Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Меч и Магия - Королевский убийца (Сага о Видящих - 2)

ModernLib.Net / Фэнтези / Хобб Робин / Королевский убийца (Сага о Видящих - 2) - Чтение (Ознакомительный отрывок) (стр. 2)
Автор: Хобб Робин
Жанр: Фэнтези
Серия: Меч и Магия

 

 


      Но, если я выиграл схватку с Регалом, неужели я не смогу также завоевать и Молли? Что стояло между нею и мной? Джед? Но Баррич слышал, что она покинула Баккип, а не вышла там замуж. Ушла, оставшись без копейки, чтобы жить со своими родственниками. Позор Джеду, если он позволил ей сделать это. Я стал бы ее искать, я нашел бы ее и покорил. Молли, с ее развевающимися волосами, Молли, в ярких красных юбках и плаще, смелая, как красногрудая сорока, и глаза такие же яркие. От воспоминания о ней я задрожал. Я улыбнулся про себя, а потом почувствовал, как мои губы искривились и легкая дрожь превратилась в содрогание. Мое тело выгнулось, затылок резко ударился о кровать. Я невольно вскрикнул - невразумительный булькающий звук. В мгновение ока Джонки оказалась рядом со мной и позвала Баррича, и уже они оба держали меня за руки и ноги. Баррич всем телом навалился на меня, пытаясь остановить судороги. И тут я потерял сознание.
      Я выбирался из темноты на свет, словно поднимаясь после глубокого погружения в теплую воду. Глубина перьевой перины баюкала меня, одеяла были мягкими, я чувствовал себя в безопасности. Несколько мгновений все было тихо. Я лежал неподвижно, чувствуя себя почти хорошо.
      - Фитц? - Баррич наклонился надо мной.
      Мир вернулся. Я узнал себя - искромсанное жалкое существо, марионетка с перепутанными нитками, лошадь с разорванным сухожилием. Я никогда не стану прежним; для меня нет места в этом мире, в котором я некогда обитал. Баррич сказал, что жалость - плохая замена любви. Я не хотел жалости ни от кого из них.
      - Баррич.
      Он наклонился ниже.
      - Все было не так уж плохо, - солгал он. - Теперь тебе надо отдохнуть. Завтра...
      - Завтра ты поедешь в Баккип.
      Он нахмурился:
      - Давай не будем спешить. Дай себе несколько дней, чтобы оправиться, и тогда мы...
      - Нет. - Я с трудом заставил себя сесть на постели. - Я принял решение. Завтра ты поедешь назад в Баккип. Там есть люди и животные, которые ждут тебя. Ты нужен. Это твой дом и твой мир. Но не мой. Уже нет.
      Он долго молчал.
      - И что ты будешь делать?
      Я покачал головой:
      - Это уже не твоя забота. И ничья. Только моя.
      - Девушка?
      Я еще сильнее потряс головой:
      - Она уже ухаживала за одним инвалидом и провела всю свою юность за этим занятием только для того, чтобы обнаружить, что он оставил ее в долгах. Могу ли я вернуться таким и искать ее? Могу ли я просить ее любви, чтобы стать ей такой же обузой, какой был ее отец? Нет. Одной или замужем за другим, ей будет лучше без меня.
      Мы оба долго молчали. В углу комнаты Джонки деловито готовила очередной травяной настой, который ничем не сможет помочь мне. Баррич нависал надо мной темной грозовой тучей. Я знал, как сильно ему хочется тряхнуть меня за плечи и выбить из меня это упрямство. Но он не сделал этого. Баррич не бил калек.
      - Так, - сказал он наконец, - значит, остается только твой король. Или ты забыл, что поклялся быть слугой короля?
      - Нет, не забыл, - ответил я тихо, - и если бы верил, что я все еще слуга, то вернулся бы. Но я не слуга, Баррич. Я обуза. Я стал бесполезной пешкой, которую к тому же надо защищать. Заложник для захвата, бессильный защититься самостоятельно от кого бы то ни было. Нет. Последнее, что я могу сделать как слуга короля, это выйти из игры до того, как кто-нибудь другой воспользуется моей немощью, чтобы причинить вред моему королю.
      Баррич отвернулся. Его силуэт едва различался в сумерках комнаты, лица его нельзя было разглядеть в слабом свете огня.
      - Завтра мы поговорим... - начал он.
      - Только чтобы попрощаться. Я это твердо решил, Баррич. - Я коснулся рукой серьги в моем ухе.
      - Если ты остаешься, значит, и я не могу уехать, - в его низком голосе была ярость.
      - Нет, не так. Когда-то мой отец захотел, чтобы ты остался и вырастил для него бастарда. Теперь я говорю тебе, чтобы ты уходил и служил королю, который все еще нуждается в тебе.
      - Фитц Чивэл, я не...
      - Пожалуйста. - Я не знаю, что Баррич услышал в моем голосе, только он внезапно замер. - Я так устал. Так ужасно устал. Я уверен, что не смогу дожить до того, что, как все считают, я должен сделать. Я просто не доживу, - мой голос дрожал, как у старика, - не имеет значения, что мне следовало бы сделать. Не имеют значения мои клятвы. Во мне не осталось сил, чтобы сдержать слово. Может быть, это неправильно, но так уж оно есть. Чужие планы. Чужие цели. Никогда они не были моими. Я пытался, но... - Комната закачалась вокруг меня, как будто говорил кто-то другой, и я был потрясен его словами. Но я не мог отрицать их правдивость. - Теперь мне нужно остаться одному. Чтобы отдохнуть, - просто сказал я.
      Они оба только смотрели на меня. Ни один из них не заговорил. Они медленно вышли из комнаты, словно надеясь, что я передумаю и позову их назад. Я этого не сделал.
      Но, после того как они вышли и я остался один, я позволил себе выдохнуть. У меня кружилась голова от тяжести принятого решения. Я не вернусь в Баккип. Но что мне делать, я не знал. Я смахнул кусочки моей разбитой жизни с игрового стола. Теперь нужно попытаться их как-то склеить, чтобы начать новую жизнь. Я начал осознавать, что у меня не осталось сомнений. Сожаление смешивалось с облегчением, но сомнений не было. Каким-то образом я понял, что должен положить начало жизни, в которой никто не вспомнит, кем я был когда-то. Жизни, не подчиненной ничьей воле, даже воле моего короля. Это было решено. Я снова лег в постель, и в первый раз за многие недели полностью расслабился. Прощайте, подумал я устало. Я хотел бы пожелать им всем счастливого пути, в последний раз предстать перед своим королем и увидеть его короткий одобрительный кивок, подтверждающий, что я поступил правильно. Может быть, я смог бы объяснить ему, почему не захотел вернуться. Этого не будет. Теперь все кончено.
      - Прости меня, мой король, - пробормотал я. Я смотрел в танцующее пламя, пока его вид не успокоил меня.
      1
      СИЛБЕЙ
      Быть наследным принцем или принцессой - значит балансировать на канате, натянутом между ответственностью и властью. Говорят, что таким образом будущие венценосцы удовлетворяют свою жажду власти и одновременно учатся пользоваться ею. Старший сын в королевской семье занимает это положение со своего шестнадцатого дня рождения. С этого дня будущий король несет полную ответственность за управление Шестью Герцогствами. Обычно он принимает на себя те обязанности, которые менее всего занимают царствующего монарха, - а таковые сильно варьируются в зависимости от ситуации в стране. При короле Шрюде принц Чивэл первым стал наследником престола. Король передал ему все дела, относящиеся к внешним границам: военные действия, торговлю и дипломатию и как следствие - неудобства от длительных путешествий и походной жизни в военных лагерях. Когда Чивэл отрекся от престола, наследником стал принц Верити, который унаследовал все тяготы неопределенности войны с островитянами и разногласий между Внутренними и Внешними Герцогствами, вызванные этой войной. С каждый днем выполнять эти обязанности становилось все труднее, и в любой момент решение принца Верити могло быть отменено королем. Часто ему приходилось разбираться с ситуацией, возникшей не по его вине, и орудие в его руки вкладывал король.
      Еще менее прочной была позиция будущей королевы Кетриккен. Горское происхождение сделало ее чужой при дворе Шести Герцогств. В мирные времена ее бы, вероятно, принимали с большей терпимостью, но двор в Баккипе кипел страстями вместе со всеобщими волнениями в Шести Герцогствах. Красные корабли с Внешних островов опустошали наши берега - чего не происходило уже много лет, - уничтожая гораздо больше, чем забирали с собой. Постоянная угроза набегов и продолжающиеся пытки, которым подвергали людей "перекованные", потрясли основы Шести Герцогств. Доверие к монархии было утрачено, и Кетриккен оказалась в незавидном положении иностранки и жены нелюбимого наследника.
      Внутренние Герцогства начали возмущаться налогами, собираемыми для защиты берегов, которые не имели к ним никакого отношения, и двор Баккипа тоже раскололся на два враждебных лагеря. Прибрежные Герцогства требовали военных кораблей, солдат и эффективных действий в борьбе с пиратами, которые всегда наносили удар там, где их меньше всего ожидали. Выросший на материке, принц Регал надеялся собрать недовольных под свое крыло и улещивал Внутренние Герцогства подарками и социальными льготами. Наследник Верити, убедившись, что Скилла уже недостаточно, чтобы удержать пиратов, занялся постройкой боевых кораблей для защиты Прибрежных Герцогств и уделял мало внимания своей королеве. И надо всем этим скорчился, как огромный паук, король Шрюд, пытаясь удержать власть, разделенную между ним и его сыновьями, и сохранить все в равновесии, не дав Шести Герцогствам распасться.
      Я проснулся оттого, что кто-то прикоснулся к моему лбу. Раздраженно заворчав, я мотнул головой. Одеяла были скомканы; я с трудом высвободился и сел, чтобы посмотреть, кто посмел побеспокоить меня. Шут короля Шрюда беспокойно ерзал на стуле рядом со мной. Я дико уставился на него, и он отпрянул от моего взгляда. Беспокойство охватило меня.
      Шут должен был быть в Баккипе, рядом с королем, за много миль и дней пути отсюда. Я никогда не слышал, чтобы он оставлял свое место подле короля больше чем на несколько часов ночного отдыха. Его появление здесь не предвещало ничего хорошего. Шут был моим другом - насколько он вообще мог быть чьим-нибудь другом при его странности. Но он всегда приходил ко мне по какой-нибудь причине, и эта причина редко бывала приятной или обыденной.
      Он выглядел усталым как никогда прежде. На нем был незнакомый шутовской наряд из зеленых и красных кусочков ткани, а в руках он держал шутовской же скипетр с крысиной головой. Яркая одежда сильно контрастировала с его бесцветной кожей. Из-за нее он казался полупрозрачной свечкой, оплетенной остролистом. Его одежда выглядела более настоящей, чем он сам. Его тонкие светлые волосы струились из-под колпака, как волосы утопленника в море, а танцующие языки пламени очага отражались в его глазах. Я потер мои слипающиеся глаза и откинул волосы со лба. Они были влажными; во сне я вспотел.
      - Привет, - с трудом произнес я, - не ожидал увидеть тебя здесь. - Во рту у меня пересохло, язык, казалось, распух. Я болен, вспомнил я. Все было как в тумане.
      - А где еще? - он скорбно посмотрел на меня. - Чем больше вы спите, тем менее отдохнувшим выглядите. Ложитесь, мой лорд, позвольте мне устроить вас поудобнее. - Он хлопотливо начал взбивать мои подушки, но я жестом остановил его. Что-то тут было не так. Шут никогда не разговаривал со мной столь почтительно. Друзьями мы были, но его слова, обращенные ко мне, всегда были обманчивыми, как кислое недозрелое яблоко. Если эта внезапная доброта была проявлением жалости, мне она не нужна.
      Я посмотрел вниз, на свою расшитую ночную рубашку, на богатое покрывало. Что-то показалось мне странным. Я был слишком усталым и ослабевшим, чтобы думать об этом.
      - Что ты здесь делаешь? - спросил я его.
      Он тяжело вздохнул:
      - Я ухаживаю за вами. Наблюдаю за вами, когда вы спите. Я знаю, вы считаете, что это глупо, но я ведь и есть дурак. Так что я должен быть глупым. И все-таки вы задаете мне один и тот же вопрос каждый раз, когда просыпаетесь. Позвольте тогда предложить кое-что поумнее. Я умоляю вас, мой лорд, позвольте мне послать за другим целителем.
      Я откинулся на подушки. Они были влажными от пота. Я знал, что могу попросить шута сменить их, и он бы это сделал, но в любом случае я вспотею снова. Это бесполезно. Я вцепился в свое одеяло узловатыми пальцами и прямо спросил его:
      - Почему ты пришел сюда?
      Он взял мою руку в свою и погладил ее:
      - Мой лорд, я не доверяю вашей внезапной слабости. По-видимому, лекарства этого целителя совершенно не помогают вам. Я боюсь, что он знает гораздо меньше, чем думают люди.
      - Баррич? - спросил я недоверчиво.
      - Баррич? Если бы он был здесь, мой лорд! Может быть, он и простой конюший, но я уверяю вас, что он гораздо больше целитель, чем этот Волзед, который перекармливает вас лекарствами и вгоняет в пот.
      - Волзед? Баррича тут нет?
      Лицо шута помрачнело:
      - Нет, мой король. Он в горах, вы же прекрасно знаете.
      - Твой король, - сказал я и попытался засмеяться: - Какая насмешка!
      - Что вы, мой лорд, - сказал он мягко, - что вы!
      Его нежность смутила меня. Это был не тот шут, которого я знал, полный насмешек и загадок, хитрых уколов, каламбуров, искусных оскорблений. Я внезапно почувствовал себя растянутым, как старая веревка, и таким же потрепанным. Тем не менее я попытался сложить два и два.
      - Значит, я в Баккипе?
      Он медленно кивнул.
      - Конечно, - огорченно сжал губы он.
      Я молчал, пытаясь измерить всю глубину предательства. Каким-то образом меня вернули в Баккип. Против моей воли. И даже не посчитали нужным, чтобы Баррич сопровождал меня.
      - Позвольте мне дать вам немного еды, - взмолился шут, - вы всегда чувствуете себя лучше после того, как поедите. - Он встал. - Я принес ее наверх много часов назад. Держал ее у очага, чтобы не остыла.
      Я устало проводил его взглядом. У большого очага он нагнулся, чтобы взять закрытую кастрюлю. Поднял крышку, и я ощутил запах жирной тушеной говядины. Он начал накладывать мясо в тарелку. Прошли многие месяцы с тех пор, как я в последний раз пробовал говядину. В горах ели только оленину, баранину и козлятину. Я устало оглядывал комнату. Тяжелые гобелены, массивные деревянные кресла. Тяжелые камни очага, богатая драпировка кровати. Я знал это место. Это была королевская спальня в Баккипе. Почему я здесь, в королевской постели? Я попытался спросить шута, но кто-то другой заговорил моими губами:
      - Я слишком много знаю, шут. Я больше не могу удерживать в себе это знание. Иногда это похоже на то, что кто-то другой контролирует мою волю и заставляет меня думать о том, чего я предпочел бы не касаться. Мои стены пробиты. Все это поднимается во мне, подобно приливу. - Я глубоко вздохнул, но не мог выдохнуть. Сперва в ушах у меня зазвенело, потом я словно погрузился в медленный поток холодной воды. - Новый прилив, - выдохнул я. Прилив, - я задыхался. - Несет корабли. Корабли с красными килями...
      Глаза шута тревожно расширились:
      - В это время года, ваше величество? Конечно же, нет. Не зимой!
      Мою грудь сдавило, я задыхался. Я пытался заговорить.
      - Зима наступает слишком мягко. Она избавила нас и от штормов, и от своей защиты. Смотри. Смотри туда, на воду! Видишь? Они приближаются. Они идут из тумана. - Я поднял руку, чтобы показать ему. Шут поспешно подошел и встал рядом со мной. Он наклонился и посмотрел туда, куда я показывал, но я знал, что он не может ничего увидеть. Тем не менее он преданно положил руку на мое плечо и вглядывался, как будто мог силой воли преодолеть стены и мили, разделявшие его и мое видение. А я мечтал быть таким же слепым, как он. Я схватил бледную руку с длинными пальцами, лежащую на моем плече. На мгновение я взглянул на свою иссохшую ладонь и королевское кольцо с печатью, надетое на костлявый палец с распухшим суставом. Потом мой ленивый взгляд оторвался от руки, и видение унесло меня с собой.
      Рука моя теперь указывала на тихую гавань. Я попытался приподняться, чтобы увидеть больше. Темный город расстилался передо мной, как лоскутное одеяло из домов и дорог. Туман лежал в низинах и сгущался над заливом, и я подумал, что это к перемене погоды. Что-то пронеслось в воздухе, остудив влажную от пота кожу, и я задрожал. Несмотря на темную ночь и туман, я все прекрасно видел. "Это Скилл, - сказал я себе и задумался. - Я не владею Скиллом - во всяком случае, не могу контролировать его".
      Но пока я смотрел, два корабля, вырвавшись из тумана, вошли в спящую гавань. Я забыл о том, что я мог или чего не мог делать. Они были гладкими и красивыми, эти корабли, и, хотя при лунном свете они казались черными, я знал, какого цвета их кили. Пираты красных кораблей с Внешних островов. Корабли резали защищенные воды бухты, как тонкое лезвие вспарывает свиное брюхо. Весла двигались бесшумно и слаженно. Скрип уключин заглушали тряпки. Они двигались вдоль доков со смелостью честных купцов, прибывших торговать. С первого корабля легко соскочил матрос с линем, чтобы пришвартоваться. Гребец не подпускал корабль к пристани, пока ему не сбросили и кормовой линь, который матрос тоже закрепил. И все это с таким бесстыдным спокойствием! Второй корабль последовал примеру первого. Страшные красные корабли вошли в город, наглые, как чайки, и пришвартовались у родной пристани своих будущих жертв.
      Ни один часовой не вскрикнул. Ни один наблюдатель не подул в рог и не бросил факел в приготовленную кучу дров, чтобы зажечь сигнальный огонь. Я повел глазами, и все тут же прояснилось. Их безжизненные тела лежали на сторожевых постах. Прекрасная одежда домашней вязки из серой превратилась в красную, впитав кровь из их перерезанных глоток. Убийцы подошли тихо, по суше, хорошо зная расположение всех постов. И все часовые умолкли навеки. Никто не мог предупредить спящий город.
      Наблюдателей было не так много. Не таким уж значительным был этот город - он не заслужил даже точки на карте. Жители рассчитывали на то, что это защитит их от набегов. Они получали хорошую шерсть и пряли добротную пряжу, это верно. Вылавливали и коптили лосося, который водился в реке, а яблоки здесь были маленькими, но сладкими, и из них получалось доброе вино. К западу от города была колония съедобных моллюсков. Вот и все богатства Силбея - не так уж много, но достаточно для того, чтобы люди здесь ценили свою жизнь. Во всяком случае, уж конечно, город не стоил того, чтобы пройти по нему с огнем и мечом. Какой человек в здравом уме сочтет бочку яблочного вина или копченого лосося достойными пиратского набега?
      Но это были красные корабли, и они приходили не за товарами и не за деньгами. Им не нужны были ни племенные стада, ни даже красивые женщины, которых можно взять в жены, ни юноши, которых можно посадить за весла на галерах. Густошерстные овцы будут изувечены и убиты, копченый лосось раздавлен грязными сапогами, склады шерсти сожжены, винные погреба разгромлены. Они возьмут заложников, да, но только для того, чтобы "перековать" их. Магия "перековывания" лишит несчастных всех эмоций и оставит им только мысли о еде. Пираты не станут удерживать их у себя, а бросят здесь, чтобы их страшная немощь научила тех, кто любил их и называл родными. Лишенные всех человеческих чувств, "перекованные" будут опустошать родной город безжалостно, как росомахи. Это превращение "перекованных" в охотников за своими собратьями было самым жестоким орудием островитян. Я уже знал об этом. Видел последствия других набегов. Наблюдал, как накатывает смертельная волна, чтобы поглотить маленький город. Островные пираты спрыгивали с корабля на пристань и наводняли улицы. Они безмолвно шли по городу, разделившись на группы по двое или по трое, смертоносные, как растворяющийся в вине яд. Те, что остались на пристани, обыскивали корабли, привязанные к причалу. В основном это были маленькие открытые плоскодонки, но были еще и два рыболовных судна и одно торговое. Их команды постигла быстрая смерть. Неистовое сопротивление моряков было столь же тщетным, сколь истошное кудахтанье домашней птицы, когда ласка залезает в курятник. Я слышал их отчаянные голоса, полные муки. Плотный туман жадно глотал их крики. От этого смертельные вопли людей становились только стонами морских птиц. Потом корабли были пренебрежительно сожжены - никто даже не подумал забрать их в качестве трофея. Эти пираты никогда не брали настоящей добычи. Может быть, горсть монет, если их легко было найти, или ожерелье с тела той, которую они изнасиловали и убили, - но не более того.
      Я не мог ничего сделать - только смотрел. Я тяжело закашлялся, потом обрел дыхание и заговорил...
      - Если бы только я мог понять их, - сказал я шуту, - если бы только я знал, чего они хотят! Нет никакого смысла в том, что делают пираты красных кораблей. Как можем мы сражаться с ними, если не знаем причины, по которой они воюют?
      - Они - часть безумия того, кто управляет ими. Их можно понять, только разделив их безумие. Лично у меня нет такого желания. Понять их - не значит остановить.
      Нет, мне не хотелось смотреть на город. Я видел этот кошмар слишком часто. Но только бессердечный человек смог бы отмахнуться от него, как от плохого кукольного представления. Самое малое, что я мог сделать для своего народа, это смотреть, как люди умирают. И в то же время это было самое большое, что я мог сделать для него. Я был больным, искалеченным, глубоко старым человеком. Ничего большего от меня нельзя было и ожидать. Так что я лишь наблюдал. Я смотрел, как маленький город просыпается от сладкого сна только для того, чтобы почувствовать грубую руку на горле или на груди, чтобы увидеть нож, занесенный над колыбелью, или услышать отчаянный крик разбуженного ребенка. Огни замерцали и начали разгораться повсюду. В одних местах зажигались свечи при крике соседа, в других факелами пылали подожженные дома. Хотя красные корабли терроризировали Шесть Герцогств уже больше года, для этих людей кошмар стал реальностью только сегодня ночью. Они думали, что готовы. Они слышали ужасные истории и решили, что никогда не допустят подобного. И все-таки здания горели и крики поднимались к ночному небу, словно рожденные дымом.
      - Говори, шут, - приказал я хрипло, - вспоминай будущее для меня. Что они говорят о Силбее? О зимнем набеге на Силбей?
      Он прерывисто вздохнул.
      - Это непонятно, неясно, - он медлил, - все колеблется, все меняется. Слишком многое в движении, ваше величество. Будущее разливается там во всех направлениях.
      - Рассказывай все, что видишь.
      - Они сложили песню об этом городе, - глухо проговорил шут. Он все еще сжимал мое плечо. Даже сквозь ночную рубашку я чувствовал, какими холодными были его длинные сильные пальцы. Дрожь пробежала по его телу, и я почувствовал, как трудно ему стоять возле меня. - Когда ее поют в таверне и стучат по столу кружками с элем, все это кажется не таким ужасным. Можно вообразить, какое храброе сопротивление оказывали эти люди, - они сражались, а не сдавались. Ни один человек не был взят живым и "перекован", ни один, - шут замолчал. Истерическая нота в его голосе приглушалась легкостью, которую он старался придать словам. - Конечно, когда вы пьете и поете, вы не видите крови и не чувствуете запаха горящей плоти. И не слышите крика. Но это понятно. А вы пытались когда-нибудь найти рифму к словам "разорванный ребенок"? Кто-то когда-то попробовал "дарованный котенок", но эти стихи все равно не очень-то складные. - Ничего веселого не было в его шутке. Эти горькие насмешки не могли обмануть ни его, ни меня. Он снова замолчал. Мой пленник был обречен разделять со мной мое горькое знание.
      Я молча наблюдал. Никакие стихи не могут выразить страдания матери, запихивающей в рот ребенка отравленную конфетку, чтобы уберечь его от пиратов. Никто не может рассказать о криках детей, которые корчатся в предсмертных судорогах от жестокого яда, или о мучениях женщин, которых безжалостно насилуют. Ни стихи, ни мелодия не могут вынести тяжести рассказа о лучниках, самые верные стрелы которых убивали захваченных в плен родственников прежде, чем их успевали утащить на корабли. Я заглянул внутрь горящего дома. Сквозь языки пламени я видел десятилетнего мальчика, который подставил свое горло под удар материнскому ножу. Перед тем задушил младшую сестренку, потому что пришли красные корабли и ни один любящий брат не отдал бы ее ни пиратам, ни прожорливому пламени. Я видел глаза матери, когда она, прижав к себе тела детей, бросилась в огонь. Такие вещи лучше не запоминать. Но я не мог избавиться от этого знания. Это был мой долг знать и помнить.
      Не все погибли. Некоторые бежали в окрестные поля и леса. Я видел, как один молодой человек, схватив четверых детей, укрылся под доками и цеплялся за обросшие ракушками балки, по горло в ледяной воде, пока пираты не уйдут. Другие пытались спастись, но были убиты. Я видел, как женщина в ночной рубашке выскользнула из дома. Языки пламени уже бежали по его стене. Одного ребенка она несла на руках, второй бежал за ней, держась за подол. Даже в темноте отражались отблески пламени в ее волосах. Она в страхе озиралась по сторонам, но длинный нож в ее свободной руке был наготове. Я успел заметить маленький сжатый рот и злые суженные глаза. Потом на мгновение я увидел гордый профиль, освещенный огнем.
      "Молли!" - задохнулся я и протянул к ней скрюченную руку. Она подняла дверцу и пихнула детей в погреб за горящим домом, бесшумно прикрыла дверь. Спасена?
      Нет. Они вышли из-за угла. Двое. У мужчины был топор. Они шли медленно, развязной походкой, громко смеялись. На их лицах, перепачканных сажей, страшно сверкали зубы и белки глаз. Женщина была очень красивая, оглушительно хохотала. Бесстрашная. В ее волосы была вплетена серебряная проволока. Красные отблески пламени искрились на блестящей нити. Пираты подошли к дверце погреба, и мужчина взмахнул топором, который, описав широкую дугу, глубоко вошел в дерево. Я услышал испуганный крик ребенка.
      "Молли!" - вырвалось у меня. Я скатился с кровати, но сил встать не было. Я пополз к ней.
      Дверца подалась, и пираты засмеялись. Мужчина так и умер смеясь, когда Молли выпрыгнула из погреба и воткнула свой длинный нож ему в глотку. Но у красивой женщины со сверкающим серебром в волосах был меч. Молли попыталась было вытащить свой нож из тела умирающего, а этот меч опускался, опускался, опускался...
      В это мгновение в горящем доме что-то с угрожающим треском рухнуло. Здание закачалось и обвалилось в дожде искр и взрыве ревущего пламени. Завеса огня возникла между мной и погребом. Я не мог ничего разглядеть сквозь этот огненный ад. Упал ли дом на дверь погреба и нападающих пиратов? Я не видел. Я рванулся вперед, протягивая руки к Молли.
      Но в одно короткое мгновение все исчезло. Не было ни горящего дома, ни разграбленного города, ни разрушенной гавани, ни красных кораблей. Только я сам, скорчившийся у очага. Я сунул руку в огонь, и мои пальцы сжали уголь. Шут закричал и схватил меня за запястье. Я стряхнул его руку и тупо смотрел на свои обожженные пальцы.
      - Мой король! - горестно промолвил шут. Он опустился подле меня на колени и осторожно отодвинул кастрюлю с супом от моих ног. Смочил салфетку в вине, которое было налито для меня, и покрыл ею мои безвольные пальцы. Я не чувствовал боли ожога, только глубокую рану в моем сердце. Он расстроенно смотрел мне в глаза. Я едва видел его. Он казался бестелесным, когда отблески пламени отражались в его бесцветных глазах. Тень, как и все прочие тени, которые пришли терзать меня.
      Обгоревшие пальцы внезапно заболели. Я сжал их другой рукой. Что я делал, о чем думал? Скилл внезапно проявился во мне, сильный, как припадок, и исчез, оставив меня опустошенным. Нахлынувшая усталость заполнила меня, и боль управляла ею, как послушной лошадью. Я пытался вспомнить увиденное.
      - Что это была за женщина? Она что-то значит?
      - А, - шут теперь выглядел еще более усталым, но пытался держаться, женщина в Силбее? - Он помолчал, как бы копаясь в памяти. - Нет. У меня ничего нет. Все это так запутано, мой король. Так трудно понять...
      - У Молли нет детей, - сказал я ему, - это не могли быть ее дети.
      - Молли?
      - Ее зовут Молли? - спросил я. В голове у меня стучало. Внезапно ярость овладела мною. - Почему ты так мучаешь меня?
      - Мой лорд, я не знаю никакой Молли. Пойдемте, вернитесь в вашу постель, и я принесу вам немного поесть.
      Он помог мне встать на ноги, и я разрешил ему это. Я снова обрел голос. Я плыл. Взгляд мой то фокусировался, то снова затуманивался. В одно мгновение я ощущал его руку на своей, а в следующее казалось, что я вижу во сне эту комнату и этого человека рядом со мной. Я с трудом заговорил:
      - Я должен знать, была ли это Молли. Я должен помочь ей, если она умирает. Шут, я должен знать.
      Шут тяжело вздохнул:
      - Я не властен над этим, мой король, вы же понимаете. Мои видения, как и ваши, управляют мной, а не наоборот. Я не могу вытянуть нить из гобелена, я только смотрю туда, куда направлен мой взгляд. Будущее, мой король, подобно течению в реке. Я не могу сказать вам, куда движется одна капля воды, но могу понять, где течение сильнее всего.
      - Женщина в Силбее, - настаивал я. Часть меня жалела моего бедного шута, но другая часть была непреклонна. - Я не видел бы ее так отчетливо, если бы она не имела для меня значения. Попытайся. Кто она?
      - Она очень важна для вас?
      - Да. Я в этом уверен. О, да.
      Шут сел на пол, скрестив ноги. Он приложил ко лбу свои длинные тонкие пальцы и сжал их, словно пытаясь открыть дверь.
      - Я не знаю. Я не понимаю... Все запутано, везде перекрестки. Запахи слишком слабы... - он посмотрел на меня. Каким-то образом я стоял, а он сидел на полу у моих ног, глядя на меня своими бесцветными глазами на вытянутом лице. Глупо улыбаясь, он раскачивался от напряжения. Он рассматривал свой крысиный скипетр, поднеся его к самому носу: - Ты знаешь такую Молли, Крысик? Нет? Не думаю, что ты можешь ее знать. Может быть, ему лучше спросить кого-нибудь еще, кто знает. Может быть, червей, - он глупо захихикал. Бесполезное создание. Глупый утешитель, говорящий загадками. Что ж, он не виноват в том, что он такой. Я оставил его и медленно пошел назад к постели, потом сел на край ее.
      Я обнаружил, что дрожу, как в лихорадке. "Припадок", - сказал я себе. Надо успокоиться, иначе будет припадок. Хочу ли я, чтобы шут увидел, как я задыхаюсь в судорогах? Мне было все равно. Ничто не имело значения, кроме того, была ли в Силбее моя Молли. Я должен был знать. Я должен был это знать, умерла она или выжила; если умерла, то как?
      Шут скорчился на полу, как бледная жаба. Он облизал губы и улыбнулся мне. Боль иногда может вызвать у человека такую улыбку.
      - Это очень радостная песня, которую они поют в Силбее, - заявил он. Триумфальная песня. Видите ли, горожане победили. Они не отвоевали свою жизнь, нет, - но получили достойную смерть. Во всяком случае, это была смерть, а не "перековывание". Это хоть что-то. Что-то, о чем можно слагать песни и за что можно держаться. Вот как оно сейчас в Шести Герцогствах. Мы убиваем своих близких, чтобы этого не могли сделать пираты, а потом слагаем об этом победные песни. Поразительно, в чем люди могут находить утешение, когда больше не на что надеяться.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10