное. Не могу от этого избавиться, не могу. Тебе обо мне что-нибудь известно?

— Нет.

Бренда кивнула.

— Спасибо, — выпалила она, словно бросаясь в воду. — Спасибо за то, что ты не произносишь слов типа «Известно все, что мне надо знать» — или других, столь же приятных и бессмысленных. Терпеть не могу эти фальшивые любезности. Во всяком случае, когда они неуместны. Я их вдоволь наслушалась.

— Ты понимаешь, что говоришь как желчная восьмидесятипятилетняя старуха?

— Ах, нет, я имею в виду вовсе не собственный опыт. Не бойся! Ко мне это не относится. Я имею в виду, что видела фальшь практически во всех, с кем встречалась, начиная с шестилетнего возраста. Так ты ничего про меня не знаешь?

Лицо ее так напряглось, что Хью ощутил неловкость.

— Ну, я знаю, что твои родители умерли, что ты живешь здесь, в доме Ника, ожидая, пока зазвонят свадебные колокола.

— Мой отец застрелился в одном нью-йоркском отеле, — сказала Бренда, — а мать умерла в пансионе в Борнмуте, перебиваясь на тридцать шиллингов в неделю. Нет, нет, подожди, теперь это уже не важно. Я вовсе не хочу, чтобы ты думал, будто я делаю из всего этого трагедию. Я хотела рассказать об их жизни. Все их друзья были похожи на них. Ну, знаешь — Красавец Джек и Прелестница Салли.

— Продолжай.

— Красавец Джек и Прелестница Салли, — повторила Бренда. — Меня таскали по всему миру, когда мне еще не было и семи. Мои самые ранние воспоминания — оглушительный гам и ослепительное сияние континентальных отелей и липкие от косметики лица, которые мелькают вокруг. Меня либо баловали напропалую, либо вовсе не замечали. Я слишком многое слышала, слишком много размышляла, слишком много видела. Страшнее всего было лежать без сна в темной комнате, когда все думали, будто я сплю, и слышать, как отец оправдывается в соседней спальне, а мать кричит на него, как рыночная торговка.

Красавец Джек и Прелестница Салли. Десятки и десятки подобных им — и все похожи на нас. Люди с мизерными доходами и безграничными запросами; и все думают, что хоть они и бедны как церковные мыши, но имеют право на все лучшее. Либо проводить сезон в самых фешенебельных местах, либо умереть. Они развлекаются, залезая в долги и придумывая бесконечные оправдания, но по сути своей они лживы, ничтожны, лицемерны и, оставаясь наедине с себе подобными, изливают друг на друга накопившуюся желчь. И все потому, что снаружи они «очаровательны». О, как я ненавижу это слово! А мужчины, которые ухаживают за матерью… я вдруг узнаю, что «дядя Джо» пришел лишь затем, чтобы подарить мне игрушечного медвежонка, но не перестаю гадать, о чем они разговаривают в соседней комнате, пытаюсь хоть что-то понять, но только запутываюсь и пугаюсь, сама не зная почему.

Бренда ненадолго замолкла.

Она выпрямилась на диване, обхватила колени руками и тряхнула головой, словно останавливая себя. Когда она снова заговорила, голос ее звучал, как обычно, холодно и бесстрастно:

— Прости, что я говорю обо всем этом. Ты прав, виной всему жара. И если меня оставили наедине с человеком, с которым так легко разговаривать, то ничего не поделаешь. — Она улыбнулась.

— Бренда, послушай…

— Пожалуйста, не надо.

— Тебе необходимо выговориться, необходимо освободиться от этого груза. Сбрось его.

— Да, — сказала Бренда и снова улыбнулась. — Я всегда строила из себя своего парня, разве не так? Делала вид, будто на уме у меня один теннис. Фрэнк очень бы удивился. Но, право, больше рассказывать не о чем. — Она помедлила, слегка сжав губы. — Но одна вещь настолько запала мне в душу, что я долгие годы не могла забыть о ней. Это продолжалось до тех пор, пока я не повзрослела и не поняла.

Я называла это «сном про темную комнату», только то был не сон, во всяком случае, я никогда не была уверена, что это сон. Я находилась в том неопределенном состоянии, когда не знаешь, спишь ты или бодрствуешь. Я лежала в моей комнате, дверь в соседнюю освещенную спальню была открыта, и до меня вдруг начинал доноситься разговор родителей. Я просыпалась от их голосов. Из ночи в ночь я слышала эти тонкие, призрачные голоса. Всякий раз я знала, что услышу что-то новое и очень страшное для ребенка, но всегда об одном и том же. «Что с нами будет? Что с нами будет?» Всегда про деньги, деньги, деньги, деньги — и, в конце концов, я возненавидела само слово «деньги».

Она вновь овладела собой.

— Как правило, дети слышат достаточно. Я же слышала слишком много. Даже сейчас иногда… Ну да ладно, оставим это. Какова же мораль моей истории, Хью? Ты говоришь о любви…

— Я пока не говорил о любви, — возразил Хью, — хоть и собирался.

Она слегка покраснела:

— Не говорил? А я думала, говорил. Как ты полагаешь, какую толику чувства, которое ты называешь любовью, питали друг к другу мои родители? Или все эти Красавцы Джеки и Прелестницы Салли? Предположим, когда-то они любили друг друга. Но кончили тем, что возненавидели и умерли от жалости к самим себе. А почему? Из-за денег, денег, денег, денег, которые я считаю отравой, но не осмеливаюсь пренебрегать ими. Я выхожу за Фрэнка Дорранса по той же причине, по какой он женится на мне: чтобы получить деньги старика Нокса и навсегда избавиться от опасности. Теперь тебе все известно. Ты меня осуждаешь?

Бренда соскользнула с дивана, мелкими шажками торопливо подошла к одному из окон и остановилась, глядя на пламенеющий в лучах солнца сад. К востоку, в стороне Хампстед-Хит, прокатились глухие раскаты грома. Казалось, Бренда хочет сменить тему. Но не может — разговор слишком волнует ее.

— Итак? Ты ничего не хочешь сказать? Ты меня осуждаешь?

— Нет. Но я по-прежнему считаю, что ты собираешься сделать глупость.

— Почему?

Хью внимательно изучал свои ладони, сжимая и разжимая пальцы.

— Это похоже на краткое резюме судебного дела: надо найти единственно нужные слова, — сказал он. — Если твои родители были именно такими, какими ты их описала, деньги были для них превыше всего. Для тебя же деньги не главное. И ты это знаешь.

— В самом деле?

— Да. Фактически деньги не играют здесь никакой роли. Ты сделала насилие над собой, убедила себя в том, что должна выйти за Фрэнка. Я много бы дал, чтобы узнать почему. Неужели ты не понимаешь, что, выйдя за Фрэнка Дорранса, ты станешь женой очередного Красавца Джека?

— Возможно.

— Другими словами, ты свяжешь себя именно с тем, что ненавидишь больше всего?

— Возможно.

— Так зачем же, во имя разума, ты это делаешь? Ты не можешь так поступить, Бренда. Клянусь Богом, это недостойно!

Он поднялся с дивана, толкнув при этом стол, отчего чайный сервиз громко задребезжал. Бренда по-прежнему стояла у окна спиной к Хью; яркое солнце освещало ее волосы и гладкую перламутровую кожу. С каждой секундой они приближались к неизбежному.

Однако, ударившись локтем о стол, Хью вдруг спросил себя, почему доктор Николас Янг не вышел к чаю и почему их оставили наедине в столь опасное время. В любую минуту в гостиную мог приковылять старый Ник и разразиться потоком полушутливых обвинений в том, что Хью пытается разрушить счастливый брак. И Ник был бы вправе так говорить, поскольку лелеял Фрэнка Дорранса как зеницу ока. Старый Ник вообще любил окружать себя молодежью. Гордился, что его дом всегда полон молодых людей, а стол ломится от блюд, которых не съесть и в три года, — но при этом каждый должен был подчиняться его прихотям, в противном случае рисковал подвергнуться суровому наказанию. «Торопись, — мелькнуло в голове Хью Роуленда, — торопись, торопись, надо спешить».

— Уже все улажено, — начала Бренда.

— Да. Я знаю. Китти Бэнкрофт будет посаженой матерью, Ник станцует сарабанду, а призрак Нокса благословит вас, даже если шафером буду я.

— И что же мне делать?

— Например, ты могла бы выйти замуж за меня, — сказал Хью.

Они замолкли, словно натолкнулись на неожиданную преграду. Хью ждал: шарф на его шее вдруг сделался слишком тугим и горячим.

— Я не собираюсь плакаться и жаловаться на бедность, — сказал он. — Во всяком случае, у нас будет на что жить, если тебя это беспокоит. Я люблю тебя уже четыре месяца и восемнадцать дней. Полагаю, тебе это известно?

— Да, известно, — кивнула Бренда, не оборачиваясь.

— Если господа присяжные заседатели желают удалиться для вынесения приговора, — продолжал Хью, и шелковый шарф горячим жгутом жег его шею, — слушание дела откладывается до их возвращения. Однако, если есть возможность вынести приговор, не покидая зала…

— Спасибо, Хью, но я не могу этого сделать.

— Ну что же, значит, так тому и быть. — Он неожиданно сочувствовал гнев и резкую боль, словно от удара. Сам напросился, сказал он себе: пришел, напросился и получил. Что ж, поделом. Но смириться он не мог. — Всегда полезно знать, на каком ты свете. Сказать тебе правду? Больше всего меня беспокоило, что в глубине души ты все-таки любишь Фрэнка…

— Ах, Хью, не будь таким дураком!

— Я? Дурак? Пожалуй, да. Но это действительно Фрэнк? Я только… хм… думал, нет ли другого кандидата на твои милости в случае…

Их разделяла комната. Он обернулся и увидел, как вспыхнуло ее лицо. Она прикрыла глаза от солнца и быстро направилась в его сторону.

— Ты такой ужасный дурак, какого трудно себе представить, — четко проговорила Бренда глухим, низким голосом.

Она опустила глаза, но Хью чувствовал, что все ее существо дышит гневом.

Он так никогда и не понял, как это произошло. Через мгновение она оказалась в трех футах от него: ее голова и плечи четким силуэтом рисовались на фоне солнечного сияния. Он видел выражение ее глаз, видел горевшее в них упрямство. Через несколько секунд, не отдавая себе отчета, он уже целовал ее. Тело Бренды дышало теплом, губы были прохладными, но поцелуй настойчив и страстен.

Ее голова находилась на уровне его плеча. Примерно через минуту он поднял глаза и увидел Фрэнка Дорранса, который стоял у окна и смотрел на них.

Глава 2

Ненависть

Под мышкой правой руки Фрэнк держал ракетку в футляре, а на указательном пальце левой крутил сетку с теннисными мячами.

— Немного жарковато для таких дел, не правда ли, старина? — спросил он, разражаясь смехом.

Фрэнк Дорранс выглядел моложе своих двадцати двух лет. Его светлые, вьющиеся волосы тугими кольцами облегали голову; румяное лицо с тонкими точеными чертами было красивым без женственности, а это встречается нечасто. Среднего роста, стройный, он был безукоризненно одет — на шее сине-белый шарф, концы которого скрывались под лацканами спортивного пиджака, белые фланелевые брюки по последней моде. С первого взгляда становилось ясно: перед тобой рано созревший молодой человек, абсолютно уверенный в себе, склонный без обиняков говорить все, что у него на уме, обладающий манерами сорокалетнего. Его взгляд обладал одной особенностью — в нем сквозил самодовольный, скучающий скептицизм, что весьма многих приводило в ярость. Он вошел в комнату, рухнул в кресло и беззастенчиво уставился на Бренду и Хью.

— Вы увидели, — с трудом выдавил из себя Хью, — вы увидели что-то смешное?

— Да, весьма смешное.

— Что именно?

— Вас, старина, — критически оглядел его Фрэнк. — Свалять такого дурака со старушкой Брендой. Повторяю, у вас был крайне глупый вид.

Лениво крутя на пальце сетку с теннисными мячами, он из всех троих имел самый безмятежный вид. Его чистый, высокий голос разносил веселье по всему саду и, казалось, по всему белому свету.

— Ах, лично я не возражаю, — холодно добавил он. — Только не позволяйте себе повторять это слишком часто, старина, иначе я буду вынужден оскорбиться. И вам не поздоровится.

— Премного благодарен.

— Видимо, в вашем замечании следует усмотреть сарказм, да, старина? Но, боюсь, со мной этот номер не пройдет. И не стройте из себя невозмутимого законника. Видите ли, вы поставили себя в крайне невыгодное положение, и я намерен этим воспользоваться. Кроме того, вы, кажется, хотели продолжать, разве нет?

И он снова залился смехом.

Хью Роуленд старался вести себя непринужденно. Перед таким умным молодым человеком нельзя терять голову, иначе окажешься в еще худшем положении, чем он не преминет воспользоваться.

— Хватит об этом, я просто просил Бренду…

— Выйти за вас замуж. Да, знаю.

— Вы подслушивали?

— Чепуха! Не будем ходить вокруг да около, — невозмутимым тоном сказал Фрэнк. — Конечно, я не упустил своего. Но, видите ли, вы не можете ее получить.

— Не могу? И почему же?

— Потому что она нужна мне, — дружелюбно заявил Фрэнк.

— И вам это представляется достаточной причиной?

— Спросите саму старушку Бренду. Вы выпалили свой вопрос — и, между нами говоря, Роуленд, попали пальцем в небо. Что она вам ответила?

— Я ответила «нет», — вмешалась Бренда, пересекла комнату и устроилась на подлокотнике кресла, в котором сидел Фрэнк.

К горлу Хью Роуленда подступила тошнота, которая постепенно усиливалась, — наконец он даже испугался, что не сумеет с ней совладать.

— Понятно, — сказал он. — Все правильно!

Но страсти в комнате накалились еще сильнее.

— Извини, Хью, — пробормотала Бренда улыбаясь. Ни по выражению ее лица, ни по всему прочему он не мог заключить ничего определенного. Лицо ее по-прежнему пылало, но не осталось и следа замешательства, волнения или какого-либо интереса к нему. Словно ничего не произошло. Возможно, так оно и было.

— Подожди, — сказал Хью так резко, что Бренда подпрыгнула. — Я знаю, что мне следует сказать «все правильно» и на том покончить. Но я не намерен этого делать. Нельзя отрубить человеку руку и затем отправиться веселиться, ничего не объяснив. Нам надо во всем разобраться.

— Видите ли, боюсь, что я не могу продолжать обсуждение этой темы, — сказал Фрэнк.

— Боюсь, что вам придется его продолжить.

— Послушайте, старина, — проговорил Фрэнк со всей рассудительностью. — Вы уже сваляли дурака, а если станете продолжать, то сваляете еще большего. Я не держу на вас зла, хотя другой на моем месте поступил бы иначе. Однако, если вы намерены упорствовать в намерении увести от меня Бренду, то это просто глупо.

— Неужели?

— Да. Во-первых, Бренда ко мне по-своему привязана. Ведь так, старушка? Во-вторых, даже если бы это было не так, то дело прежде всего.

— Ах, разумеется, — пробормотала Бренда.

— Да. И я надеюсь, вы не думаете, что я позволю кому-то встать мне поперек дороги. Повторяю, старина, я не держу на вас зла, но не зарывайтесь и не вынуждайте меня счесть себя оскорбленным. Когда меня задевают, я могу доставить массу неприятностей.

— Ты согласна, Бренда? — спросил Хью.

— Согласна, Хью.

— Тогда все в порядке, — просиял Фрэнк. Он вдруг сделался оживленным и приветливым. — Итак, коль скоро мы все выяснили, идемте на корт и сыграем хоть один сет, пока не началась гроза. Я буду в паре с Брендой, а вы… Боже мой! Совсем забыл! Китти! — Он выпрямился в кресле и нагнулся к окну. — Все в порядке, Китти. Можешь заходить.

— Что такое! — воскликнула Бренда, вскакивая. Хью показалось, что за окнами стояла половина округи. Но против Китти Бэнкрофт он ровно ничего не имел, она ему даже нравилась.

Китти буквально ворвалась в комнату. Она явно переборщила в своем законном стремлении сгладить острые углы.

— Всем привет, — сказала Китти, сверкая белоснежными зубами. — Фрэнк, юный дьявол, ты ушел, так и не взяв книгу. Я специально для тебя положила ее на столик в холле, а ты про нее забыл. Привет, Бренда. Привет, Хью. Веселитесь?

Фрэнк снова залился смехом.

— Молодой негодяй, — сказала Китти, бросая на Фрэнка снисходительный взгляд. — Не обращайте на него внимания. Я недавно купила эту книгу, он попросил ее у меня и забыл. Но с кем не бывает? Отличная погода для тенниса. Готовы разбить нас наголову, Хью?

Фрэнк пришел в еще больший восторг. Хью подошел к столу за своей ракеткой. Вынимая ее из футляра, он так резко дернул его, что комнату наполнил звон струн.

— Скажите-ка, — резко проговорил он, поворачиваясь к Фрэнку. — Вы всегда добиваетесь того, чего хотите?

Фрэнк усмехнулся:

— Да, почти всегда.

— Как вам это удается? Я спрашиваю чисто из академического интереса.

— Я пускаю в ход природное обаяние, старина. К чему отрицать, что я наделен природным обаянием? Но я все расскажу вам. Впервые я испробовал свое обаяние еще ребенком. Когда оно оказывалось бессильным, я ложился на пол и колотил ногами до тех пор, пока не добивался того, чего хотел. Я был упрямей других и поэтому всегда настаивал на своем. Теперь, когда я достиг более зрелых лет, техника несколько изменилась, стала, знаете ли, тоньше, но принцип остался прежним.

— Понятно. Вас никогда не пороли?

— Бывало. Но тогда я бушевал еще сильнее, и они сдавались. Как вам нравится мой метод?

— Меня от него тошнит, — сказал Хью.

— Чепуха! К чему притворяться? — Фрэнк усмехнулся. — Просто вы недостаточно умны, чтобы им воспользоваться. Вы из тех, кто любит спокойную жизнь. Вы готовы на все, что угодно, лишь бы избежать волнений и неприятностей. А я люблю неприятности и волнения, я упиваюсь ими. Я и сейчас настойчивее других и по-прежнему неизменно добиваюсь своего. Не правда ли, просто? Как сказал бы Ник… — Его глаза сузились. — Кстати, где Ник? Почему он не вышел к чаю?

На вопрос ответила Бренда:

— Он не смог, Фрэнк. К нему пришел офицер полиции, он сейчас в кабинете Ника.

Порыв теплого ветра всколыхнул листву в саду. Не будь Хью слишком занят своими мыслями, он бы заметил, что Фрэнк слегка вскинул брови.

— Офицер полиции, старушка? — переспросил он. — Ах! Наверное, это по поводу автомобильной аварии, в которую попал Ник?

— Не думаю.

— Почему не думаешь, старушка?

— Потому что я видела визитную карточку, когда Мария принесла ее, — ответила Бренда. — Это суперинтендент отдела уголовного розыска.

Китти Бэнкрофт широко раскрыла глаза:

— Ты не ошиблась, Бренда? Как замечательно! Ты имеешь в виду, что он из Скотленд-Ярда? Я всегда думала, что это место существует только в книгах. Настоящий сыщик под твоей крышей! Ведь это не менее интересно, чем Санта-Клаус, Гитлер или кто-то в этом роде. Ты уверена?

— Я знаю лишь то, что видела.

— Но что ему нужно? — Китти издала легкий смешок. — Ведь не приехал же он разыскивать здесь кого-нибудь?

— Чепуха! Кого ему здесь разыскивать? — холодно спросил Фрэнк. — Должно быть, у тебя нечиста совесть, моя девочка. Вероятно, он пришел по поводу подоходного налога или другого вздора. Во всяком случае, Ник сумеет поговорить с ним должным образом. Если он позволит себе лишнее, Ник вышвырнет его вон. Если хотите, мы можем вернуться и посмотреть на него, когда он будет уходить, а сейчас я намерен немного поиграть в теннис, и никто не остановит меня. Может, мы все-таки пойдем, пока не начался дождь?

— Ах, я надеюсь, что он сейчас начнется! — воскликнула Бренда с такой неожиданной яростью, что все посмотрели на нее. — Надеюсь, он будет лить и лить не переставая!

И она внезапно выскочила в сад.

Хью последовал за ней, предоставив Фрэнку привести Китти. Но ему удалось догнать Бренду лишь у самого теннисного корта. От дома до конца террасы по прямой было около ста ярдов. Дюжина каменных ступеней вела с террасы на поросшую травой лужайку, которая примыкала к окруженному деревьями и невысокой живой изгородью корту.

Это была задумка старого Ника. Проявив свою всегдашнюю предусмотрительность, он спланировал корт таким образом, чтобы глаза игроков в любое время дня были защищены от прямых солнечных лучей. Корт имел твердое покрытие, и его окружала высокая проволочная сетка. Ярдах в пятнадцати от сетки плотные ряды карликовых тополей образовывали вытянутый прямоугольник, повторявший форму корта. Но даже карликовые тополя достигали высоты футов в двадцать и заслоняли солнце. И наконец, все это окружала густая, выше человеческого роста тисовая ограда с калиткой.

Сперва проходя через калитку в живой изгороди, затем через просвет в стене тополей, можно было подумать, будто входишь в потаенный сад, огражденный от всего мира. Середину корта нещадно жгли палящие лучи солнца, и белая разметка четко выделялась на коричневом фоне. Но его края покрывали густые длинные тени. Несмотря на тяжелый, душный запах зелени, здесь было прохладнее.

Бренда уже стояла около корта. Она тяжело дышала и одной рукой держалась за проволочную ограду.

— Мне была необходима такая пробежка, — сказала она, быстро взглянув на Хью. — Ужасная погода. Ты на меня злишься?

Итак, все начиналось сызнова.

— О Боже мой, Бренда, разве мы уже не выяснили все?

— Но ты побежал за мной сюда. Зачем ты побежал за мной?

— Не знаю. Полагаю, так было угодно судьбе. Но дальше я не побегу, ясно?

Вокруг корта тянулся ровный бордюр подстриженной травы футов в двенадцать шириной. Немного восточнее, рядом с дверью в проволочной ограде стоял маленький павильон с крылечком и застекленными окнами, выкрашенный, в соответствии с художественным вкусом старого Ника, в ярко-красный и ядовито-зеленый цвета. Он помещался как раз между кортом и стеной тополей: в нем имелись шкафы и несколько скамеек. Хью остановил на нем взгляд.

— Почему ты побежал за мной? — упорствовала Бренда.

— Ты хочешь, чтобы я повторил все с самого начала? Покорно благодарю, ответ я уже слышал. И все же мне хотелось бы знать, что сегодня на нас нашло. Все мы немного не в себе, и, если не будем осторожны, до исхода дня не миновать убийства.

— Знаю.

— Ты знаешь?

Он постарался сказать это как можно беззаботнее, но Бренда и не думала притворяться.

— Да, знаю, — упрямо повторила она. — Во всяком случае, я не это хотела тебе сказать. Тебе кажется, что ты понимаешь, но ты ничего не понимаешь. Я имею в виду то… другое.

И вновь опасность.

Она потупила взгляд, шаркая по траве ногой, обутой в теннисную туфлю.

— Я сделала то, что должна была сделать, Хью. Я сделала, что должна была сделать; не важно, что именно я при этом сказала, понимаешь? Есть причины, по которым я должна выйти замуж за Фрэнка и угодить всем. Я не собиралась тебе про них рассказывать; просто не могла, боялась, что кто-нибудь подслушает, но я не могу удержаться и расскажу сейчас. Хью, причина…

— Ну-ну-ну, — прервал ее высокий, звонкий голос, долетевший через просвет в тополях. — Бренда и я против вас и Китти, — продолжал Фрэнк, вращая ракеткой в воздухе. — Что выбираете? Орел или решка? Орел. Вы, старина, проиграли. У нас южная сторона. Если хотите, можете подавать первым. — И он снова прыснул.

— Идем, партнер, — весело позвала Китти Бэнкрофт.

Когда Хью бросил пиджак на ступени маленького красно-зеленого павильона и толкнул проволочную дверь корта, он пребывал в расположении духа, которое озадачивало и тревожило его самого. В таком состоянии не следует ни с кем состязаться, но об этом он как-то не подумал.

Перед ним расстилался большой, пустой, пыльный корт — клетка с белым проволочным ограждением, так и ждущим неточных ударов. Фрэнк раскрыл сетку с мячами, и они рассыпались по корту; пока Хью старался собрать их, пот заливал ему глаза.

В тот день он намеревался не проиграть Фрэнку ни одного очка.

Это превратилось в своего рода наваждение. И, делая ногой упор перед первой подачей, он подумал, что на этом наваждение не кончится. Своих соперников по другую сторону сетки он видел как в тумане: белую блузку и белые шорты Бренды, кремового цвета фланелевый костюм Фрэнка и его улыбку. Фрэнк был отличным теннисистом. Его невозможно было заставить побегать. Куда бы вы ни послали мяч, Фрэнк оказывался именно в том месте. Он не умел сильно бить и никогда этого не делал, но каждый удар был рассчитан с неторопливой, механической точностью и попадал туда, куда метил. Хью, чьим единственным достоинством была скорость, казалось, что Фрэнк шествует по теннисному корту так же, как он шествует по жизни. Когда воздух сгустился и потемнел перед грозой и солнце скрылось за тополями, Китти Бэнкрофт заняла позицию перед сеткой.

— Готов?

— Подавай.

Хью высоко подбросил мяч.

Он и рукой и плечом почувствовал силу удара. Мяч, крутясь, просвистел над сеткой, взбил белую пыль — и вернулся прежде, чем Хью успел сдвинуться хоть на фут. Фрэнк, бесформенное белое пятно, без труда вернул мяч. Парируя удар, Хью едва не упал, но устоял на ногах. Он вернул мяч Фрэнку, тот, как всегда, оказался на месте и снова послал мяч не Китти, а Хью. Хью снова отбил, и звон прокатился в замкнутом пространстве; за чертой взметнулась белая пыль. Фрэнк подошел и проверил результат.

— Извините, старина, — аут.

Бренда уставилась на него во все глаза:

— Но, Фрэнк…

— Аут, — повторил Фрэнк. — Не повезло. Пятнадцать — ноль в нашу пользу.

Глава 3

Снисходительность

Когда начался этот сет между смешанными парами, доктор Николас Янг сидел в своем кабинете с суперинтендентом отдела уголовного розыска Хедли.

Кабинет находился на втором этаже в задней части дома и представлял собой длинную комнату с низким потолком; два его окна выходили в сад, а еще два — на тенистую подъездную дорогу, ведущую к гаражу. Здесь было прохладней, поскольку с одного из низких книжных шкафов доносилось жужжание электрического вентилятора. На письменном столе доктора Янга стояли небольшие часы, стрелки которых показывали без десяти минут шесть; на часовом календаре значилась дата — суббота, 10 августа.

Суперинтендент Хедли, высокий плотный мужчина, похожий на гвардейского полковника, еще не докурил предложенную ему дорогую сигару. Он сказал:

— Могу я говорить откровенно, доктор Янг?

— Это называется удар ниже пояса, — проворчал джентльмен, известный под именем Ник. — Ладно! Ладно! Ладно! Продолжайте.

— Я только что получил послание сэра Герберта. Но я испытываю сильное искушение добавить кое-что от себя. Поверите ли вы мне, если я представлю доказательства, что мистер Фрэнк Дорранс, ваш безупречный воспитанник, не более чем первостатейный молодой подлец и мерзавец.

Ник выпятил нижнюю губу:

— А не слишком ли много вы на себя берете?

— Похоже, так. Но мои слова не произвели на вас должного впечатления.

Раздражение Ника все возрастало.

— И что же, по-вашему, я должен сделать? — спросил он недовольным тоном. — Отчитать мальчика? Хорошо. Не возражаю. Но что еще? Не можете же вы сказать, что он совершил нечто подсудное.

В эту минуту Ник и выглядел, и чувствовал себя далеко не лучшим образом. Поскольку он плохо видел на один глаз — одно из стекол в его очках было затемнено, что придавало лицу этого джентльмена мрачное и даже зловещее выражение, — ему не следовало искушать судьбу и гнать спортивную машину с такой же скоростью, как Фрэнк Дорранс. Всего неделю назад он умудрился расплющить новый «даймлер», как театральный цилиндр, врезавшись в дерево в Хайгейте, в результате чего сломал себе правую руку, правую ключицу и левую ногу и не мог более владеть столь жизненно необходимыми частями тела. В этот день, сидя за своим письменным столом, словно косный истукан, он весь состоял из повязок и шин.

Старый Ник был записным щеголем. При невысоком росте и коренастой фигуре он тем не менее имел внушительный вид. На его широком лице с бульдожьей челюстью, уткнувшейся в воротник, выражался вызов. Бездействие бесило его. Он не мог танцевать. Не мог ездить верхом или играть в теннис. Он не мог даже зажечь спичку или смешать коктейль. Его неколебимая решимость никогда не стареть могла бы даже показаться отвратительной, если бы его потрясающая активность не проявлялась в умственной сфере так же, как и в физической.

В то время, когда психоанализ в Англии был почти неизвестен, он избрал его своей профессией и заработал целую кучу денег. Он не бездельничал даже в нынешнем плачевном состоянии: составлял кроссворды, изобретал игры, такие сложные, что в них никто не мог играть, и разрабатывал чистые, с медицинской точки зрения, способы убийства людей. Сунув костыль под мышку здоровой руки или сидя в инвалидном кресле, он довольно свободно передвигался. Но кости должны были окончательно срастись только через месяц, а тем временем гипсовый кокон причинял ему страшную боль и служил постоянным источником раздражения. Итак, он выбрал твердую линию.

— Послушайте, — сказал он. — Не сочтите меня неблагодарным…

— Здесь дело не в благодарности, — перебил высокий человек с тяжелой челюстью, сидевший напротив письменного стола. — Я просто передал вам некоторые сведения. Сожалею, если напрасно отнял у вас время.

— Погодите, погодите, погодите! Давайте говорить начистоту. Фрэнка видели в компании пьяных юнцов, которые наверняка угодят в какую-нибудь передрягу… Поскольку сэр Герберт Армстронг мой друг, то он посылает опытного суперинтендента предупредить меня. Прекрасно. Это знак уважения, и я ценю его. Но чтобы Фрэнк попал в неприятность… дудки!

Хедли с любопытством посмотрел на своего собеседника:

— Полагаю, вам известно все, что он делает?

— Говоря между нами, меня ничуть не интересует, что он делает, если в обществе мальчик ведет себя достойно. Я кое-что скажу вам. У этого мальчика есть характер.

— Очевидно.

— У этого мальчика… есть характер, — повторил Ник, слегка откидываясь в кресле, чтобы посмотреть на реакцию гостя, и выразительно кивая при каждом слове.

— Я в этом не сомневаюсь, доктор.

— Сила воли. Весь в меня. Скажу вам еще кое-что. Всего через месяц и три дня он женится на одной из прекраснейших девушек, каких вы когда-либо встречали: на дочери Боба Уайта. И после свадьбы они вместе унаследуют сумму в пятьдесят тысяч фунтов. Пятьдесят тысяч фунтов, — повторил Ник, акцентируя внимание посетителя на неувядающей популярности, которой пользуются банкноты. — Если повезет, то в течение года у них появится первый ребенок. Этому ребенку дадут имя Николас Янг Дорранс. Он будет учиться в хорошей приготовительной и средней школе, затем отправится в Сандхерст или Дартмут; мне все равно куда, но пусть это будет армия или военно-морской флот. Это решено. Фрэнка воспитал старик Джерри Нокс; и заметьте: я не говорю, что мне нравятся все черты его характера, но его сын… этого мальчика воспитаю я. И только я.

Хедли был довольно прямолинеен.

— Не сомневаюсь, — сказал он, — что ребенок будет достоин и вас, и своего будущего отца. Между прочим, какое родство связывает вас с Фрэнком Доррансом?

— С Фрэнком? Никакого родства.

— Но вы постоянно говорите, что он пошел в вас.

— Так оно и есть. Не хочу утомлять вас деталями, — сказал Ник, сияя при мысли о том, что вскоре станет дедом, — но это давняя история. В колледже нас было трое… побратимов, понимаете? Боб Уайт, Джерри Нокс и я.

— И что же?

— Так вот, из нас троих только Боб Уайт имел ребенка, и только он не преуспел в этом мире. Он женился на девушке из Бедфордшира по фамилии Стентон, к которой я сам был когда-то неравнодушен, и у них родилась дочь Бренда. Все мы души в ней не чаяли, но старина Боб так любил прихвастнуть, что мы никогда не знали, как у него дела: он лгал направо и налево, будто у него все в порядке, и мы считали его маленьким Рокфеллером. Видите ли, он почти постоянно жил за границей.

Да будет мне позволено сказать, что мои дела процветали. Джерри Ноксу необыкновенно везло на сделках в Сити. Он усыновил своего племянника — Фрэнка. Заметьте, я говорю это к чести Джерри: он все делал для мальчика и добился, я бы сказал, неплохих результатов. Но и я во многом ему помогал. Так вот, однажды мы услышали — и для нас это было как гром с ясного неба, — что Боб Уайт окончательно промотался и застрелился в Нью-Йорке, а его вдова и маленькая дочь живут предположительно в Борнмуте. Там я и разыскал их. Надо сказать, я чувствовал себя преотвратно. Нелли настолько спилась, что долго ей было не протянуть. Так и вышло. Девочку я, разумеется, взял к себе.

Было уже слишком поздно, чтобы хоть как-то сформировать ее характер; мне не повезло. Это случилось всего пять лет назад. Я обнаружил, что ей не хватает элементарного школьного образования. Почти на четыре года я поместил ее в лучшую школу Англии, там она безумно страдала, поскольку была старше всех остальных девочек, — но что я мог поделать? Затем я привез ее сюда. В этом нет ничего предосудительного. — Последние слова Ник произнес почти извиняющимся тоном, хотя Хедли и в голову не приходило усматривать в его действиях что-либо предосудительное. — А тем временем мы с Джерри Ноксом строили планы. Он не меньше моего привязался к Бренде, и у него возникла идея женить на ней Фрэнка.

Надеюсь, он сейчас пьет пиво в Валгалле, — присовокупил Ник, — он всегда любил пиво. Во время этого последнего ноябрьского дела — вы его помните? — он простудился и, когда у него до предела поднялась температура, изменил свое завещание. Он по-прежнему оставлял все свои деньги Фрэнку и Бренде, но теперь лишь при том условии, что они поженятся. Адвокат сказал, что составить такое завещание мог только полоумный, но меня оно тронуло. У меня простая, не чуждая сентиментальности душа, — затемненное стекло в очках Ника блеснуло, — и эта мысль мне понравилась. Джерри был одиноким стариком, и в этом заключалась его беда. За два дня до Рождества он отошел в мир иной. Он хотел включить в завещание пункт, согласно которому первому ребенку надлежало дать его имя, но я этот пункт вычеркнул. Ха-ха-ха!

Во время паузы, последовавшей за этой энергичной речью, жужжание вентилятора стало еще громче. В комнате, в доме и в саду наступила мертвая тишина, которая всегда предшествует началу грозы. Кругом было так тихо, что Хедли показалось, будто он слышит слабые голоса, долетающие с теннисного корта. Небо потемнело. Ник потел под слоями бинтов, хотя физического неудобства они ему теперь почти не доставляли.

Тишину нарушил резкий звук — Хедли чиркнул спичкой.

— Это очень интересно, доктор Янг, — сказал он и раскурил потухшую сигару. — Извините, но у меня есть основание задать вам еще один вопрос.

— Вопрос? Какой вопрос?

— Что думают об этом условии ваши молодые люди? Они, считают его справедливым?

— Справедливым? — повторил Ник уже без всякой сентиментальности. — Конечно, они считают его справедливым. Они любят друг друга, во всяком случае, настолько, насколько это необходимо. Что конкретно вы имеете в виду?

— Ничего. Я просто спрашиваю.

— У вас какое-то странное выражение лица, — настаивал Ник, обратив к Хедли зловещее затемненное стекло своих очков. — К чему вы клоните? У вас есть основания считать, что я не прав? — Он задумался. — Есть один молодой человек, некто Роуленд. Хью Роуленд. Если я не ошибаюсь, он строит глазки Бренде. Но я не вижу здесь особой опасности. Хотя, Бог мой, ежели подумать…

— Нет причин для беспокойства, доктор Янг. Роуленд? Роуленд, Роуленд. Постойте, не сын ли это известного адвоката? Роуленд и Гардслив?

— Да, это он, — подозрительным тоном подтвердил Ник. — Что из того?

— Видите ли, сэр, — сухо сказал Хедли, — это не мое дело, но если бы вы столкнулись с ним на профессиональной почве, я не был бы так уверен в успехе. Он очень умный молодой человек.

Ник недоверчиво хмыкнул:

— Молодой Роуленд? Умный? Что за вздор! Умный!

— Что ж, как ни говорите, но он нас побил, — сказал Хедли. — Возможно, вы помните отравительницу миссис Джуел. Несмотря на решение суда, я по-прежнему считаю ее отравительницей. Против нее у нас были почти неопровержимые улики, но ее оправдали. И этим она обязана усилиям Роулендов, старшего и младшего — главным образом младшего.

— Ерунда! — сказал Ник. — Я знаю это дело. Ее вытащил Гордон-Бейтс.

— Да. Обычно все заслуги приписывают выступающему адвокату, Барристеру. Но не следует заблуждаться. Барристер руководствуется изложением дела. А это дело было подготовлено вашим молодым другом; даже патологоанатому пришлось сдаться. Однако! Что произойдет, если либо мисс Уайт, либо мистер Дорранс откажутся вступить в брак согласно завещанию вашего друга?

Ник откинулся на спинку кресла. Голос его теперь звучал почти по-стариковски.

— Послушайте, — начал он. — Что вы имели в виду, придя сюда и доставив мне немалое беспокойство? Что вы имеете в виду, когда сидите в моем кресле, курите мои сигары и строите из себя сурового полисмена с парой наручников наготове? Какое вам до всего этого дело? Умный! Фрэнк в два счета разрушит ваши иллюзии на сей предмет. Фрэнк способен выставить его дураком и часто делает это. Недавно вечером у нас была дискуссия на тему преступлений, и Фрэнк посадил его в лужу. Разумеется, Бренда и Фрэнк поженятся. Если же нет, то все деньги Джерри до последнего пенса пойдут на благотворительность. Держу пари, они этого не допустят.

— Я этого и не предполагал, доктор Янг. А что будет, если молодой Дорранс умрет до свадьбы?

Наступило молчание.

За окнами тяжелый, густой воздух слегка всколыхнулся от легкого порыва ветра. Грома слышно не было, лишь легкая вибрация, но сам воздух словно пришел в движение. Даже издалека они слышали стук теннисных ракеток.

Ник неожиданно фыркнул; он снова пришел в себя.

— О, едва ли это возможно. Видите ли, Фрэнк весьма крепкий парень. Но если один из них умрет, то все наследует оставшийся в живых. Однако, думаю, Ллойд может представить вам исчерпывающие доказательства здоровья Фрэнка.

— Не сомневаюсь.

Электрический вентилятор снова зажужжал несколько громче.

— Эй, выкладывайте, что там у вас, — приказал Ник. — Вот уже целых десять минут вы ходите вокруг да около. В чем дело?

— Дело вот в чем. Вы когда-нибудь слышали о девушке по имени Мэдж Стерджес?

Ник громко, с облегчением вздохнул:

— О Господи! И это все? По вашему виду можно подумать, будто вы собираетесь сообщить мне, что мальчик ограбил Британский банк и убил охранника. Значит, он связался с девушкой по имени Мэдж Стерджес, так? И в чем же дело? Нарушение обязательств?

— Нет.

— Тогда все в порядке, — сказал Ник с еще большим облегчением.

— Одну минуту, доктор Янг. Вы рассказали мне поучительную историю, теперь послушайте меня. Вот факты из дела Мэдж Стерджес. Около двух месяцев назад ваш молодой протеже, мистер Фрэнк Дорранс, встретил Мэдж Стерджес в мюзик-холле «Орфеум»…

— Случайное знакомство, — сказал Ник.

— Да. Можно назвать и так. В то время она работала продавщицей в магазине одежды в Кенсингтоне. Она встретилась с Доррансом пять-шесть раз и влюбилась в него. Но не это главное. Чтобы прилично выглядеть, она брала из магазина вечерние туалеты, а однажды взяла меха. Все это она возвращала прежде, чем кто-либо успевал заметить пропажу. К несчастью, она попалась. Дорранс пролил полбутылки кларста на белое шелковое вечернее платье, которое стоило пятнадцать гиней. Пятно вывести не удалось, и ей пришлось во всем откровенно признаться. Сперва в магазине подняли шум, но потом проявили снисходительность. Ей сказали, что она может остаться на работе, если заплатит за платье.

Суперинтендент Хедли ничего не драматизировал. Он не повышал голос, не двигался в кресле, но выражение его глаз вызывало у хозяина дома такие же неприятные чувства, как жара и повязки.

— Девушка потеряла голову. Ей неоткуда было взять такие деньги при зарплате два фунта в неделю. Итак, она отправилась к молодому Доррансу. По-моему, у него есть квартира в Вест-Энде. Да. Так вот, он сказал, что ему очень жаль. Сказал, что его это не касается. Сказал, что если она настолько глупа, чтобы щеголять в чужих платьях, то ей следовало ожидать того, что случилось. Сказал, что, по его мнению, она просто хочет заставить его раскошелиться на повое платье.

Ник заерзал в кресле.

— У мальчика есть характер, — твердо и вместо с тем немного смущенно сказал он. — Как бы то ни было, ей следовало обратиться ко мне.

— Ах, без сомнения, он проявил завидную рассудительность. Но продолжаю. Мэдж Стерджес не нашла другой работы. Прошлой ночью она сунула голову в духовку газовой плиты.

— Вот так так! — пробормотал Ник. Теперь он был резок, бодр и серьезен. — Понято. Расследование. Это очень плохо. Вы имеете в виду, что при дознании имя Фрэнка может…

— Нет. Она не умерла. Благодаря расторопности ее квартирной хозяйки и больничного персонала она приходит в себя. А узнал я все эти подробности следующим образом: сегодня утром отдел уголовного розыска направил отчет.

Хедли встал. Он положил потухшую сигару в пепельницу, отряхнул брюки и взял со стола свой котелок. От жары, стоявшей в погруженной в полумрак комнате с закрытыми окнами, портьеры на которых трепетали, у него самого голова шла кругом. Заглушая шелест деревьев в саду, электрический вентилятор выводил свою пчелиную песню.

— Это все, что я хотел вам сказать, доктор Янг, — вежливо заключил Хедли. — Это дело не касается ни меня, ни полиции. Никакого расследования не будет: у нас и так слишком много дел, чтобы преследовать таких бедолаг за попытку самоубийства. Вам не о чем беспокоиться. Как вы сказали, мистер Дорранс не совершил ничего подсудного и, как опять-таки сказали вы, едва ли совершит. Молодой джентльмен умен, слишком умен. Но между нами, что вы сами об этом думаете?

Ник снова заерзал и помахал здоровой рукой.

— Я не хочу сказать, — продолжал Хедли, — что ему грозит смерть. Но считаю необходимым предупредить вас: его вполне могут так избить, что он проведет месяц в постели.

— Все это крайне неприятно, — встревожился Ник. — Конечно, я с вами согласен. Кстати, оставьте мне адрес этой девушки, я пошлю ей чек на небольшую сумму. А еще мы подумаем, нельзя ли найти для нее работу. Но вы же знаете, что по большому счету Фрэнк был прав. Это вполне могло оказаться обыкновенным вымогательством…

Хедли внимательно смотрел на него.

— Вы по-прежнему не желаете пригласить этого молодого джентльмена и попытаться внушить ему Божий страх? — почти грозно проговорил Хедли и добавил с надеждой в голосе, — Может быть, вы хотите, чтобы это сделал я?

Ник усмехнулся:

— Сомневаюсь, чтобы это вам удалось, суперинтендент. Мальчика нелегко запугать. У него на все готов ответ, да, таков уж Фрэнк.

— Неужто!

— Ну-ну, вы должны довериться мне. — Голос хозяина дома звучал убедительно и почти ласково. — Все в порядке. Я о ней позабочусь. К старому Нику еще никто не обращался напрасно. Думаю, вам пора? — Он взял со стола большой колокольчик и забренчал так громко, что у Хедли свело челюсть. — Мария! Будь проклята эта баба. Когда она нужна, ее никогда нет на месте, а остальные слуги отпущены. Вы сами не найдете дорогу? Благодарю вас. До свидания, мистер Хедли. Передайте мой поклон сэру Герберту и поблагодарите его за совет; но скажите ему, что Фрэнк, по моему мнению, сумеет сам справиться со своими делами. Э-э-э… вы еще что-то хотите сказать?

Хедли внимательно рассматривал свою шляпу.

— Только предупредить, — ответил он. — Кажется, у Мэдж Стерджес есть приятель.

Колокольчик яростно звякнул и умолк.

— Приятель?

— Да. Она не обратилась к нему за деньгами, потому что боялась признаться, что встречалась с другим мужчиной. Этот парень ни о чем понятия не имел, пока не прочел в утренней газете сообщение о ее попытке самоубийства. Между прочим, интересно, встречался ли мистер Дорранс с этим типом?

— Не все ли равно, с кем встречался мистер Дорранс, — почти закричал Ник. — Куда вы клоните? Кто этот человек?

— Его зовут Чендлер. Он актер мюзик-холла. Участвует в очень необычном и зрелищном представлении, которое вам следовало бы посмотреть. — Хендли помолчал. — Он обращался в отдел уголовного розыска за подробностями. И получил их. Инспектор отдела говорит, что Чендлер в таком состоянии духа, что лучше не встречаться с ним наедине в темном закоулке. Он предупредил меня, а я предупреждаю вас. Если мы вам случайно понадобимся, телефон Уайтхолла 1212. Всего доброго, доктор Янг. До свидания.

Возможно, Ник что-то ответил суперинтенденту, но слова его заглушил яростный раскат грома. Жара и нервное напряжение достигли крайнего предела. Равновесие было нарушено, решение — принято. Хедли садился в машину, стоявшую перед домом, а стрелки часов Ника стояли на четверти седьмого, когда небеса разверзлись и грянула буря.

Какая-то нелепость.

Первые несколько минут после того, как на дом обрушились потоки дождя, доктор Николас Янг сидел неподвижно. В кабинете было почти темно, рев ливня заглушал тиканье часов, и только электрический вентилятор издавал тихое злорадное жужжание.

Если бы кто-нибудь его спросил, то Ник ответил бы, что он совершенно спокоен. Но недремлющая мысль продолжала работать. Через несколько минут он обнаружил, что струйки воды текут по ковру, что портьеры намокли от дождя и отдельные капли долетают до его лица. Костыль стоял рядом с креслом. Он с трудом поднялся, неуклюже, словно механическая кукла, пересек комнату и, стоя на одной ноге и наваливаясь всем телом на оконные рамы, стал закрывать окна. Рев бури почти оглушил его; ветер слепил глаза, трепал волосы; вокруг него царила тьма, он видел, слышал, ощущал только собственные движения.

До начала бури он в течение почти получаса слышал отдаленный стук теннисных ракеток. Этот звук неизменно раздавался где-то вдали, на заднем плане, как напоминание о том, что молодые люди радуются жизни. Западные окна кабинета выходили в сад и на окруженный тополями теннисный корт, хотя самого корта и не было видно. Сейчас Ник не мог различить даже тополей, за исключением тех мгновений, когда сполохи молний освещали намокшую листву. Слева от сада обсаженная деревьями дорога спускалась к гаражу, который располагался на уровне теннисного корта. Между гаражом и кортом вилась посыпанная гравием тропа, заканчиваясь у задней калитки в стене, окружающей имение. Через эту калитку можно было выйти к расположенному неподалеку небольшому нарядному дому Китти Бэнкрофт; дальше начинались склоны Хампстед-Хит.

Ник закрыл последнее окно.

Он выключил электрический вентилятор, добрался до дивана, стоявшего рядом с книжными стеллажами, включил над ним лампу и лег, преодолевая острую боль, от которой он иногда едва не лишался чувств. Но он не признавал боли; он проклинал всякого, кто подходил близко или пытался ему помочь.

Хотя время предобеденного сна давно миновало, он знал, что уснуть не удастся. Рядом с диваном тянулись полки с книгами, посвященными различным преступлениям; убийства занимали целую стену кабинета, и гордостью этой коллекции были высокие в синем переплете тома серии «Знаменитые судебные процессы Британии». Он посмотрел на недавно вышедшее продолжение серии — «Процесс над миссис Джуел». В этом деле Хью Роуленд готовил — во всяком случае, так говорили — материалы для защиты.

Близкий свет лампы ярко освещал грубую, всю в пятнах кожу на лице доктора Янга. Затемненное стекло очков сверкало, второй глаз, пронзительный и темный, сердито вращался. Уголки рта были опущены, отчего нижняя челюсть сделалась почти плоской; нос двигался, словно его обладатель собирался чихнуть; Ник с презрением посмотрел на книгу. Затем протянул руку и снял ее с полки. Он начал читать.

Ливень неистовствовал почти до семи часов вечера, мешая заснуть. Доктор Янг читал все с тем же упорством, положив книгу на живот и вывернув голову так, что рисковал сломать себе шею. Он то и дело презрительно ухмылялся, но ни одной похвалы не слетело с его уст. Без десяти семь дождь ослабел, в семь прекратился. Доктор Янг медленно поднялся, чтобы открыть окна и впустить свежий, целительный воздух. Уже в половине восьмого он безмятежно спал. Открытый том «Процесса над миссис Джуел» лежал у него на груди.

Следующее, что он услышал, был чей-то крик. Кто-то бесконечно повторял одно и то же слово. Затем оглушительно, отчетливо раздалось:

— Ради Бога, сэр, вставайте. Мисс Бренда говорит…

Он открыл глаза.

Лицо Марии, горничной, склонилось над ним, как лицо вампира, пришедшего выпить его кровь. Он пережил мгновение неподдельного суеверного ужаса; инстинктивно подпрыгнул, словно затем, чтобы прогнать страшное видение, и боль, пронзившая сломанные конечности, окончательно пробудила его.

— Это мистер Фрэнк, сэр. Он лежит посреди теннисного корта.

Затем поток слов, еще более безумных.

— Просто не могу поверить, сэр, но я сама видела его там. Его задушили его собственным шарфом, и мисс Бренда говорит, что он мертв.

Глава 4

Хитрость

В четверть седьмого вечера — перед самым началом грозы, о которой впоследствии так много говорили, — смешанные пары в составе Бренды Уайт и Фрэнка Дорранса против Китти Бэнкрофт и Хью Роуленда решили, что продолжать игру невозможно.

Во-первых, настолько стемнело, что было почти не разглядеть мяча. Хью Роуленд неожиданно обнаружил, что он из ниоткуда появился под самым его носом — поразительное явление: он редко оказывался там, куда попадал мяч. Хью уже оставил все попытки играть в хороший теннис. Единственное, чего он хотел, так это бить по мячу, бить изо всей силы, где бы тот ни оказался.

После четвертого гейма они поменялись местами. Теперь Хью и Китти оказались на южной стороне, спиной к просвету в стене тополей. Порывы ветра раскачивали деревья, то и дело поднимали козырек Китти и засыпали глаза пылью. Очередная вспышка молнии, за которой последовал оглушительный удар грома, ярко осветила раскачивающуюся на столбах сетку.

— Фрэнк, давай прекратим! Пойдем. Прошу тебя!

— Чепуха, старушка.

— Фрэнк, пожалуйста! Я больше не хочу, я боюсь грома. Побежим к дому или хотя бы к павильону, пожалуйста!

— Я почти уверена… — без всякой уверенности начала Китти.

— Вздор, старушка. Гром не причинит тебе вреда. Молния — вот чего надо бояться. Все в порядке. Продолжим. Для победы нам нужен только один гейм. Твоя подача, Бренда. Не раскисай!

Именно так и следовало говорить с Брендой. Когда над верхушками тополей вновь блеснула молния, Хью увидел, что Бренда взяла себя в руки, а Фрэнк пританцовывает перед самой сеткой. Ее подача была резкой и стремительной; Китти отразила удар и послала мяч Хью, который, стремясь лишь к тому, чтобы все это поскорее закончилось, ударил почти вслепую изо всех сил. Мяч скрылся в темноте, раскаты грома заглушили стук ракетки, и поэтому Хью не мог определенно сказать, что именно произошло, пока не прозвучал торжествующий голос Фрэнка:

— Готово! — Затем он добавил еще громче, — Но на вашем месте, Роуленд, я не пытался бы делать это слишком часто.

— Не пытался бы делать что?

— Посылать мяч прямо мне в лицо с расстояния десяти футов.

— Я не вижу вашего лица. Извините.

— Разумеется, вы сделали это не специально. Продолжим, Бренда. Подними мяч и перестань дрожать. Похоже, Роуленд теряет контроль над собой. Еще два очка — и победа за нами.

Хью действительно окончательно потерял самообладание. Он и сам знал это, но, подходя к сетке, старался сделать вид, будто совершенно спокоен.

— Вы, — проговорил он, — как всегда, правы. Последние полчаса я размышляю над тем, не дать ли вам в глаз. Пожалуй, я сейчас так и сделаю. Откровенно говоря, мне бы хотелось вас убить.

Его противник и глазом не моргнул:

— Ничего не получится, старина. Вы на три дюйма выше и почти на три фунта тяжелее меня и отлично это знаете. Более того, я вовсе не боюсь вас. Связываться с вами было бы просто глупо, а я глупостей не делаю.

Хью внимательно смотрел на подтянутую фигуру по другую сторону сетки, на розовое, словно восковое, лицо, на сверкающие в свете молнии глаза и чувствовал, что настроение его изменяется. Он ничего не мог поделать с собой. За тем, что вызывало у него отвращение, крылось нечто такое, чем он не мог не восхищаться. Гнев утих и сменился горькой самооценкой. Хью понимал, что терпеть не может Фрэнка прежде всего потому, что тот на восемь или девять лет моложе его и уверен в себе, как очень немногие молодые люди, едва перешагнувшие порог двадцатилетия.

Да, подумал он, возможно, было бы неплохо, если бы Фрэнк умер.

— Я бы просто не стал драться, — продолжал Фрэнк. — Ведь вы не можете ударить человека, который не даст вам сдачи, не так ли? Если бы вы сделали это, то были бы настоящим хамом.

— Он не может, — каким-то странным тоном сказала Бренда. — Но предположим, что ты встретишь того, кто смог бы?

— Тогда я обошелся бы с ним по-другому, — холодно отрезал Фрэнк. В темноте он повернулся к Хью и заговорил дружелюбным, ласковым тоном, — Послушайте, старина. Сегодня вы уже дважды выставили себя настоящим ослом, что весьма и весьма примечательно: ведь вы, по словам Бренды, такой дока в своей профессии. Лично я думаю, что вы чуток прихвастнули, чтобы произвести впечатление на Бренду, поскольку в нашем вчерашнем споре проявили себя не с самой лучшей стороны. Однако покончим с этим, ладно? Возвращайтесь на свое место, и закончим сет, пока не пошел дождь.

Есть предел человеческому терпению. Трудно сказать, что могло бы произойти именно сейчас, а не чуть позже, если бы именно в эту секунду не разразилась гроза.

— Заберите мячи, — крикнул Фрэнк и, взяв Бренду за руку, поспешил в укрытие. — Заберите их, Роуленд. Они с вашей стороны сетки. Пошли!

Первые капли дождя прибили пыль на покрытии корта. Она набухла и потемнела. За кромкой корта внутри проволочной сетки шла заросшая травой тропа в фут шириной; большинство мячей закатилось именно туда, они лежали в углах, и достать их было довольно трудно.

Когда Хью побежал за остальной компанией к маленькому павильону, он уже наполовину промок.

Молодые люди собрались под навесом крошечного крыльца, который почти не защищал от дождя. Бренда пыталась открыть дверь. Но та не поддавалась.

— Помогите мне, — попросила она, перекрывая рев бури. — Не думаю, что дверь заперта, но она никак не открывается. Ах! Ничего не выходит. Если вы не хотите попасть внутрь, то я очень хочу.

— Похоже, ты и впрямь не любишь грозу, старушка? — спросил Фрэнк, небрежно надевая пиджак и повязывая шарф.

— Не люблю и откровенно признаюсь в этом.

Фрэнк занимался шарфом. Тот был из плотного бело-голубого шелка и, словно флаг, трепыхался на ветру. Фрэнк сложил его вдвое, намотал на шею и завязал узлом.

— Дверь просто заклинило, — сказала Китти. — Мы с Фрэнком заглядывали сюда по пути к дому. Пустите, дайте попробовать. — Она навалилась на дверь плечом, и та заскрипела. — Вот видите! Готово! Ура! Здесь довольно душно!

Китти была права. Павильон был немногим больше детского игрушечного домика, и казалось, будто дождь барабанит прямо по голове. Некрашеные стены побурели. С гвоздя на потолке свисала масляная лампа, словно специально для того, чтобы стукнуться об нее лбом; вдоль стен тянулись деревянные шкафы, в центре стояли две скамьи. От царившего в павильоне полумрака на всех нахлынули воспоминания детства.

— Входите и закройте дверь, — сказала Бренда. — Здесь получше, хоть и ненамного. Ах!

В голосе Китти послышалось легкое удивление.

— Послушай, Фрэнк. Как странно. После нас здесь кто-то побывал.

— Здесь? Вздор. Кому здесь быть?

— Не знаю, но кто-то был. Посмотри на скамью, где сидит Бренда. Здесь кто-то был и оставил газету. Зажги спичку.

Фрэнк послушался. Огонек спички, в тесном помещении показавшийся настоящим факелом, осветил утренний номер «Дейли фладлайт», бульварной газеты с массой самых сенсационных сплетен.

— Сорок пять минут назад ее здесь не было, — сказала Китти, имевшая привычку беспокоиться по пустякам. — Вот что я скажу, Фрэнк. Ты не знаешь, есть ли в окрестностях воры или бродяги?

Бренду все это нисколько не занимало. С внезапным волнением Хью заметил, что ее лицо побледнело и приобрело восковой оттенок. Словно зачарованная, она время от времени бросала взгляд на озаренные вспышками молнии окна. Но, явно не желая поддаваться смятению, она деланно рассмеялась.

— Воры? Не думаю, — ответила она, с отчаянием хватаясь за новую тему. — В павильоне нечего красть. Я держу здесь пару грязных теннисных туфель да кой-какую мелочь. Вот и все. Воров это не заинтересует.

Она кивнула на валявшийся в углу предмет, который они успели разглядеть, перед тем как погасла спичка. Это была кожаная корзина для пикников, некогда стоившая немало, похожая на очень большой и тяжелый баул, но теперь заброшенная, с пятнами плесени здесь и там. Фрэнк ударил по ней ногой: раздался звон посуды. У Китти вырвался горестный крик:

— Бренда, как тебе не стыдно! Какая чудесная корзина, и фарфор замечательный. А термосы! Все это валяется здесь с нашего последнего пикника в прошлом году. Почему ты не забрала ее в дом?

— Заберу, заберу, — сказала Бренда. — Сегодня же. Мария тоже приставала ко мне с посудой. Торжественно обещаю, — ее голос зазвучал громче, — сегодня же забрать ее в дом. Решено! Ты довольна?

Китти сменила тон:

— Извини, что надоедаю тебе, Бренда. Но меня очень беспокоит эта газета. Как она могла здесь оказаться? Фрэнк, зажги еще одну спичку. — Она громко прочла заголовок, — «Хорошенькая продавщица отравилась газом в своей квартире». Интересно, зачем печатают такие вещи?

— Затем, что людям они нравятся, старушка, — холодно проговорил Фрэнк. — То есть, если газетные писаки как следует сдобрят сплетню. Ты же знаешь их приемы. Каждая машинистка или продавщица — хорошенькая, каждая однокомнатная конура — квартира…

— Но она действительно хорошенькая, — возразила Китти. — Посмотри на фотографию. Мэдж Стерджес. Тебе так не кажется, Фрэнк?

Фрэнк взглянул на фотографию, пока не погасла спичка.

— Недурна. Но все равно дурочка. Она не умерла. Попытка самоубийства уголовно наказуема, я это выяснял: теперь у нее будут неприятности с полицией, и она получит по заслугам.

Сам не зная почему, Хью Роуленд почувствовал, что беседа приняла новый оборот. В голосе Фрэнка слышалось плохо скрытое торжество. Хью захлопнул дверь. Все они невольно оказались запертыми в маленьком, темном укрытии, предполагавшем известную близость. Фрэнк сел на скамью рядом с Брендой, и Хью, несмотря на мрак, увидел, как он обнял девушку за талию одной рукой. Хью и Китти сели напротив. Даже в реве бури они без труда разбирали каждое слово. Они сидели так близко, что могли слышать дыхание друг друга.

— Ты это выяснил? — из темноты спросила Китти. — Но зачем?

— О, я многим интересуюсь, — поспешно ответил Фрэнк. — Убийствами, самоубийствами, да мало ли чем? Как бы то ни было, убийство намного интереснее. — (У Хью было такое чувство, что в этой кромешной тьме в глазах Фрэнка светится веселье.) — Послушайте! Вот игра, как нельзя больше подходящая для дождливого дня! Мы по очереди будем придумывать страшные истории, в том числе и наш эксперт по части криминалистики…

— Наш эксперт по криминалистике? — переспросила Китти.

— Роуленд. Ты не знала?

Хью почувствовал, как Китти, словно пытаясь загладить вину, плотно придвинулась к нему, увидел, как блеснули ее белые зубы.

— Боюсь, что не знала.

— Да, да. Спроси хоть Бренду. При мне он скромничает. Однако здесь есть одна сложность. Предположим, вы действительно намереваетесь совершить убийство… Как бы вы его осуществили? — Он поднял вверх один палец. — Подождите. Минуту. Все должно быть по-настоящему. Я имею в виду, что это должно быть реальное убийство, так сказать, для домашнего потребления, а не одно из этих математически выверенных «идеальных преступлений». Однажды я задал такой же вопрос Нику. Он очень увлекся и придумал прямо-таки чудесный план — идеальное алиби, но он был таким запутанным, что ни один убийца не смог бы запомнить из него и половины. Когда я высказал свое мнение, он очень рассердился и заявил, что у меня нет художественного вкуса. Ну нет, так нет. Ваш план не должен повторять что-нибудь вычитанное из книг. Он должен быть простым, таким, чтобы его можно было использовать на практике. Вы действительно задумали кого-то убить… как вы это сделаете?

— Вы в самом деле хотите узнать об этом? — спросил Хью.

На губах Фрэнка появилось некое подобие улыбки.

— Вовсе нет, старина, — откровенно признался он. — Право, это меня нисколько не интересует. Всего лишь способ скоротать дождливый день — но я не прочь послушать, как вы с этим справитесь.

Жить ему оставалось уже сравнительно недолго.

— По-моему, говорить о таких вещах просто ужасно, — вполголоса вставила Китти: по ее тону было нетрудно понять, что тема ее волнует. — Но это действительно интересно, разве не так?

— Очень, — сказал Хью.

— Я бы воспользовалась углекислым газом, — словно раздумывая, продолжала Китти. — Знаете, газ из выхлопной трубы автомобиля. Вы накачиваете жертву спиртным, запираете ее в гараже, где стоит машина с включенным мотором, и выхлопной газ в мгновение ока делает свое дело. Это безболезненно, не хлопотно, здесь даже есть что-то от спорта.

— Послушай, Китти, — заметил Фрэнк. — Как умер твой муж? Я имею в виду незабвенного мистера Бэнкрофта.

Из-за стука дождя по крыше наступившую паузу нельзя было назвать тишиной. Но она очень напоминала тишину. Фрэнк продолжал со своей всегдашней подкупающей откровенностью:

— Я хочу сказать, что нам о тебе почти ничего не известно, согласись. Нам известно, что ты переехала сюда, имеешь дом по соседству, держишь шнуровых терьеров, со всеми мила и довольно состоятельна. Вот и все. Ты никогда не говоришь о своем покойном повелителе. Как он умер?

— Он действительно умер так, как я описывала, — ответила Китти, — и меня обвинили в том, что я его убила. Но им так и не удалось ничего доказать. Недавно, услышав, что здесь был детектив из Скотленд-Ярда, я очень испугалась, что после трех лет им удалось отыскать новые улики.

Казалось, Фрэнк больше всех был потрясен словами Китти.

Они услышали, как зашуршал по скамье его твидовый пиджак. Но когда яростная вспышка молнии осветила крошечное помещение, все посмотрели на Китти. Она набросила на плечи свитер, откинула волосы; гордо выпрямив стройную, гибкую спину, высоко подняв голову, она пристально вглядывалась в темноту. Затем Китти разразилась звонким, пленительным смехом.

— Видите ли, вы все слишком молоды, — сказала Китти. — И сейчас вы это доказали. На секунду я подумала, что вы мне почти поверили.

Фрэнк сел подчеркнуто прямо.

— Ты имеешь в виду, что не?…

— Конечно, это не правда, юный дьявол. Мой муж был очень достойным канадцем, вдвое старше меня, он умер от гриппа в Виннипеге. Я никогда не рассказывала о нем потому, что он был довольно неотесан и едва ли заинтересовал бы вас, хоть я и была к нему очень привязана. Но я не могла устоять перед искушением подразнить вас.

— Нет, черт возьми, я в этом не так уверен! В твоих глазах что-то такое мелькнуло на одно мгновение…

Китти снова рассмеялась.

— Ну что же, если тебе так хочется раскрыть тайны моего темного прошлого, — сказала она, — можно начать с этого. И если ты действительно считаешь меня убийцей, тебе следует быть осторожней, когда станешь провожать меня. Однако я буду на этом настаивать, и вы, молодой негодяй, знаете почему. Но ведь ты не считаешь меня убийцей, правда?

— Нет. Но тебе, старушка, не следует говорить такие вещи.

— Фрэнк, тебя что-то беспокоит?

— Чепуха.

— Да, беспокоит, — очень спокойно повторила Китти. — Тебя что-то беспокоит с тех пор, как мы вошли сюда и завели эту очаровательную беседу. В чем дело? Ну же, скажи тетушке Китти.

— Перестань молоть вздор.

Китти была абсолютно спокойна.

— Как хочешь. Однако тема интересная: я имею в виду убийства. А ты почему молчишь, Бренда? Ты не произнесла ни слова. Внеси свою лепту в нашу игру. Если бы ты решилась на убийство, то каким образом совершила бы его?

— Ах, я все продумала, — сказала Бренда. — Я знаю отличный способ.

Глава 5

Убийство

В маленьком помещении, где сидели молодые люди, стало настолько душно, что было трудно дышать. К тому же начала протекать крыша; Хью почувствовал на шее капли воды и услышал, как дождь капает на корзину для пикников, которая стояла рядом с ним.

— Ну-ну-ну, — сказал Фрэнк, снимая руку с талии Бренды. Он изо всех сил старался, чтобы голос его звучал саркастически. — Итак, наша малышка все знает об этом, да?

— Да. Китти вспомнит. Ник нам рассказывал.

— Ник вам рассказывал? Я ничего об этом не слышал.

— Не забывай, Фрэнк, — сказала Бренда, не двигаясь, — что ты не живешь в этом доме. У тебя своя квартира в городе. Поэтому тебя часто здесь не бывает. Когда позавчера вечером заговорили на эту же тему, в гостиной были Китти, я и еще два или три человека.

— Ну и что из того?

— Ник рассказывал нам способ, как легче всего совершить убийство и не оставить никаких улик. Он сказал, что большинство людей о нем даже не подумают, поскольку сочтут уж слишком простым. Помнишь, Китти?

— Да.

— Ты играешь нечестно, — замены Фрэнк, — раз не сама придумала этот способ. Как бы то ни было, что это за метод, доступный двоечнику?

У Китти заметно повысилось настроение.

— Это целая история, — рассмеялась она. — Мы вовсе не хотим, чтобы об этом способе узнало слишком много народу, так ведь, Бренда? Нет, серьезно. Наш разговор зашел слишком далеко. Видели ли вы в последнее время какое-нибудь хорошее шоу? Говорят, «Пандора» замечательный спектакль.

— Господи, вот женщины! — воскликнул Фрэнк. Он был так раздражен, что даже привстал со скамьи. — Роуленд, я вас спрашиваю, я взываю к вам: вы когда-нибудь слышали нечто подобное? Вы измышляете тему. Вы из кожи вон лезете, чтобы развлечь их. А они все делают по-своему: сперва воспринимают вас слишком всерьез, а потом, как устрицы, прячутся в свою раковину. Отвратительная манера, скажу я вам. Я спрашиваю вас, как мужчина мужчину: что вы об этом думаете?

Хью смотрел в окно. Он слышал, как тикают часы Бренды.

— Я думаю, что пора сменить пластинку, — сказал он.

— Значит, вы с ними заодно, так? Но почему?

— Я дам вам один совет, — сказал Хью. — Убийство — интересная тема, если подходить к нему чисто теоретически, как доктор Янг. В теории его и оставьте. Занимайтесь своими идеальными алиби, хитроумными способами, как провести полицию, проблемами и головоломками на бумаге. Но не спрашивайте, как на практике лучше всего убить человека.

— Нет? Почему?

— Потому что вы никогда не видели людей, умерших насильственной смертью, — сказал Хью. — А я видел.

Тиканье наручных часов стало слишком громким.

— Остекленелые глаза. Открытые рты. Это — самое отвратительное зрелище в мире, и оно-то вас так привлекает. Бросьте.

— Здесь невыносимо душно, — сказала Китти. — Немного дождя нам не повредит. Хью, будьте любезны, откройте дверь.

Хью ногой распахнул дверь.

Тема была убита, мертва, как те люди, образы которых проплыли перед глазами Хью Роуленда. Довольно долго все сидели молча, глядя на ливень, превративший теннисный корт в месиво грязи и сорвавший промокшую сетку. Брызги влетали в павильон и попадали в глаза. Повеяло прохладой, сразу стало легче дышать. Хью расслабился и слушал словно сквозь сон. Шум бури начал затихать вдали. В семь часов, как ни трудно в это поверить, в мире воцарилась тишина.

Фрэнк пришел в себя.

— Все прошло, — сказал он. — Я чувствую себя гораздо лучше. В миллион раз лучше. Посмотрите, во что превратился корт. Видите?

В это время ему оставалось жить меньше двадцати минут.

— Самый сильный ливень за последние десять лет, — заметил Фрэнк. — Теперь ванна, мартини и обед. Извините, Роуленд, но вы не можете остаться к обеду. Это было бы неудобно. Обед готовят Бренда и Мария; остальные слуги на сегодня отпущены. Вы ведь быстро справитесь, правда, старушка? Я голоден как волк.

— Да, мы быстро справимся.

— Ну, мне надо идти, — сообщила Китти, одаривая всех улыбкой. — Обедаю я рано, а повар у меня с характером. Благодарю всех за отличную игру. Мы скоро отыграемся, Хью. Фрэнк, ты не проводишь меня до дома?

Фрэнк был в нерешительности.

— Портсигар, — настаивала Китти, подняв ракетку. — И та книга, которую я не позволю тебе забыть.

— Хорошо. Да, пожалуй, провожу.

Все четверо пошли к калитке.

— Но только туда и обратно. Это не больше пяти минут, Бренда. Так что никаких глупостей, старушка, пока меня не будет. До свидания, Роуленд. Не думаю, что мы снова увидимся.