1418 дней Великой войны - Тайна гибели генерала Лизюкова

Помимо сильного фланкирующего огня, который не давал продвигаться правому флангу 340 сд, наступление дивизии в центре и на левом фланге также натолкнулось на организованное сопротивление противника, который использовал интенсивный огонь автоматического оружия и миномётов, чтобы остановить наступающих на подступах к своему переднему краю. Всё более активной становилась и вражеская артиллерия. Для успешного продвижения вперёд необходимо было уничтожить или подавить многочисленные огневые точки, артиллерийские и миномётные батареи, но сделать это никак не удавалось. Нельзя сказать, что нашей артиллерии и авиации не было на поле боя: и советские и немецкие документы отмечают атаки наших самолётов и огонь артиллерии, но, к сожалению, их действия были малоэффективны.

Из отчёта артчастей Брянского фронта следует, что «руководство артиллерии опергруппой штаба артиллерии фронта осуществлялось с КП начальника арт. 193 сд – центр ударной группировки. В ночь на 21 июля части имели задачу сбить боевое охранение и выйти к переднему краю обороны противника. Эта задача пехотой 340 сд не была выполнена»[54]. (Опять виновата пехота!)

НП многих артчастей из-за особенностей местности находились в 4–6 километрах от переднего края противника, что сильно ограничивало возможность вести прицельный, корректируемый огонь по большинству его огневых точек. Большая часть немецкой обороны вообще не просматривалась с таких удалённых НП, а вовремя продвинуть их вперёд мешало вражеское боевое охранение, остававшееся на своих позициях вплоть до начала операции. И поддерживающим пехоту артчастям пришлось перейти на ненаблюдаемый огонь по площади и «районам сосредоточения резервов противника», однако без возможности воздушной разведки и соответствующей корректировки наличие этих «резервов», в местах, по которым наносились удары, было скорее предположением артиллерийских начальников, чем фактом.

В качестве примера можно привести строки из отчета начальника артиллерии Брянского фронта о действиях опергруппы генерала Чибисова, где написано: «21 июля в 4:30 вся артиллерия произвела 30-минутную обработку переднего края обороны противника, завершённого ГМП и налётом бомбардировочной и штурмовой авиации. Пехота под прикрытием арт. огня прижималась к разрывам. С переносом артогня в глубину медленно продвигалась вперёд… Борьба с артиллерией противника велась по батареям, обнаруженным наблюдением, но ввиду отсутствия средств ПАИР (артиллерийская инструментальная разведка. – И.С.) огонь был малоэффективен. Огонь 152-мм систем использовался главным образом по скоплениям резервов противника»[55].

Совершенно незамеченными штабом 340 сд оказались действия поддерживавшей её 201 тбр, как если бы их и вовсе не было, хотя танкисты целый день вели бой вместе с пехотой. За день боя в медсанбат 340 сд поступило 228 раненых, потери убитыми и пропавшими без вести ещё не были определены[56].

Документов 193 сд за лето 1942 года в архиве практически нет, поэтому не представляется возможным сказать, что именно мешало её полкам выполнить свою задачу. Но, судя по всему, дивизия испытывала те же проблемы, что и другие стрелковые части. Нельзя забывать и о том, что единственным предшествующим фронтовым опытом 193-й сд был катастрофический разгром, случившийся всего неделю назад, когда за два дня боя в составе 5 ТА дивизия потеряла боеспособность и была снята с фронта для сбора личного состава и приведения частей в порядок. Тяжёлые потери и поражение в первом же бою самым пагубным образом повлияли на настроение оставшегося личного состава, мотивация и обученность значительной части которого и до боёв была не на высоте.

Командированный в 193 сд работник политуправления Брянского фронта батальонный комиссар Прокофьев доносил: «В дивизии около 50 % личного состава нерусской национальности… которые плохо понимают русский язык. Приказ НКО № 130 на их языках дивизия не получала, имеет лишь на русском, газет также нет, поэтому воспитательная работа и доведение приказов этим национальностям, как заявил начальник политотдела тов. Овчаренко, организовать очень трудно…

По оврагам и полям в местах боевых действий 193 сд разбросано много винтовок, ручных пулемётов, противогазов, стальных касок и других <предметов снаряжения и вооружения>. Сбор вооружения и противогазов организован плохо, на что мною обращено внимание начальника политотдела дивизии и даны указания немедленно собрать все винтовки, противогазы и стальные каски»[57].

Неудивительно, что вялые действия 193 сд и её слабая боеспособность вызывали раздражение у командования взаимодействующего с ней 1 ТК. За день боя 193 сд потеряла согласно донесениям 201 человека ранеными, количество убитых и пропавших без вести в дивизии не могли сообщить начальству и на следующий день[58].

В отличие от центра опергруппы действовавшие на её левом фланге 167 сд и 118 тбр добились определённого успеха, достигнув реки Большая Верейка и захватив село с таким же названием. Но их продвижение далось очень нелегко. В результате боя 118 тбр потеряла 5 танков сгоревшими (два Т-70, два Т-34 и один КВ) и 5 подбитыми (два Т-34 и два Т-70), 15 человек убитыми и 23 ранеными[59].

Гораздо большие потери понесла 167 сд, полки которой наступали по совершенно открытой местности междуречья. В отличие от недовольных её действиями танкистов, пехота не могла укрыться за бронёй от пуль и осколков и несла тяжёлый урон от обстрелов и бомбёжек. (Шофер 535-й отдельной химроты 167 сд Морозов М.И. вспоминал:

«B первых боях под Бол. Верейкой немецкая авиация нещадно бомбила нас. “Мессершмитты” буквально гонялись за каждой машиной и повозкой, за каждым солдатом. При движении к переднему краю на меня дважды пикировал фашист. Пулеметной очередью я был ранен»[60].)

Налёты фашистской авиации особенно усилились с выходом наших частей к реке в Малой Верейке. Вражеские самолёты наносили бомбо-штурмовые удары по подходящим сюда войскам и технике, срывали продвижение пехоты и не давали возможности сапёрам наводить переправы. С выходом стрелковых частей на южный берег реки заметно возросло и сопротивление пехоты противника, до того быстро откатывавшейся с занимаемых утром позиций. Потери наших войск были тяжёлыми.

Начальник политотдела 167 сд батальонный комиссар Кифман доносил о первом дне наступления: «По предварительным данным с нашей стороны убито и ранено более 500 человек. Только по 520 полку в бою с немецкими фашистами убитые и раненые составляют 211 человек. Из них ранен командир полка майор Дубов Сергей Никифорович… имеется большое количество потерь политсостава, что объясняется незнанием своего места в бою. Заградотряд задержал 2 красноармейца, которые пытались дезертировать. Красноармейца 520 полка Р. б/п, 1919 г.р., и красноармейца 465 полка С., б/п (фамилии сокращены мной до начальных букв. – И.С.). Оба они в частях расстреляны. Направляю документы и письма, найденные у убитых и захваченных в плен немецких солдат. Приложение: писем 22, фотокарточек 10, книжек 1, личный воинский документ, газет 1»[61].

Врач 615 сп 167 сд И.Ю. Цвердлина вспоминала:

«…B первом бою наша санрота расположилась в поле на косогоре южнее Суриковых Выселок. На носилках и просто на земле лежали и сидели раненые. Врач Кожина Нина Александровна, фельдшеры Николай Днепро и Дернов вместе со мной оказывали первую, самую необходимую медицинскую помощь. Одних раненых приносили санитары-носильщики или товарищи, другие приходили сами, причем сами шли такие, какие в мирное время не смогли бы подняться с постели: с переломами костей ног, с тяжелыми травмами головы и брюшной полости. Нам помогал старший врач полка Матвеев Вячеслав Сергеевич. Эвакуацией раненых занимался командир санроты Розенштейн Александр Михайлович. Помню, привезли молодого солдата, почти мальчика. У него была оторвана одна нога и раздроблены кости другой. Он много потерял крови. До сих пор в ушах звучит его мольба: “Спасите меня, я жить хочу”. Мы оказали ему необходимую помощь, но он все же умер»[62].

По плану наступления стрелковые дивизии должны были по достижении рубежа реки быстро навести переправы для танков, но, как оказалось в реальности, это было гораздо легче написать, чем сделать. Конечно, дивизионные сапёрные подразделения располагали силами и средствами, чтобы навести нужное количество переправ в срок, и теоретически могли обеспечить проход танков вовремя, если бы работы шли без помех!

Но смелый штабной расчёт явно исходил из предположения о том, что под ударами нашей пехоты враг будет выбит с рубежа реки и не сможет помешать сапёрам в наведении переправ, а фронтовая авиация надёжно прикроет район переправ от ударов вражеских бомбардировщиков. В действительности же ни того, ни другого не случилось. Более того, на центральном участке наступления, где 340 и 193 сд вообще не смогли выйти к реке, немецкие войска получили возможность с занятых ими высот вести прицельный огонь по району переправ с фланга. В результате вышедшие к реке части 167 сд лишились спасительного мёртвого пространства, где они могли бы частично укрыться при обстреле с южного берега, и оказались под перекрёстным огнём с обоих берегов Большой Верейки.

Провалились и расчёты на прикрытие района операции истребителями, появлявшимися здесь лишь эпизодически, в результате чего вскоре в небе над полем боя стала всё чаще появляться вражеская авиация. Под её ударами раз за разом срывалось наступление наших стрелковых частей, прекращали атаку танки, а сапёры не столько строили переправы, сколько спасались от бомбёжек и обстрелов в щелях и воронках у реки, а то и прямо в воде под обрывистым берегом. В таких условиях и проходило наведение переправ через Большую Верейку 21 июля 1942 года.

С продвижением наших войск через оставленные немецкие позиции, и особенно с выходом их к реке, всё более явной стала и другая угроза для наступающих – мины. Перед отходом немцы успели заминировать дороги, объезды, наиболее вероятные пути выдвижения к реке, но особенно густо – сами места возможных переправ. Причём в освобождённой Большой Верейке наши бойцы зачастую встречались с оставленными врагом минами-ловушками, растяжками и тому подобными «сюрпризами», косвенно говорящими о спланированности немецкого отхода и его инженерном обеспечении.

Комиссар 27 тбр доносил: «При занятии нашими частями деревни Большая Верейка всё село было заминировано. Обнаружено следующее минирование:

1. На крыльце у двери лежал человек без ног, но жив. Бойцы подошли взять человека, но при его взятии произошёл взрыв мины, человек был заминирован.

2. В одном доме остался ящик с бумагами, оставленный немцами. Только попытался один командир вскрыть (не из нашей части, не знаю) ящик, как произошёл взрыв – командир убит.

3. В траве лежал новый стальной трос. Красноармеец, комсомолец 436 тб 27 тбр тов. Нестеренко взялся за трос, раздался взрыв, и красноармейцу выжгло глаза, и целый ряд других случаев.

Ведётся разъяснительная работа среди бойцов и командиров, чтобы осторожно подходили в таких случаях ко всем вещам, оставленным противником. Ведётся разминирование дорог и домов. Командир роты малых танков ст. лейтенант тов. Данилов сам обнаружил и вскрыл 25 мин»[63].

27 тбр потеряла в результате подрыва на минах танк КВ и Т-34. 2 танка Т-60 и 1 Т-34 были подбиты[64].

Особенно много вреда причинили немецкие мины на переправах. При попытке перейти через реку в 26 тбр подорвались на минах 4 танка, после чего танкисты вынуждены были остановиться и вместе с сапёрами искать и обезвреживать мины[65]. Вскоре выяснилось, что при отходе немцы заминировали не только подъезды к переправам, но и берега реки, поставив мины прямо у уреза воды. Схожее положение наблюдалось и на участке действий 1 ТК, бригады которого, воспользовавшись продвижением 167 сд и 118 тбр, вышли к реке в Лебяжье. При попытке переправы 1 гв. тбр на минах подорвались 8 танков, и переправа была остановлена до разминирования проходов[66].

Таким образом, частые длительные бомбёжки вражеской авиации, постоянные артиллерийско-миномётные обстрелы и минирование противником подступов к реке привели к тому, что переправа танков на южный берег Большой Верейки сильно задержалась. Сказалась и необстрелянность многих стрелковых частей, которые впервые оказались под мощным огневым воздействием противника и вместо броска вперёд (как того хотели недовольные танковые командиры, управлявшие ходом боя со своих удалённых НП, а то и с КП в надёжных блиндажах) робели, прижимались к земле, а порой и разбегались по полям от свирепой бомбёжки (утверждение Катукова[67]). Не обошлось и без ошибок комсостава, значительная часть которого не имела достаточной теоретической подготовки и боевого опыта и сразу оказалась в такой сложной обстановке.

Зная всё это, стоит ли удивляться, что в тот день танковые части так долго переправлялись через реки? Скорее, стоит подчеркнуть, что, несмотря на упорное сопротивление врага, они всё-таки сумели переправиться, и склонить голову перед жертвами и мужеством тех наших бойцов, командиров и политработников, которые обеспечили эту тяжелейшую переправу.

К вечеру 21 июля подразделения двух полков 167 сд смогли не только перейти через речку в Малой Верейке, но и выбить немецкую пехоту с рубежа прилегающих к деревне береговых высот, откуда противник держал район переправы под прицельным ружейно-пулемётным огнём. Теперь, укрытые с юга от огня артиллерии и стрелкового оружия мёртвым пространством, сапёры и танкисты могли завершить наведение гатей и укрепление бродов, чтобы танки без помех перешли на южный берег. Несомненно ободрённая их присутствием, пехота 167 сд продвинулась к северным подступам выс. 188, 5 и стала окапываться. Здесь же поздно вечером сосредоточился и один стрелковый батальон 2 мсбр.

Переправа 26 и 148 тбр 2 ТК закончилась только через 6 с лишним часов после выхода их к реке. Около 10 часов вечера бригады собрались на южной окраине Малой Верейки. Всего в двух бригадах 2 ТК на правом берегу реки оказалось 16 КВ, 35 Т-34 и около 25 лёгких Т-60[68]. Здесь же находились и боеспособные танки 118 тбр, в которой к концу дня осталось 7 КВ, 9 Т-34 и 12 Т-70. Остальные машины требовали ремонта[69]. Таким образом, общая численность вышедшей к Малой Верейке танковой группировки 2 ТК и 118 тбр составила более 100 танков (23 КВ, 44 Т-34, 12 Т-70 и около 25 Т-60).

27 тбр сосредоточилась в Большой Верейке. Потери танковых подразделений в личном составе, несмотря на бомбёжки и обстрелы, были минимальны. Из политдонесений бригад следует, что 26 тбр потеряла 1 человека убитым и 3 ранеными[70], 27 тбр также потеряла 1 убитым и 5 ранеными[71].

При этом комиссар бригады отмечал, что «жертвы имеются только благодаря пренебрежительному отношению отдельных бойцов и командиров к необходимости уходить в щели при появлении вражеских самолётов. Дано указание военкомам вести разъяснение всему личному составу, что укрытие в щелях производит при появлении вражеских самолётов не трусость, а сохраняет личный состав от бесцельных жертв»[72].

Судя по всему, такими же малыми были и потери 148 тбр. Потери 2 мсбр за 21 июля составили 6 человек убитыми и 30 ранеными[73].

В политдонесении комиссара бригады сохранились некоторые эпизоды боя за Большую Верейку: «Бойцы и командиры мужественно дрались с гитлеровцами и продвинулись вперёд. Вечером полностью овладели селом Большая Верейка.[…] Среди убитых политрук 3 роты 448 мсб. младший политрук Гришаев, командир роты вышел из строя. Командование роты берёт в свои руки политрук тов. Скулкин и уверенно ведёт бойцов на врага, личным примером показывает, как нужно уничтожать фашистских зверей. Фашисты полностью угнали из села Большая Верейка мирное население к себе в тыл. Противник минировал дороги и всю реку. Наш сапёрный взвод успешно разминировал дороги и реку и дал возможность нашим танкам без задержки продвигаться вперёд. Санмедвзвод бригады принял и отправил в госпиталь 80 раненых бойцов и командиров»[74].

Гораздо большими были потери в 104 осбр и 167 сд, пехота которых весь день находилась под обстрелом и бомбёжками на совершенно открытой местности.

Потери 104 осбр за 21 июля составили 394 человека, из них 43 убитыми[75]. Согласно книге учёта безвозвратных потерь, 167 сд только убитыми потеряла в тот день 177 человек. Данных по раненым и пропавшим без вести военнослужащим этой дивизии в моём распоряжении нет. Тем не менее, исходя из характерного для того периода статистического соотношения между убитыми и ранеными, можно предположить, что суммарные потери 167 сд составили в тот день не менее 700 человек, а всего по этим двум частям – около 1100. Начальник санитарной службы дивизии А.Е. Рапопорт вспоминал, что в первый день боёв через медсанбат дивизии прошло около 2 тысяч человек (хотя, скорее всего, не все эти раненые были из состава 167 сд)[76].

Тем не менее эти части оставались боеспособными и могли продолжать наступление.

К исходу 21 июля подразделения 167 сд, 118 тбр и 2 ТК единственные из всей опергруппы Брянского фронта смогли преодолеть рубеж реки Большая Верейка, образовать на южном берегу реки небольшой плацдарм и переправить туда танки. В центре наступления опергруппы 1-й ТК и 193 сд заняли Лебяжье, но танковые бригады не смогли переправиться через реку главными силами. Строительство переправ и разминирование подходов к реке продолжалось всю ночь. В результате боёв части 1 ТК потеряли 3 танка КВ, 12 Т-34 и 2 Т-60. При бомбёжке получил тяжёлое ранение и вышел из строя командир 49 тбр полковник Черниенко[77].

Правее части 340 и 284 сд весь день вели бои вблизи своих исходных позиций и кроме левофланговых подразделений 340 сд продвижения практически не имели. На крайнем левом фланге опергруппы 104 осбр частью сил вела бои за Большую Верейку и вышла на рубеж реки у Чуриково. Остальные её подразделения оставались на прежних позициях и вели перестрелку с боевым охранением противника. Левее 104 осбр за Доном начиналась уже полоса Воронежского фронта, где оборонялась 159 сд 60-й армии.

(Стоит отметить, что разведчики 159 сд регулярно вели разведку на западном берегу реки на глубину до 15 километров, а наблюдая с восточного берега Дона за флангом и тылом противостоящих 104 осбр частей противника, могли дать соседу много полезной информации о состоянии обороны и огневых точках врага в Придонье. Но, увы, разделённые не столько рекой, сколько разным подчинением, соединения двух фронтов никак не взаимодействовали, и сведения разведки 159 сд не доходили до соседних частей Брянского фронта. Не было заметно взаимопомощи и в действиях 104 осбр, командование которой запретило другим частям вести разведку в своей полосе и лишило 159 сд Воронежского фронта возможности знать оперативную обстановку на участке своей обороны[78].)

Командующий опергруппой генерал Чибисов к концу первого дня операции имел все основания для недовольства. Войска опергруппы должны были прорвать немецкую оборону и продвинуться далеко за рубеж реки Большой Верейки, но смогли лишь выйти к ней, да и то только на левом фланге. Более того, удачно начавшееся утром наступление на участке действий 2 ТК вскоре застопорилось, а танковые части завязли на переправах, упустив возможность преследовать бегущего противника! В результате враг получил передышку и мог за ночь перегруппировать свои силы и закрепиться на новом рубеже. В глазах Чибисова эта задержка 2 ТК была следствием нерешительности танковых командиров, которые не проявили нужную в таких случаях волю и власть, чтобы заставить подчинённых выполнить поставленную задачу. И первым среди этих командиров должен был быть сам командующий 2 ТК генерал Лизюков.

Очевидно, испытывая всё возрастающую досаду и нетерпение, Чибисов (через голову Лизюкова и совершенно игнорируя его штаб) напрямую отправил радиограмму командиру 148 тбр подполковнику Михайлину с требованием ускорить продвижение бригады вперёд[79]. Такое открытое игнорирование не могло не уязвить самолюбия Лизюкова. Ведь именно к нему как к непосредственному начальнику Михайлина и должен был бы сначала обращаться Чибисов. Но что мог сделать Лизюков? Во время боя указывать Чибисову на прописные истины уставной субординации? Увы, ему не оставалось ничего большего, кроме как проглотить обидное (к тому же проявленное при подчиненных!) пренебрежение командующего и продолжать выполнять поставленную задачу.

Первый день операции подходил к концу. Время летело неумолимо, наступали сумерки, приближалась ночь. Обнадёживающее начало, когда, казалось, корпус вскоре вырвется на оперативный простор, увы, оказалось обманчивым. Прорыва не получалось, и наступление не привело к успеху, который так нужен был Лизюкову именно сейчас, в его пошатнувшемся после неудачи 5 ТА положении. Ему, бывшему командарму, на которого, похоже, уже махнули рукой иные раздражённые начальники, надо было во что бы то ни стало доказать, что он способен командовать войсками и добиваться побед, что прошлая неудача была лишь досадным эпизодом в его безупречной до того фронтовой биографии. Ещё одного провала он допустить просто не мог…

Понимая, что день уже заканчивается, а поставленная задача так и остаётся не выполненной, Лизюков мучительно искал выхода из создавшегося положения. Конечно, не один только 2-й ТК не выполнил приказа. В сущности, все его соседи действовали не лучше, но Лизюкову от этого было явно не легче. Не в его положении было ссылаться на то, что другие части также не выполнили своих задач: не построили переправ, не прорвали обороны противника, не вышли на запланированные для них рубежи. Он имел все основания считать, что в глазах его «нового» старого начальника всё это вряд ли будет оправданием невыполнения задачи им, Лизюковым. Об этом красноречиво говорил опыт их прежнего общения.

Не вызывает сомнений, что вечер 21 июля и принятые тогда решения во многом определили судьбу командира 2 ТК. Но зная, как развивались события дальше, стоит задуматься над вопросом, на который нет ответа в документах и на который, увы, уже некому однозначно ответить.

В самом деле, что стояло за принятыми в тот вечер решениями? Почему командир 2 ТК посчитал, что надо действовать так, а не иначе? Чтобы понять это, нам не обойтись без детального анализа сложившейся к вечеру 21 июля 1942 года обстановки.

Задача дня, которую можно видеть на карте штаба 2 ТК, вечером 21 июля могла показаться комбригам просто невыполнимой. До Медвежьего – цели наступления корпуса в первый день операции – оставалось почти 20 километров – в 4 раза больше, чем смогли пройти бригады за весь день! И пройти их надо было не маршем в собственном тылу, а по территории, занятой противником! К тому же после целого дня боёв надо было дозаправить танки горючим, пополнить их боекомплект (всё это предстояло ещё подвезти!) и дать хоть какой-то отдых экипажам. Для этого надо было останавливаться на ночь, подтягивать тылы и готовить бригады к продолжению наступления.

Но с другой стороны, карта ясно говорила о том, что на всём, хотя и длинном, пути до цели уже не было ни одной речки, ни одного ручья, ни даже глубокого оврага, которые вынудили бы опять искать или наводить переправу для танков. Последняя водная преграда на пути к цели была уже преодолена: топкая Большая Верейка, на форсирование которой ушло так много драгоценного времени и которую многие танкисты поминали недобрыми словами ещё с операции 5 ТА, наконец-то осталась позади. Впереди, до самого Медвежьего, лежали лишь огромные поля и безлесные высоты.

Вечером, «наработавшись» за день, наконец-то ушла с поля боя немецкая авиация, а с наступлением темноты слепли и вражеские артиллерийские батареи. Но было совершенно ясно и то, что отброшенная от реки немецкая пехота не будет сидеть сложа руки и обязательно использует ночь, чтобы закрепиться на новом рубеже. Тогда вместо рывка на юг корпусу опять придётся утром прорывать оборону противника в тяжёлом бою против подтянутых к месту прорыва вражеских средств ПТО…

Все эти обстоятельства не могли не учитываться командиром 2 ТК в тот июльский вечер, и, скорее всего, именно они были в основе его рискованного, но ещё дающего шанс на успех решения. Обсудив своё предложение с комиссаром Ассоровым, Лизюков решил действовать[80]. В этот поздний час, когда в последнем усилии он ещё мог попытаться добиться выполнения поставленной задачи, командир 2 ТК принял решение не останавливаться на достигнутом рубеже, а продолжать наступление.

Не откладывая до утра. Ночью. Немедленно.

Глава 3. Положение противника. 21 июля 1942 года

К началу операции опергруппы Брянского фронта оборону в полосе намеченного наступления держали две немецкие пехотные дивизии: 340 и 387. Обе они были сформированы весной 1942 года и переброшены на Восточный фронт в группу армий «Юг». 340 пд формировалась во Франции, 387 пд – в Германии, но в июле 1942 они вместе оказались в придонских степях и после короткого периода интенсивных боёв встали бок о бок в оборону в составе 7 АК. 340 пд командовал генерал Бутце, 387 пд – генерал Яр[81].

Несмотря на понесённые ранее потери, боеспособность обеих дивизий была достаточно высока, и командование корпуса назначило им значительные участки обороны: 340 пд занимала около 20 километров фронта, 387 пд – 24[82].

В период затишья дивизии совершенствовали свои позиции и буквально зарывались в землю, поскольку, не имея достаточно сил, чтобы занимать отведённые им полосы в плотных боевых порядках, рассчитывали удержать фронт с помощью продуманной системы обороны. В каждой дивизии все пехотные полки были растянуты по фронту в первом эшелоне и практически не имели резервов. Дивизионные резервы были весьма скудными и в лучшем случае состояли из одного пехотного батальона и разных мелких подразделений. Каждая дивизия имела артиллерийский полк, в составе которого была тяжёлая артиллерия (105—150-мм орудия) на конной тяге. В основе противотанковой обороны дивизий были штатные противотанковые дивизионы, на вооружении которых состояли 37, 50 и 75-мм немецкие орудия, а также трофейные французские 75-мм и советские 76,2-мм пушки[83].

Несколько дней передышки после завершения боёв с 5 ТА позволили дивизионным службам снабжения пополнить войска боеприпасами и продовольствием, а также вывезти в тыловые госпитали скопившихся после боёв раненых, подготовив полковые медпункты к ожидавшемуся вскоре новому потоку пациентов.

После завершения контрудара 9-й и 11-й немецких танковых дивизий части 340 и 387 пд заняли выгодные позиции на господствующих высотах и, пользуясь отходом частей 5 ТА на север, выдвинули далеко вперёд своё боевое охранение. Стычки наших разведгрупп с немецким боевым охранением мешали разведчикам продвинуться на юг и добыть необходимые данные о главном рубеже вражеской обороны. Из сведений, полученных при наблюдении за противником (в том числе и с восточного берега Дона), было известно, что немецкая пехота окапывается на высотах напротив Горожанки, вдоль длинного оврага северо-западнее, у отм. 191,3 и 187,4, севернее Большой Верейки и далее к западу по господствующим высотам, минируя подступы к своему переднему краю[84].

Лизюков оценивал силы врага в районе Большой Верейки в два пехотных полка, усиленных закопанными в землю танками[85]. На самом деле оборону в районе Большой Верейки держали два немецких батальона, танков же у противника здесь вообще не было[86]. (За них наблюдатели, возможно, принимали оставшиеся на полях после боёв 5 ТА подбитые и сгоревшие машины.)

К рассвету 21 июля боевое охранение немецких дивизий было оттянуто назад и заняло позиции вблизи переднего края обороны. На участке наступления 2-го ТК наиболее важными опорными пунктами немецкое командование считало высоты 191,3 и 187,4, обладание которыми давало возможность хорошего обзора прилегающей местности.

Вскоре после 3 часов утра (хронология в немецких документах соответствовала берлинскому времени) из передового батальона 541 пп в полк, а оттуда – в штаб дивизии донесли, что к северо-востоку от Большой Верейки русские атаковали передовые позиции подразделений батальона силами до 2–3 рот при поддержке танков[87]. Это было первое сообщение о начале наступления опергруппы Брянского фронта, отражённое в немецких документах. Сообщение о начале наступления поступило и из подразделений, оборонявшихся северо-западнее Большой Верейки, но вскоре штаб дивизии оказался в неведении о происходящих там событиях из-за обрыва кабеля связи[88].

В то же самое время донесения о начале боёв поступили и из 340 пд. Штаб 7 АК отмечал очень высокую активность советской авиации на всём участке корпуса, а также то, что «противник проводит атаки при поддержке артиллерии, мощь которой существенно возросла в сравнении с предыдущими днями»[89].

К 7 часам утра наступавшим 167 сд и 118 тбр удалось прорвать передний край обороны противника. В журнале боевых действий 7 АК было отмечено: «На участке 387-й пехотной дивизии после 10-минутной артподготовки из всех видов оружия противник атаковал участок 2-го батальона 542-го пехотного полка северо-западнее Большой Верейки силами до 2-х полков при поддержке крупных сил танков. В 7:00 им удался прорыв на позиции. Примыкающий справа батальон 541-го пехотного полка после того, как у соседа слева прорвался противник, начал выход из боя в сторону Большой Верейки»[90].