Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Библиотека современной фантастики - И грянул гром… (Том 4-й дополнительный)

ModernLib.Net / Ирвинг Вашингтон / И грянул гром… (Том 4-й дополнительный) - Чтение (стр. 6)
Автор: Ирвинг Вашингтон
Жанр:
Серия: Библиотека современной фантастики

 

 


      Тогда неаполитанекий ученый добавил: «Я целиком и полностью отмежевываюсь от мнения месье Гассио. Вот уже более четверти века я изучаю лавоизвержения Везувия, Этны и Стромболи и могу заверить конгресс, чт!о подобного просчета в механизме планеты создатель не допустил. Дело в том, что расплавленная лава может подняться лишь на высоту около 21 тысячи футов над уровнем океана ввиду противодействия сил гравитации центробежным силам, возникающим из-за вращения Земли. В противном случае все содержимое вытекло вы из расплавленного центра Земли я улетело в окружающее пространство».
      Месье Гассио ответил, что «природа снабдила естественные вулканы циркумвалвулярнымн стенами, а потому извержение лавы прекращается, едва она заполнит кратер. Но в случае, с которым мы имеем дело, такой зашиты не существует, поэтому единственное утешение он видит в незначительности отверстия и рекомендует Его Величеству королю Леопольду предотвратить увеличение размеров скважины».
      На это Пальмери заметил, что «извержение дюдзэльского кратера, несомненно, будет продолжаться, пока вокруг него не вырастут базальтовые стены высотой во многие сотни, а быть может, и тысячи футов, и что идея ограничить устье извержения просто смехотворна».
      Гассио перебил речь коллеги и уже готов был ответить запальчиво, когда профессор Пальмери заявил, что «он не имел в виду обидеть оппонента, а лишь выразил свою научную точку зрения». Затем он продолжал: «У Этны слой лавы достигает уровня в 7 тысяч футов, тогда как у Везувия этот уровень почти вдвое меньше. С другой стороны, по сведениям профессора Уитни из Тихоокеанского управления, кратер горы Килауэа на Сандвичевых островах достигает невероятной высоты в 17 тысяч футов. Кратер Везувия нельзя не признать настоящим истоком расплавленной магмы, так как я уже доказал, что уровень регулярно поднимается и падает, подобно океанским приливам и отливам, зависящим от лунного притяжения».
      Бросалось в глаза, что участники конгресса не способны обсуждать вопрос в его новом и чрезвычайно важном смысле, и голосование в конце заседания показало, что половина ученых присоединяется к мнению Гассио, а другая — к мнению Пальмери.
      Следующее заседание состоится по приезде профессора Тиндэлла, которого уже вызвали телеграфом из Нью-Йорка, и великого русского геолога и астронома Тученева.
      В заключение подытожу урон, причиненный бедствием на сегодняшний день: пострадал Брюгге и Хондский канал в результате образовавшейся поперек канала базальтовой дамбы более двухсот футов в ширину; сгорел Дюдзэль; опустошены около 3 тысяч акров драгоценной земли. В то же время совершенно невозможно предсказать, когда прекратятся действия, так как сегодня утром кромка кратера обвалилась внутрь и струя лавы увеличилась вдвое.
      Принимая во внимание участие правительства Соединенных Штатов в деле создания исследовательского общества, работы которого привели к катастрофе, и по просьбе министра иностранных дел Бельгии, месье Мюзенгейма, я отважился обратиться к госдепартаменту за суммой в 8700 долларов, которую США согласились выплатить и которая позволит двумстам погорельцам из Дюдзэля эмигрировать в Соединенные Штаты.
      Я только что получил Вашу вчерашнюю телеграмму и с радостью узнал, что профессор Агассис уже вернулся из Южных морей и будет немедленно направлен сюда.
      Джон Флэннаган,
      консул Соединенных Штатов в Брюгге.
 
      Р. S. Я уже отправил отчет, когда профессор Пальмери почтил меня своим неожиданным визитом и после нескольких ничего не значащих фраз приступил к центральной теме сегодняшнего дня и в объяснены з своей изложенной на конгрессе теории осторожно высказал следующее мнение: «Ввиду того, что Голландия, Бельгия и Дания расположены в низине и некоторые части их территорий находятся ниже уровня океана, он не будет удивлен, если теперешнее извержение лавы полностью опустошит эти страны и на много лье покроет дно Северного моря слоем базальта». И вот почему это должно произойти: «Лава будет продолжать извергаться, пока она не воздвигнет вокруг вулканического кратера ободок или конус достаточной высоты, чтобы он мог уравновесить центростремительную силу, вызываемую осевым вращением, а поскольку мы убедились, что земная кора на севере Европы чрезвычайно тонка, необходимая высота такова, что потребуется огромный период времени, прежде чем конус сам по себе достигнет этого уровня. Прежде чем Этна достигла безопасной высоты, она опустошила территорию, равную Франции, а профессор Уитни доказал, что некий, ныне потухший центр вулканической деятельности в штате Калифорния выбросил поток лавы, покрывший намного большую территорию. Протяженность так называемых Столовых гор, простирающихся на север и на восток, равна расстоянию от Москвы до Рима. В заключение он рискнул предсказать, что Северное море будет полностью поглощено лавой и Британские острова вновь соединятся с континентом».

АМБРОЗ БИРС

      Великолепный новеллист Амброз Бирс (1842–1913 гг.) сказал веское слово и в научной фантастике. Типичен его рассказ «Психологическое кораблекрушение» (1893 г.). Молодой человек садится на парусник, следующий из Ливерпуля в Нью-Йорк, и знакомится на борту с девушкой Джаннет Харфорд, как впоследствии оказывается, своей дальней родственницей. Они говорят о неисповедимых путях души, о переселениях родственных душ. Налетает шквал, парусник тонет, герой просыпается в каюте парохода и видит своего друга. Первый его вопрос, спасли ли Джаннет Харфорд. Друг изумлен. Оказывается, они с самого начала плывут с ним из Ливерпуля в Нью-Йорк в одной каюте, а Джаннет Харфорд — невеста друга, которая отправилась в Нью-Йорк на паруснике. «Откуда ты ее знаешь?» — спрашивает он у героя. «Ты рассказывал о ней во сне», — гласит ответ потрясенного очевидца гибели очаровательной девушки. Рассказ заканчивается словами: «Неделей позднее мы прибыли в порт Нью-Йорк. Больше мы никогда не слышали о паруснике». В рассказе допускается, таким образом, наличие неизведанного психологического измерения.
      В других рассказах вводятся концепции неизведанных физических измерений («Таинственное исчезновение») и неизведанной другой формы жизни («Проклятая вещь»). По ту сторону человеческого кругозора, по мысли автора, существуют некие силы, способные управлять человеком. И не только человеком…
      Один из интереснейших рассказов Амброза Бирса — «Чудовище Моксона», впервые увидевший свет, по-видимому, во втором издании книги «Могут ли быть такие вещи?» (1909 г.). Писатель дает свой ответ на вопрос: может ли машина мыслить, и таким образом продолжает разрабатывать одну из традиционных тем американской научной фантастики. Решение предлагается крайнее, не оставляя надежд. Человек, оказывается, нэ вечная животворная сущность, а игрушка в руках безличных, безразличных сил.
      Американская исследовательница Эдна Кентон отмечала, что идея, изложенная в «Чудовище Моксона», позволяет понять потайной смысл таких знаменитых рассказов Амброза Бирса, как «Человек и змея», «Всадник в небе», «Бородатая вдова» и «Случай на мосту через Совиный ручей». Идея, заложенная в последнем рассказе, как, очевидно, заметит читатель, весьма созвучна современным философским представлениям о человеческой жизни как феномене времени.
      Рассказ перепечатывается из сборника «Словарь Сатаны и рассказы», выпущенного издательством «Художественная литература» в 1966 году.

СЛУЧАЙ НА МОСТУ ЧЕРЕЗ СОВИНЫЙ РУЧЕЙ

      На железнодорожном мосту, в северной части Алабамы, стоял человек и смотрел вниз на быстрые воды в двадцати футах под ним. Руки у него были связаны за спиной. На шее болталась веревка. Одним концом она была прикреплена к поперечной балке над его головой и свободно провисала до колен. Несколько досок, положенных на шпалы, служили помостом для него и для его палачей — двух солдат федеральной армии под началом сержанта, который в мирное время скорее всего занимал должность помощника шерифа. Несколько поодаль, на том же импровизированном эшафоте, стоял офицер в полной капитанской форме, при оружии. На обоих концах моста стояло по часовому с ружьем «на караул», то есть держа ружье вертикально, против левого плеча, в согнутой под прямым углом руке, — поза напряженная, заставляющая неестественно прямо держать спину. По-видимому, знать о том, что происходит на мосту, не входило в обязанности часовых; они только преграждали доступ к настилу.
      Позади одного из часовых никого не было видно; на сотню ярдов рельсы убегали по прямой в лес, затем скрывались за поворотом. По всей вероятности, в той стороне находился сторожевой пост. На другом берегу местность была открытая — пологий откос упирался в частокол из вертикально вколоченных бревен, с бойницами для ружей и амбразурой, из которой торчало жерло наведенной на мост медной пушки. По откосу, на полпути между мостом и укреплением, выстроились зрители — рота солдат-пехотинцев в положении «вольно»: приклады упирались в землю, дула прислонены к правому плечу, пальцы на ложе. Справа от строя стоял лейтенант, сабля его была воткнута в землю, руки сложены на эфесе. За исключением четверых людей на середине моста, никто не двигался. Рота была повернута фронтом к мосту, солдаты застыли на месте, глядя прямо перед собой. Часовые, обращенные лицом каждый к своему берегу, казались статуями, поставленными для украшения моста.
      Капитан, скрестив руки, молча следил за работой своих подчиненных, не делая никаких указаний. Смерть — высокая особа, и если она заранее оповещает о своем прибытии, ее следует принимать с официальными изъявлениями почета; это относится и к тем, кто с ней на короткой ноге. По кодексу военного этикета безмолвие и неподвижность знаменуют глубокое почтение.
      Человеку, которому предстояло быть повешенным, было на вид лет тридцать пять. Судя по платью, — такое обычно носили плантаторы, — он был штатский. Черты лица правильные — прямой нос, энергичный рот, широкий лоб; черные волосы, зачесанные за уши, падали на воротник хорошо сшитого сюртука. Он носил усы и бородку клином, но щеки были выбриты; большие темно-серые глаза выражали доброту, что было несколько неожиданно в человеке с петлей на шее. Он ничем не походил на обычного преступника. Закон военного времени демократичен и не скупится на смертные приговоры для людей всех сословий, не исключая и джентльменов.
      Закончив приготовления, оба солдата отступили на шаг, и каждый оттащил доску, на которой стоял. Сержант повернулся к капитану, отдал честь и тут же встал позади него, после чего капитан тоже сделал шаг в сторону. В результате этих перемещений осужденный и сержант очутились на концах доски, покрывавшей три перекладины моста. Тот конец, на котором стоял штатский, почти — но не совсем, доходил до четвертой. Раньше эта доска удерживалась в равновесии тяжестью капитана; теперь его место занял сержант. По сигналу капитана сержант должен был шагнуть в сторону, доска — наклониться, осужденный — повиснуть в пролете между двумя перекладинами. Он оценил по достоинству простоту и практичность этого способа. Ему не закрыли лица и не завязали глаз. Он взглянул на свое шаткое подножие, затем обратил взор на бурлящую речку, бешено несущуюся под его ногами. Он заметил пляшущее в воде бревно и проводил его взглядом вниз по течению. Как медленно оно плыло! Какая ленивая река!
      Он закрыл глаза, стараясь сосредоточить свои последние мысли на жене и детях. До сих пор вода, тронутая золотом раннего солнца, туман, застилавший берега, на той стороне — маленький форт, рота солдат, плывущее бревно — все отвлекало его. А теперь он ощутил новую помеху. Какой-то звук, назойливый и непонятный, перебивал его мысли о близких — резкое, отчетливое металлическое постукивание, словно удары молота по наковальне: в нем была та же звонкость. Он прислушивался, пытаясь определить, что это за звуки и откуда исходят; они одновременно казались бесконечно далекими и очень близкими. Удары раздавались через правильные промежутка, но медленно, как похоронный звон. Он ждал каждого удара с нетерпением и, сам не зная почему, со страхом. Постепенно промежутки между ударами удлинялись, паузы становились все мучительнее. Чем реже раздавались звуки, тем большую силу и отчетливость они приобретали.
      Он открыл глаза и снова увидел воду под ногами. «Высвободить бы только руки, — подумал он, — я сбросил бы петлю и прыгнул в воду. Если глубоко нырнуть, пули меня не достанут, я бы доплыл до берега, скрылся в лесу и пробрался домой. Мой дом, слава Богу, далеко от фронта; моя жена и дети пока еще недосягаемы для захватчиков».
      Когда эти мысли, которые здесь приходится излагать словами, сложились в сознании обреченного, точнее — молнией сверкнули в его мозгу, — капитан сделал знак сержанту. Сержант отступил в сторону.
 
      Пэйтон Факуэр, состоятельный плантатор из старинной и весьма почтенной алабамской семьи, рабовладелец и, подобно многим рабовладельцам, участник политической борьбы за отделение Южных штатов, был ярым приверженцем дела южан. По некоторым не зависящим от него обстоятельствам, о которых здесь нет надобности говорить, ему не удалось вступить в ряды храброго войска, несчастливо сражавшегося и разгромленного под Коринфом, и он томился в бесславной праздности, стремясь приложить свои силы, мечтая об увлекательной жизни воина, ища случая отличиться. Он верил, что такой случай ему представится, как он представляется всем в военное время. А пока он делал, что мог. Не было услуги — пусть самой скромной, — которой он с готовностью не оказал бы делу Юга; и не было такого рискованного предприятия, на которое он не пошел бы, лишь бы против него не восставала совесть человека штатского, но воина в душе, чистосердечно и не слишком вдумчиво уверовавшего в неприкрыто гнусный принцип, что в делах любовных и военных дозволено все.
      Однажды вечером, когда Факуэр сидел с женой на каменной скамье у ворот своей усадьбы, к ним подъехал солдат в серой форме и попросил напиться. Миссис Факуэр с величайшей охотой отправилась в дом, чтобы собственноручно исполнить его просьбу. Как только она ушла, ее муж подошел к запыленному всаднику и стал расспрашивать о положении на фронте.
      — Янки восстанавливают железные дороги, — сказал солдат, — и готовятся к новому наступлению. Они продвинулись до Совиного ручья, починили мост и возвели укрепление на своем берегу. Повсюду расклеен приказ, что всякий штатский, замеченный в порче железнодорожного полотна, мостов, туннелей или составов, будет повешен без суда. Я сам читал приказ.
      — Далеко ли до моста? — спросил Фаркер.
      — Миль тридцать.
      — А с нашей стороны берег охраняется?
      — Только сторожевой пост на линии, в полумиле от реки, да часовой на мосту.
      — А если бы какой-нибудь кандидат висельных наук, и притом штатский, проскользнул мимо сторожевого поста и справился бы с часовым, — с улыбкой сказал Фаркер, — что мог бы он сделать?
      Солдат задумался.
      — Я был там с месяц назад, — ответил он, — и помню, что во время зимнего разлива к деревянному устою моста прибило много плавника. Теперь бревна высохли и вспыхнут, как пакля.
      Тут вернулась миссис Фаркер и дала солдату напиться. Он учтиво поблагодарил ее, поклонился хозяину и уехал. Час спустя, когда уже стемнело, он снова проехал мимо плантации в обратном направлении. Это был разведчик федеральной армии.
 
      Падая в пролет моста, Пэйтон Факуэр потерял сознание и был уже словно мертвый. Очнулся он… — через тысячелетие, казалось ему… — от острой боли в сдавленном горле, за которой последовало ощущение удушья. Мучительные, резкие боли расходились от шеи по всему телу, ветвясь и пульсируя с непостижимой частотой. Они казались огненными потоками, накалявшими его тело до нестерпимого жара. До головы боль не доходила — голова гудела от сильного прилива крови. Мысль не участвовала в этих ощущениях. Сознательная часть его существа уже была уничтожена; он мог только чувствовать, а чувствовать было пыткой. Но он ощущал движение. Лишенный материальной субстанции, превратившись всего только в огненный центр светящегося облака, он, словно гигантский маятник, качался по немыслимой дуге. И вдруг со страшной внезапностью свет вокруг него с громким всплеском взметнулся кверху; уши наполнил неистовый рев, наступили холод и мрак. Мозг снова заработал; он понял, что веревка оборвалась и он упал в воду. Но он не захлебнулся; петля, стягивающая горло, не давала воде залить легкие. Смерть через повешение на дне реки! Что может быть нелепее? Он открыл глаза в темноте и увидел над головой слабый свет, но как далеко, как недосягаемо далеко! По-видимому, он все еще погружался, так как свет становился слабей и слабей, пока не осталось едва заметное мерцание. Затем свет опять стал больше и ярче, и он понял, что его выносит на поверхность, понял с сожалением, ибо теперь ему было хорошо. «Быть повешенным и утопленным, — подумал он, — это еще куда ни шло; но я не хочу быть пристреленным. Нет, меня не пристрелят; это было бы несправедливо».
      Он не делал сознательных усилий, но по острой боли в запястьях догадался, что пытается высвободить руки. Он стал внимательно следить за своими попытками, равнодушный к исходу борьбы, словно праздный зритель, следящий за работой фокусника. Какая изумительная ловкость! Какая великолепная сверхчеловеческая сила! Ах, просто замечательно! Браво! Веревка упала, руки его разъединились и всплыли, он смутно различал их в ширящемся свете. Он с растущим вниманием следил за тем, как сначала одна, потом другая ухватилась за петлю на его шее. Они сорвали ее, со злобой отшвырнули, она извивалась, как уж.
      «Наденьте, наденьте опять!» Ему казалось, что он крикнул это своим рукам, ибо муки, последовавшие за ослаблением петли, превзошли все испытанное им до сих пор. Шея невыносимо болела; голова горела как в огне; сердце, до сих пор слабо бившееся, подскочило к самому горлу, стремясь вырваться наружу. Все тело корчилось в мучительных конвульсиях. Но непокорные руки не слушались его приказа. Они били по воде сильными, короткими ударами сверху вниз, выталкивая его на поверхность. Он почувствовал, что голова его поднялась над водой; глаза ослепило солнце; грудная клетка судорожно расширилась — и в апогее боли его легкие наполнились воздухом.
      Теперь он полностью владел своими чувствами. Они даже были необычайно обострены и восприимчивы. Страшное потрясение перенесенное его организмом, так усилило и утончило их, что они отмечали то, что раньше было им недоступно. Он ощущал кожей набегающую рябь, слышал ушами каждый толчок воды. Он смотрел на лесистый берег, видел отдельно каждое дерево, каждый листик и жилки на нем, все вплоть до насекомых в листве — цикад, мух с блестящими спинками, серых пауков, протягивающих свою паутину от ветки к ветке. Он видел все цвета радуги в капельках росы на миллионах травинок. Жужжание мошкары, плясавшей над водоворотами, трепетание крылышек стрекоз, удары лапок жука-плавунца, похожего на лодку, приподнятую веслами, — все это было внятной музыкой. Рыбешка скользнула у самых его глаз, и он услышал шум рассекаемой ею воды.
      Он всплыл на поверхность спиной к мосту; в то же мгновение видимый мир стал медленно вращаться вокруг него, словно вокруг своей оси, и он увидел мост, укрепление на откосе, капитана, сержанта, обоих солдат — своих палачей. Силуэты их четко выделялись на голубом небе. Они кричали и размахивали руками, указывая на него; капитан выхватил пистолет, но не стрелял; у остальных не было в руках оружия. Их огромные жестикулирующие фигуры были нелепы и страшны.
      Вдруг он услышал громкий выстрел, и что-то с силой ударило по воде в нескольких дюймах от его головы, обдав лицо брызгами. Опять раздался выстрел, и он увидел одного из часовых — ружье было вскинуто, над дулом поднимался сизый дымок. Человек в воде увидел глаз человека на мосту, смотревший на него сквозь щель прицельной рамки. Он отметил серый цвет этого глаза и вспомнил, что серые глаза считаются самыми зоркими и что будто бы все знаменитые стрелки сероглазы. Но стрелок промахнулся.
      Встречное течение подхватило Факуэра и снова повернуло его лицом к лесистому берегу. Позади него раздался отчетливый и звонкий голос, и звук этого голоса, однотонный и певучий, донесся по воде так внятно, что перекрыл и заглушил все остальные звуки, даже журчание воды в его ушах. Факуэр, хоть и не был военным, достаточно часто посещал военные лагеря, чтобы понять грозный смысл этого нарочито мерного, протяжного распева; командир роты, выстроенной на берегу, вмешался в ход событий. Как холодно и неумолимо, с какой уверенной невозмутимой модуляцией, рассчитанной на то, чтобы внушить спокойствие солдатам, с какой обдуманной раздельностью прозвучали жестокие слова:
      — Рота, смирно!. Ружья к плечу!. Целься… Пли!
      Факуэр нырнул — нырнул как можно глубже. Вода взревела в его ушах, словно Ниагарский водопад, но он все же услышал приглушенный гром залпа и, снова всплывая на поверхность, увидел блестящие, странно сплющенные кусочки металла, которые, покачиваясь, медленно опускались на дно. Некоторые из них по пути вниз коснулись его лица и рук, но, не задержавшись, продолжали опускаться.
      Когда он, задыхаясь, всплыл на поверхность, оказалось, что пробыл он под водой долго; его довольно далеко отнесло течением — прочь от опасности. Солдаты кончали перезаряжать ружья; стальные шомпола, выдернутые из стволов, все сразу блеснули на солнце, повернулись в воздухе и стали обратно в свои гнезда. Тем временем оба часовых снова выстрелили по собственному почину — и безуспешно.
      Беглец видел все это, оглядываясь через плечо; теперь он уверенно плыл по течению. Мозг его работал с такой же энергией, как руки и ноги; мысль приобрела быстроту молнии.
      «Лейтенант, — рассуждал он, — допустил ошибку, потому что действовал по шаблону; больше он этого не сделает. Увернуться от залпа так же легко, как от одной пули. Он, должно быть, уже скомандовал стрелять вразброд. Плохо дело, от всех не спасешься».
      Но вот в двух ярдах от него — чудовищный всплеск, вдогонку ему — свист, вспоровший воздух на всем расстоянии до берега и, как бы отразившись, обратно к форту, и следом — оглушительный взрыв, всколыхнувший в реке воду чуть не до самого дна! Поднялась водяная стена, нависла над ним, обрушилась, ослепила, задушила. В игру вступила пушка. Пока он отряхнулся, высвобождаясь из вихря вспененной воды, он услышал над головой жужжанье отклонившегося ядра, и через мгновенье из лесу донесся треск ломающихся ветвей.
      «Больше они этого не сделают, думал Факуэр, — теперь пустят в ход картечь. Нужно следить за пушкой. Меня предостережет дым — звук ведь запаздывает; он отстает от снаряда. А пушка хорошая».
      Вдруг он почувствовал, что его закружило, что он вертится волчком. Вода, оба берега, лес, оставшийся далеко позади мост, укрепление и рота солдат все перемешалось и расплылось. Предметы заявляли о себе только своим цветом. Бешеное вращение горизонтальных цветных полос — вот все, что он видел. Он попал в водоворот, и его крутило и несло к берегу с такой быстротой, что он испытывал головокружение и тошноту. Через несколько секунд его выбросило на песок левого — южного — берега, за небольшим выступом, скрывшим его от врагов. Внезапно прерванное движение, ссадина на руке, пораненной о камень, привели его в чувство, и он заплакал от радости. Он зарывал пальцы в песок, пригоршнями сыпал на себя и вслух благословлял его. Крупные песчинки сияли, как алмазы, как рубины, изумруды: они походили на все, что только есть прекрасного на свете. Деревья на берегу были гигантскими садовыми растениями, он любовался стройным порядком их расположения, вдыхал аромат их цветов. Между стволами струился таинственный розоватый свет, а шум ветра в листве звучал, как пение золотой арфы.
      Свист и треск картечи в ветвях высоко над головой заставил его опомниться. Канонир, обозлившись, наугад послал ему прощальный привет. Он вскочил на ноги, взбежал по отлогому берегу и укрылся в лесу.
      Весь день он шел, держа направление по солнцу. Лес казался бесконечным; нигде не видно было ни прогалины, ни хотя бы охотничьей тропы. Он и не знал, что живет в такой глуши.
      К вечеру он обессилел от усталости и голода. Но мысль о жене и детях гнала его вперед. Наконец он выбрался на дорогу и почувствовал, что она приведет его к дому. Она была широкая и прямая, как городская улица, но, по-видимому, никто по ней не ездил. Поля не окаймляли ее, не видно было и строений. Ни намека на человеческое жилье, не слышно даже собачьего лая. Черные стволы могучих деревьев стояли отвесной стеной по обе стороны дороги, сходясь в одной точке на горизонте, как линии на перспективном чертеже. Взглянув вверх из этой расселины в лесной чаще, он увидел над головой крупные золотые звезды — они соединялись в странные созвездия и показались ему чужими. Он чувствовал, что их расположение имеет тайный и зловещий смысл. Лес вокруг него был полон диковинных звуков, среди которых — раз, второй и снова — он ясно расслышал шепот на незнакомом языке.
      Шея сильно болела, и, дотронувшись до нее, он убедился, что она страшно распухла. Он знал, что на ней черный круг — след веревки. Глаза были выпучены, он уже не мог закрыть их. Язык распух от жажды; чтобы унять в нем жар, он высунул его на холодный воздух. Какой мягкой травой заросла эта неезженая дорога! Он уже не чувствовал ее под ногами!
      Очевидно, несмотря на все мучения, он уснул на ходу, потому что теперь перед ним была совсем иная картина, — может быть, он просто очнулся от бреда. Он стоит у ворот своего дома. Все осталось как было, когда он покинул его, и все радостно сверкает на утреннем солнце. Должно быть, он шел всю ночь. Толкнув калитку и сделав несколько шагов по широкой аллее, он видит воздушное женское платье; его жена, свежая, спокойная и красивая, спускается с крыльца ему навстречу. На нижней ступеньке она останавливается и поджидает его с улыбкой неизъяснимого счастья — вся изящество и благородство. Как она прекрасна! Он кидается к ней, раскрыв объятия. Он уже хочет прижать ее к груди, как вдруг сильнейший удар обрушивается сзади на его шею; ослепительно-белый свет в грохоте пушечного выстрела полыхает вокруг него — затем мрак и безмолвие!
      Пэйтон Факуэр был мертв; тело его, с переломанной шеей, мерно покачивалось под стропилами моста через Совиный ручей.

ЭДВАРД БЕЛЛАМИ

      Писатель-утопист, сын священника и адвокат по профессии Эдвард Беллами (1850–1898 гг.) известен своими социально-фантастическими романами «Взгляд в прошлое. 2000–1887 гг.» (1888 г., русский перевод «В 2000 году» появился в 1889 г.) и его продолжением «Равенство» (1897 г.).
      Герой романа, бостонский гражданин Вест, заснул гипнотическим сном в 1887 году и при своем пробуждении в 2001 году обнаружил, что за истекшие 113 лет в процессе мирной эволюции в Америке возникло общество всеобщего равенства. Все орудия производства национализированы, народ представляет «промышленную армию труда», исчезли конкуренция, бизнес, деньги, глубоко изменились основы воспитания, образования и семейной жизни.
      Новое, идеальное общество гармонично примирило эгоистические устремления человека с интересами других и превратилось в единый государственно-политический и экономический синдикат с обязательным трудом для каждого гражданина. Исчезли различия между богатыми и бедными, новые условия сдерживают преступные наклонности, леность не допускается, люди отличаются только по своим способностям и заслугам.
      В отличие от современных авторов антиутопий Э. Беллами верил в человека, в его способность и склонность к добру и поэтому вдохновлялся идеалами социализма, многое позаимствовал из книги А. Бебеля «Женщина и социализм». Достаточно избавить людей от лжи и болезней, от эксплуатации и голода, и на земле наступит золотой век. Эта мысль проводилась с художественной убедительностью и поэтому завоевала в Америке немало горячих сторонников. Возникла целая россыпь «клубов Беллами», стремившихся воплотить в жизнь идеалы писателя.
      Однако, как отметил А. Бебель в предисловии к переизданию своей книги «Женщина и социализм», «кто читал наши книги и не лишен способности рассуждать, тот не может не видеть, что Беллами — благожелательный буржуа, который, не зная законов движения общества, стоит на чисто гуманитарной точке зрения; хороший наблюдатель буржуазного общества, он ясно увидел его противоречия и отрицательные стороны и нарисовал картину будущего общественного строя, в которой то и дело проскальзывают все же буржуазные идеи и буржуазное понимание вещей. От утопистов прежних времен он отличается только тем, что его образы одеты в современный костюм и что ему недостает тонкой критики буржуазного общества, которой отличались утописты».
      В рассказе «Остров ясновидцев», опубликованном в 1889 году, Э. Беллами применяет научно-фантастический прием «овладения телепатией» для художественного моделирования идеального общественного устройства. Впрочем, рассказ вполне можно причислить к чистому научно-фантастическому жанру, поскольку всем описываемым событиям и явлениям дано научное объяснение.

ОСТРОВ ЯСНОВИДЦЕВ

      Прошло уже около года с того дня, когда я взошел на борт «Аделаиды», чтобы отплыть из Калькутты в Нью-Йорк. Непогода преследовала нас, и а траверсе острова Новый Амстердам мы решили изменить курс. Три дня спустя ужасный шторм обрушился на наш корабль. Четыре дня мы носились по волнам, ни разу не видя ни солнца, ни луны, ни звезд, и мы не могли определить, где находимся. Приблизительно в полночь четвертых суток при блеске молний мы обнаружили, что «Аделаида» попала в безнадежное положение — ветер нес ее прямо на берег какой-то неизвестной земли. Море вокруг было усеяно рифами и утесами, и просто каким-то чудом наш корабль еще не разбился о них. Внезапно корабль затрещал и почти немедленно развалился на части, столь могуч был натиск стихии. Я решил, что это конец и мне суждено кануть в пучину, но в последнюю минуту, когда я уже терял сознание, волна подхватила меня и швырнула на прибрежный песок. У меня еще хватило сил уползти от волн, но затем я потерял сознание и не помню, что было дальше.
      Когда я очнулся, шторм утих. Солнце, пройдя уже половину своего пути по небу, высушило мою одежду и дало немного силы моим измочаленным и ноющим членам.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30