Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Криптограф

ModernLib.Net / Детективная фантастика / Хилл Тобиас / Криптограф - Чтение (стр. 12)
Автор: Хилл Тобиас
Жанр: Детективная фантастика

 

 


Но вместе с тем он ошибается. Столько лет, думает она, и Карл не смог узнать ее достаточно, чтобы понять. Она кладет голову на руки, на стол, сирены завывают в темноте за окном, так привычны, почти незаметны. Или, по крайней мере, думает она, он чего-то не договаривает. Возможно, решил, что не стоит об этом упоминать; может, она захочет найти Джона для себя.

Два дня она ничего не делает. Знает, откуда начинать, но не хочет снова ехать в Эрит-Рич. Она понимает, что не хочет видеть Аннели, а при мысли о Натане ее заполняет отвращение к себе, как будто она виновна в том, что случилось. Так он и думает, ну еще бы. Она помнит, как это бывает в его возрасте, когда нет правильного или неправильного, есть только подобия и различия. Она думает, насколько для него все иначе.

Вялость охватывает ее, и она не противится. Легко не делать ничего, ибо несколько дней — ничего. Ни приказов, ни новой информации, пресса бесконечно повторяется (старые новости, фотографии еще старее) с каким-то замогильным облегчением, будто в итоге рады, что мистер Лоу пропал. Без него мир не столь увлекателен, но безопасен и единообразен. Полиция не звонит. Детектив не появляется, Карл тоже, будто довольствовался тем, что отправил ее в путь. А затем поползли слухи.

Его видели в Кристианзунде, на любительском исполнении Шуберта. На дешевом месте, сцену почти не видно. Пальто, воротник поднят, хотя это церковь, но, к сожалению, внутри холодно, так что не он один такой. В конце выступления он не аплодирует, уходит в тишине, и за ним наблюдают — местным журналистам уже позвонили, — уходит медленно, будто что-то унося. Унося с собой музыку. Словно боясь ее расплескать.

Его узнавали на немыслимо разномастых веб-форумах под искусно-многозначительными псевдонимами — он скрывается на задворках бесед о трехмерных играх, о японской слоговой азбуке, портретах Зорна, орхидеях королевства Бутан. На фабрике Йорк, в Манитобе, он — человек в дверях комнаты, что получает заказ (рис и ребрышки) у курьера из китайской службы доставки «Средиземье». На острове Антикости он играет в карты — на деньги, настоящие деньги — с тремя рабочими островной лесопильной компании, и выигрывает, хотя у него дергается лицо, когда он забирает выигрыш, — судорога, будто его ударили.

Три ночи он единственный постоялец в прибрежном отеле в Бенжамин Констан, в Бразилии, где ни с кем не разговаривает, кроме горничной, что убирает его скучный номер. (Спасибо вам большое, сказал он, или так сказала она. Муито обригадо, один раз, больше ничего.) Как чашка, понимающе говорит она, или переводчики новостей говорят, что она так говорит. Он был как чашка, которую однажды уронили. Не разбилась, но треснула. Он — фигура, что смутно видна на фотографии, снятой в сквере Понт-Нуара. Сидит, сутулится, будто сила тяжести давит, закрыл глаза под жестоким октябрьским солнцем. Он — тело, что выловили в устье реки Сумида. Белое, как рыбья мякоть, лишенное особых примет.

Понедельник, Нью-Вайн-стрит. Агент сыскной полиции Минтс приносит ей слабый чай в картонном стакане и садится рядом, будто ей требуется сочувствие. Несчастное личико, выпуклый лоб, скошенный книзу, губы сложены в постоянную гримасу неодобрения или разочарования.

— Простите, — говорит он, и секунду, делая глоток, Анна думает, что он про чай. Минтс кладет перед ней тяжелое досье и открывает с таким видом, будто не ждет от него ничего хорошего. — В этом месяце мы вернулись к бумажным записям. Так вроде бы надежнее, и жизнь заставляет, но мы немного подзабыли, как это делается. И я боюсь, это не поможет.

— Ничего, — говорит Анна, отставив стакан. — Я уверена, все прекрасно. Сколько тут всего, — добавляет она, подвигая к себе досье, поскольку полицейский вроде ничего не собирается говорить или делать; и тот краснеет.

— Все с ног на голову. Было бы иначе, если б мы раньше добрались до семьи. Чем дольше его нет, тем труднее.

— Вы занимались такими делами? — Она открывает досье наугад. Натыкается на перечень судов и самолетов, зарегистрированных на Джона как частное лицо и на Джона через представителей «СофтМарк». Список занимает всю страницу, Анна переворачивает ее — список продолжается на следующей. Кто-то красной ручкой вычеркивал пункты один за другим. Продвинулись не слишком, и чернила в ручке закончились.

— Мне потому и дали это дело. Мне везет с пропавшими людьми, — говорит Минтс скромно и скучно. — Я их всегда нахожу, даже мертвых. Но здесь другое. С такими, как мистер Лоу, все иначе. — Голос меняется, Минтс грустит, замыкается и сникает. — Много тяжелее.

Она осторожно переворачивает страницы. Доставка, контакты, недвижимость.

— А я думала, все в некотором смысле будет легче. Все знают, что он пропал. Все его знают.

Полицейский вздыхает:

— Нет, они только думают, что его знают, и все. Они же с ним не встречались, так? Никто с ним толком не встречался. Просто видели пару-тройку старых фотофафий и думают, что знают его. Это не поможет. Прошло всего пять дней, а у нас уже больше пятнадцати тысяч сообщений. И это только здесь. Без толку. Мы просто добавили их в архив. И даже не в этом проблема.

Фотографии. Натан — улыбающийся младенец, немногим больше голубей вокруг. Аннели у штурвала знаменитой яхты, Джон обнимает ее сзади, на нем солнечные очки. Руки обвиты вокруг талии, свет на ее волосах, она улыбается. Снято в море.

— А в чем проблема?

Минтс берет ее стакан, заглядывает внутрь, неохотно ставит на место.

— Ну, деньги, — говорит он.

— Он может себе позволить спрятаться.

— И это правда, но я о другом. Я ведь обычно как делал? Чтобы исчезнуть, людям нужны деньги. Это дорого, дороже, чем большинство ожидает. Надо двигаться, надо есть, где-то спать по ночам. Так что я просто ждал, и в итоге, если они еще живы, они всегда пользуются кредитками. Казалось бы, они должны отдавать себе отчет, но на самом деле мало кто задумывается. Иногда, конечно, они хотят, чтобы их нашли. Иногда по привычке.

— Ну а вдруг он сделает ту же ошибку? — Прозрачная пленка, внутри паспорт Джона, открыт на странице с фотографией. — Вдруг он хочет, чтобы его нашли?

— Да, но картой он платить не сможет. — Минтс кивает на досье. — Они все здесь. Он все оставил.

Она листает дело. Восемь прямоугольников, запечатанных в пластик, кредитные и валютные, каждый с отпечатком Джонова пальца. Пресловутый логотип СофтГолд.

— Все чего-то стоит. Ему придется уехать далеко, и это стоит недешево, сбежать из такой кутерьмы, что он тут оставил. И в любом случае это не помогает. Это самый прямой и самый медленный путь. В августе преступность выросла на 82 процента. Банки разорились. В общем и целом он отлично спланировал.

— Но он этого не делал. — Она смотрит на него. Ее вынудил его тон. — Он не планировал.

Он косится на нее с сомнением, будто сказал лишнее.

— Ну, поживем — увидим. Есть еще дом, в конце концов. И семейные проблемы.

— Проблемы?

Он впервые улыбается. Чопорное любезное сожаление.

— То есть вы не знаете. Лоу развелся четыре года назад. Простите, я думал, вы это выяснили, когда вели дело. Но, конечно, никто не знает. В паспорте записано, что он женат. Ни единая душа не знает. Даже ребенок. Иначе все были бы в курсе.

У нее кружится голова. Послевкусие чая на губах, сладкое, как ржавчина. Нет, думает она. Нет, Натан. Минтс говорит и говорит, разочарован, осуждает, ворчит.

— Не слишком достойно восхищения, да? Вечно страдает семья. Тем, кого нахожу, я так и говорю. В половине случаев они бегут от семьи, но все же. «Подумайте о семье», говорю я. Но они всегда о ней думают, вот что забавно. И в конечном итоге мистер Лоу не слишком от них отличается. Он годами переводил на них имущество. Поместье в Лондоне записано на ее имя. Эрит-Рич — вы наверняка заметили. Я думаю, потому они и развелись. На имя сына тоже что-то было, так ведь? Не слишком законное, если я правильно помню.

— А есть другие счета?

— Я бы предположил, что это лишь вершина айсберга. Вы же потому в это дело и впутались? Понимаете, я смотрю на ситуацию, как беспристрастный наблюдатель. Беспристрастному наблюдателю кажется, что мистер Лоу что-то предвидел. Беспристрастный наблюдатель решит, что мистер Лоу приводил свои дела в порядок. Знал, что придется кого-то оставить, и о них позаботился. То еще совпадение. С чего бы ему так стараться, если он не знал, что произойдет?

— Он это не планировал. — У нее пересохло в горле. — Он планировал наоборот. Ему было страшно.

И Минтс хмурится, сомневаясь, ничего не понимая.

— Страшно. Да, думаю, что так. В любом случае; мы ни в чем не уверены.

— Он еще не знает?

— Простите… кто, что не знает?

— Натан.

— Кто?

— Натан, его сын.

— А. Ну, я не в курсе. — Он склоняется к ней. — Это не ваша вина. Вы так много знаете о нем, да? Из-за этого трудно разобраться, с чего начинать. Правда, очень трудно, — говорит он, и, отодвигаясь, все-таки берет стакан с чаем и допивает.

Серый цвет, как у Кеннеди. Она не помнит, где впервые услышала это о Джоне. Она бы сама не додумалась, образ американского президента, убитого за двадцать лет до ее рождения, но слова запомнились — услышанные однажды, оказались правдой. Нависшие веки над внешними уголками глаз, насмешливые, когда он серьезен, серьезные, когда улыбается. Глаза лукаво прищурены. Глубоко посажены, истерзаны усталостью.

Теперь он снова напоминает ей Кеннеди. Она вспоминает, где находилась, когда услышала, что его деньги взломаны, что делала, когда узнала новость о его исчезновении. Мгновения Кеннеди. И если его найдут, где это случится, когда и как. Будут и другие вещи, которые она не сможет забыть. Его жизнь теперь неизбежна, как ее собственная.

На Понт-стрит она поднимает голову: чуть не свернула на улицу с односторонним движением. Ведет машину, как в тумане, потерявшись в сомнениях, не зная, куда едет и зачем.

Надо остановиться. Ладони скользят по рулю, она ищет место для парковки. Вдоль обочины двойная красная линия, парковка запрещена, и Анна сворачивает в переулок, паркуется у грязного тротуара между служебными входами. Над головой гудят и пыхтят вытяжки. В сумке сигареты, и она машинально тянется за ними, будто всегда в них нуждалась.

Разведен. То есть вы не знаете. А она не знает. За три месяца расследования ей это и в голову не приходило. Ей должны были сказать. Они должны были сказать ей. Она с раздражением вспоминает бухгалтера, Немовелян, в залах «СофтМарк». Что ж. Надо было прислать инспектора категории А1. Безразлично, будто ничего и не сказала.

Как же она это пропустила, как можно быть такой тупой? Но она знает, как. Ей лгали — пускай по оплошности, погребли правду в груде фактов. Потому что она хотела верить Джону, потому что он внушал доверие. И, прежде всего потому, что она забыла правила налоговых инспекторов. Предпочла о них забыть. Никогда не доверяй клиенту. Информация — главное оружие инспектора.

Она качает головой. Сигарета в пальцах превращается в пепел. Запертый воздух пропах дымом, словно лекарствами или инсектицидами. Она заводит мотор, прогревает. Разворачивается на пятачке.


Гнусная ночь, холодная и сырая, во всем доме ни одного теплого уголка. Она работает допоздна, не желая останавливаться, щурясь на выдохшийся монитор. Наказывая себя, и без всякого сожаления. После всего, что случилось, она не жалеет себя.

Она ищет слухи, взвешивает, сохраняет на диске все, что хоть отдаленно похоже на факты. Теории множатся и скрещиваются, заимствуют друг у друга детали и глубину, кочуя с сайта на сайт профессионалов, любителей, заговорщиков.

Вот его находят мертвым в Канаде, останки прибило к северному берегу пролива Гудзон. Вот он снова жив, в Японии, его мельком видели на мосту через Внутреннее море. На почетном первом месте — ранние свидетельства, будто чем старше факты, тем больше им можно верить; их подтверждают истории, что родились вслед за ними. Документы и фотографии изгоев и знаменитостей. «Джона Лоу и Элвиса Пресли видели в Сардах, Пенсильвания». «Джон Лоу и его жена едят мертвецов». «Джон Лоу живет под землей на Марсе».

Она клюет носом, глаза сами собой закрываются. В немытой чашке остывает кофе. Она просыпается дрожа, холодный пот на лбу, на груди, она не имеет понятия, сколько ночь тянулась без нее.

На экране заставка скринсейвера. Анна касается клавиш, возникает окно браузера. Она заснула перед любительской фотогалереей Джона.

Вы нашли тайник Рика! Валите отсюда. Я еще не доделал сайт, так что запомните ссылку и возвращайтесь.

На странице лишь три фотографии. Анна знает их все. Джону четырнадцать, стоит мрачный на фоне отделения социальной реабилитации, предвкушением собственного сына. В двадцать, на частном аэродроме, холеный и уверенный, точно атлет. В тридцать пять, во фраке на фоне ночи.

Она жмет на последнюю. Картинка медленно заполняет экран. Самая известная из трех. Изображение публиковали везде в новостях об исчезновении. Ничего интересного. Но фотография хорошая, замысел профессионален. Поэтому она всегда нравилась Анне. Как Джона поймали вполоборота, врасплох, всего на миг. Раздражение только зарождается в глазах.

И пока его нет, он счастлив. Это ей нравится больше всего. Во плоти она такого не видела. Ни малейшего напряжения в лице.

Она склоняется ближе. Деревья, точно такие, как она помнит. Край облака в ночном небе. Холодно, в воздухе видно дыхание. Какая-то причуда фотографии размыла факелы. Странно, думает она. Единственный изъян на картинке, остальное снято прекрасно. Освещение неуместное, блеклое, блуждает за деревьями. Облака видны, лишь, когда огни выхватывают их кромку.

Она просыпается. Хмурится. Правой кнопкой на фотографию, отмотать вниз до ярлыка с увеличительным стеклом. Фото мерцает и вновь заполняет экран, вдвое крупнее, разрешение меньше, монитор обрамляет лицо Джона и его дыхание. Она тянет картинку вниз, пока Джон не пропадает вовсе.

Темень почти непроницаемая. Всего один просвет между облаками. Оттуда сочится свет. Не отраженный снизу, не блик от камеры. Никаких трюков. Цвета — красный, обескровленный до розового, тонкая завеса бледной электрической зелени — не в фокусе, но не бесформенные. В хмуром небе прячутся столбы света, огромные, как облака.

Дождь бормочет за стенами. У нее болят глаза — она знает, скоро боль захватит голову. Она сохраняет изображение, выключает компьютер. Отодвигается.

Просыпается одеревеневшая, в пальцах тупая пульсация от клавиатуры. Некоторое время сидит на кровати, опершись на руки, склонив голову, сон уходит, как похмелье. Снаружи мир зеленеет под ясным небом, газоны и последние листья на деревьях тяжелые, сочные, будто вернулось лето.

Она бредет вниз. Забыла включить радио на ночь, и в кои-то веки дом погружен в тишину. На кухонном столе — ночной кофе, там, где она его забыла, покрыт радужной пленкой.

Она выливает остатки из чашки, варит свежий кофе, включает новости. Два эксперта обсуждают лорда Лукана и пластическую хирургию. Голоса тихие, ровные. Умиротворяющие, словно прогноз погоды. Можно не слушать, и так понятно, что в итоге заговорят о Джоне. Целыми днями больше ни о чем не говорят. После исчезновения он стал еще популярнее. Будто часть ее жизни оказалась на виду, будто на нее каким-то образом смотрят личности, что всегда остаются в тени. Она не забыла — не позволила себе забыть, — что этого однажды и пожелала. Не подумав. Я хочу перестать наблюдать. Я бы предпочла, чтобы наблюдали за мной.

— И другие новости: первые судебные иски к Джону Лоу поданы в семи городах Японии. Гражданские иски против Лоу и «СофтМарк», компании, несущей ответственность за СофтГолд, грозят в ближайшие недели вылиться в тысячи подобных исков, и британские суды готовятся…

Она так и не купила новый холодильник. Все эти недели питается едой на вынос, холодной утром, горячей по ночам, ест одно и то же дважды в день, в доме скопились коробки — хрупкие, тошнотворные, — и они угнетают ее. Теперь вместо них фрукты, каждый дороже, чем она может себе позволить, и на удивление дешевые пирожные из еврейской лавки на Лоуэр-Марш. Утка и грецкие орехи, соленая рыба и зеленые манго.

Она приглушает радио, заворачивает два пирога в бумагу, берет с собой в машину и съедает по дороге, на восток к Вестминстеру и дальше.

Оба города снова изменились. Чудной праздник увядает. Один магазин из двух или трех еще закрыт щитами или решетками. Людно, как всегда, но толпы теперь собираются в странных местах, будто потеряли природный инстинкт навигации. Центральные улицы пусты, но Гайд-Парк битком набит зеваками, неумолимо терпеливыми под деревьями. Анна не понимает, чего они ждут. Когда кто-нибудь что-нибудь скажет, когда что-нибудь случится.

Возле Тауэра она пересекает реку. Дорожные предупредительные щиты над головой, один темный, второй сигналит, что к востоку дорога свободна. Она размышляет, не о том, что впереди, а о первых днях в Налоговой. Тенью следует за ментором. Лоренс учит ее.

Всегда помни, ты работаешь не только с цифрами.

Его голос согревает ее. Запах его кожи. Его свежесть, как одеколон.

А с чем еще я работаю?

Ладно. Человек живет в маленькой стране. Девятнадцать лет он откладывает все, что может. На двадцатый год — подъем фондовой биржи. Все вкладывают деньги, куда ни плюнь — эксперт. Соседи богатеют в один миг. Человек вкладывает свои сбережения, и рынок немедленно падает. Люди теряют денъги, землю, все уходит на возвращение ссуд. И наш парень теряет все, что имел. Как он поступит? Сойдет с ума?

Как будто это вопрос. Лоренс смеется. Ей тогда это не нравилось. Что он смеется над ней. В ту ночь она поедет домой вместе с ним, в первый раз, выпьет с ним за полночь, уснет на кушетке в кабинете. Проснется, а он стоит над ней. Голый, с ноющим членом, набухшим, как синяк.

Конечно, сойдет с ума. Ты бы не сошла?

Может быть. Не знаю. А ты?

Мы не обо мне говорим, благодарение господу. Мы говорим о нем. Из-за чего он сойдет с ума?

Из-за денег. Пожимает плечами. Просто денег. И Лоренс мотает головой, так серьезно, что лучше бы снова посмеялся.

Не только из-за денег. За деньгами всегда что-то есть.

Рядом с Fret Maritime, Fret Arien она тормозит. Над Эрит-Рич бесцветное небо, растерявшее голубизну. Пара дюжин людей ждут у ворот. Трое полицейских переговариваются в стороне. Она выходит из машины, никто не смотрит, только женщина в льняном костюме наблюдает, как она приближается.

Стены обезображены. Очертания надписей, тусклые неоновые краски, граффити уже затерты до неразборчивости. Запах мочи, политой химическим освежителем воздуха. Тонкие, сухие лепешки дерьма. Широкая вмятина на воротах, словно их безуспешно пытались протаранить. У разбитой панели интеркома глазом циклопа болтается слепая разбитая камера слежения.

Анна идет к полицейским. Они поворачиваются все сразу, двое мужчин и женщина. Похожие, как тройняшки, профессионально доброжелательные непроницаемые лица. Она уже вынимает карточку, пускается в объяснения, но женщина останавливает ее:

— Вы здесь по делу?

— Да, вообще-то да. Я из Налоговой. Я сотрудничаю с детективом Минтсом, Нью-Вайн-стрит…

— Минтс. — Голос обесцвеченный, холодный, без всякой связи с выражением лица. Один из мужчин берет у Анны бумаги. — У вас есть удостоверение личности?

Она протягивает карточки. Пока женщина проверяет ее отпечаток в компьютере, третий полицейский снимает с пояса мобильный, звонит, говорит очень тихо, Анна не разбирает слов. Только чувствует, что говорят о ней, интуитивно, и ей неприятно.

— Хорошо. — Женщина возвращает Анне карточки, смотрит на коллег. — Что-то не так?

Офицер с телефоном качает головой:

— Ее ждут.

— Проводить вас некому, — сурово сообщает женщина. — И дом довольно далеко от ворот…

— Я здесь бывала, — говорит Анна, и офицер поднимает брови, словно поверить не может, что ее перебили.

— …так что постарайтесь не заблудиться. Они готовы? — Полицейский с телефоном кивает. — Возвращайтесь к машине. Когда ворота откроются, езжайте. Прямо, налево, третий поворот направо и прямо до конца. Если какие-то гражданские попытаются последовать за вами внутрь, остановитесь и дождитесь, пока мы с ними разберемся. Вы поняли?

Да, говорит она, я поняла. Возвращается к машине, садится за руль и ждет. Двое полицейских оттесняют зевак от ворот, но ворота не открывают. Негромко тикают часы на приборной панели. Анна и не подозревала, что их вообще бывает слышно. В холодном затхлом салоне ее трясет.

В окно стучат, так близко, что она вздрагивает. Поднимает глаза, ожидая увидеть женщину из полиции — слава богу, за стеклом женщина в льняном костюме.

Анна открывает окно. Женщина склоняется к ней и улыбается.

— Здравствуйте, — говорит она. Судя по выговору, восточное побережье Америки. — Вы внутрь?

Анна что-то отвечает, не вполне да, но этого, очевидно, хватает.

— Вы родственница?

— Нет. — Она смотрит на полицейских, на ворота. — Простите, мне надо…

— Значит, по делу, — говорит женщина. Даже не спрашивает. — Не возражаете, если я задам пару вопросов?

— Простите, я…

— Всего пару вопросов. — Женщина нагибается ниже, все так же улыбаясь, голова наполовину внутри. Блокирует окно. Теперь Анна видит ее руки. В одной телефон, в другой диктофон. — Вы давно знакомы с мистером Лоу?

— Я не…

— Вы его не знаете. Хорошо. Вы из полиции? Нет. — Проницательные, улыбчивые глаза. — Правительство?

— Нет. Да — послушайте, мне вам нечего сказать. Не могли бы вы…

— С кем вы собираетесь там разговаривать? Не с семьей Лоу, правильно? Как вы относитесь к этому?

— Нет, — говорит она: не ответ, но отказ. Ее ладонь на ручке окна. Секунда — и оно закрыто. Но она внезапно представляет себе, что случится. Женщина не отступает, улыбается, втискивает голову. Стекло все ближе к шее.

— Анна Мур!

Команда полицейского эхом разносится по узкой улице. Улыбка журналистки меркнет. Она вытаскивает голову из машины и выпрямляется, не виновато, а с гримасой сожаления. Позади нее женщина из полиции. Впереди открываются ворота. Анна поднимает стекло, заводит мотор и едет.

Никто не следует за ней. Фигуры полицейских уменьшаются в зеркале заднего вида. Налево, на третьем перекрестке направо. Дом ближе, чем она помнит, расстояния знакомые и потому коротки, на дороге никого — нет Мюриет — никто не поможет и не помешает. Неожиданно быстро она проезжает под тисовой изгородью, листья по-прежнему ровно подстрижены, как мох, гравий ровный там, где дорога выходит к полукруглой площадке.

Дом закрыт, двери заперты, в гавани пусто. Стеклянные стены верхних этажей поляризованы, преграждают путь свету. Рокот вертолета над головой. Анна стучит несколько раз, потом замечает у двери интерком. Вторая камера слежения, неразбитая, полускрыта притолокой и плющом.

Она жмет кнопку. Тишина. Внутри ничто не отзывается. Сквозь стекло ей виден фонтан, пруд, желоб.

Легкое мерцание возле камеры. Трещит статика, но голоса нет, только вздох, то ли человек, то ли механизм. Щелчок замка, дверь приоткрывается. Она в третий раз входит в дом.

Люстры погашены. Вещи громоздятся вдоль стены: пара старых латунных телескопов, массивных, точно пушки; груда ковров, футов десять толщиной, как из былин. Никаких признаков жизни, только прудовые рыбы высовывают носатые морды из бассейна.

Дом словно брошенный. И она вспоминает, понимает, что он всегда был таким. Даже когда все они были здесь, Джон, Аннели, дети со своими играми и страхами, когда зал был полон гостей, и разговоров, и смеха. Здесь жизнь всегда проходила мимо живущих.

Она идет во второй зал, останавливается у подножия лестницы. Шум воды в атриуме, отдаленный гул вертолета — убрать их, и дом погрузится в беззвучие. Может, здесь вообще никого нет, может, ее пропустили по какой-то электронной оплошности. И не только Джон ушел отсюда, но и все остальные. Она вспоминает вопрос журналистки. С кем вы собираетесь там разговаривать? Не с семьей Лоу, правильно?

— Анна Мур, — говорит голос рядом, как будто ее имя — приятный сюрприз. Теренс стоит в дверях между залами, сунув руки в карманы куртки. — Мне говорили, что вы вернетесь.

— Я вас не слышала, — говорит она, потому что это правда, и телохранитель мягко улыбается, с сожалением, как всегда.

— Мне говорили, что вы захотите вернуться, но я не поверил. Не думал, что вы отважитесь.

— Их нет, — беспокойно говорит она. — Они здесь?

— Нет.

— Где они?

Он отворачивается, вынимает руки из карманов, будто ожидая кого-то увидеть.

— Ну, — бормочет он, — тут и там. Зависит от того, кого вы ищете, верно? Но сейчас тут я один.

— Почему?

— Потому что это моя работа. Я присматриваю за домом. Концы подвязываю, понимаете. Свет гашу.

— Я не об этом.

— Почему они уехали? Я думал, вы догадаетесь. Я бы решил, что это очевидно, при сложившихся обстоятельствах. Как ваши дела, Анна?

— Прекрасно.

— Хорошо, — говорит он, — Хорошо. Хоть что-то.

Его злость почти неуловима. В голосе ее не слышно. Если бы она его не знала, никогда бы не заметила. Он стоит между ней и входом, очень маленький и неподвижный, свет бьет ему в спину. Может, он ее не выпустит, если она захочет уйти.

— Вы знаете, где он? — Он качает головой. — А Аннели? Она забрала Натана? Когда они уехали?

— Наверное, вчера.

— Теренс, — говорит она, — мне нужно с ней поговорить. Я должна найти Джона. Очень важно…

— О, я в этом не сомневаюсь, — холодно отвечает он. — Вы делаете важную работу. То, что вы сделали, очень важно.

— Я ничего не сделала, — говорит она, но голос ее тише, чем ей хочется, почти смиренный, — будто я виновна, думает Анна, почему так? — и Теренс продолжает, будто не слышал ее:

— Забавно, правда же, как они теперь всем понадобились. Раньше о них никто не беспокоился. Ее доконали иски. Юристы прикончили. Они толклись тут каждый день, звонили, задавали вопросы. Спрашивали об их жизни. Все это ее, видите ли, все вот это, но они уж постараются. Сказали, что она соучастник мошенничества, — продолжает он, уставясь в пустой изгиб лестницы. — Что развод был незаконный. Но, по-моему, это неправда, как вам кажется? Вряд ли мистер Лоу стал бы делать что-нибудь незаконное.

— Вы, наверное, скучаете по ним, — говорит она, и он опускает глаза, глядит на нее, затем в пол, лица не видно.

— Скучаю по ним, — повторяет он. — По ней не скучаю. Мы никогда не ладили, если хотите знать. Нет, — говорит он, — я не скучаю по ней.

Молчание растет между ними. Что-то прошло, какой-то порыв к насилию. Телохранитель почти неподвижен, но Анна ощущает, как его покинул гнев. Она садится на нижнюю ступеньку, осторожно, холод камня проникает сквозь тонкую ткань юбки. Спустя мгновение Теренс встряхивается.

— Я принесу вам стул.

— Не надо.

— У нас тут полно стульев, — говорит он, не двигаясь. И чуть тише: — Очень много. Вы не поверите, сколько здесь стульев.

Она кладет портфель на колени, открывает. Компьютер утопает в бумажном оползне. Она перебирает листы. Вот она — распечатка формата A3, Джон Лоу под открытым небом.

— Вы не могли бы кое-что для меня сделать?

— Что?

— Посмотрите.

Он идет через зал. Приближается, и она видит, что глаза у него влажные.

— Я ее помню, — говорит он. — Хорошая фотография.

— Вы знаете, где это снимали?

Он качает головой:

— Но она мне всегда нравилась.

— Мне тоже. — Он поднимает на нее глаза. — Посмотрите на небо.

— А что с ним?

— Видите свет?

Медленно, угрюмо он пожимает плечами.

— Теперь вижу. Не понимаю, что здесь особенного. Что-то с фотографией, да? Это же не…

— Свет отражается от облаков. Но не снизу — сверху. Даже цвета отражаются. Красный и зеленый. Видите?

— Так-так, — бормочет Теренс. Склоняет голову набок, щурится. — И что это такое? Закат?

— Вряд ли. Цвета не те.

— Тогда северное сияние. Вы об этом подумали, да?

— Или южное полярное. Они вроде на обоих полюсах одинаковые. Сначала я думала, что это Антарктика. Я знаю, у него там недвижимость. Но это не так.

— Да, — кивает он. — Я там был с ним несколько раз. Минеральные месторождения. В Антарктике нет деревьев. Ни одного. Такое не забудешь.

— Есть еще какие-то места, где у него собственность, где это могли снять? Где вы с ним были?

— Я не помню. Он никогда особо не бывал в городах, но все равно большинство его владений — в больших коммерческих центрах. Не то чтобы я везде бывал. Иногда он покупал места, которых и сам никогда не видел. Но нет, ничего такого я не помню.

Она поднимается на ноги. Так близко — ближе они никогда не были, — и она понимает, что на целую голову выше его. Внезапно ее страх нелеп, нелепа мысль, что он мог казаться угрозой.

— Тогда Аннели.

— А что Аннели?

— Она же из северной Европы? Из Скандинавии?

Он утвердительно ворчит, будто она отвлекает его от картинки.

— Скандинавка, в любом случае. Финка. Думаете, это у нее на родине? Летний дом? Вроде того?

— Вроде того, — говорит она. Но телохранитель смотрит исподлобья, с каким-то удовлетворением, и раньше, чем ее сердце замирает, она осознает, что ошиблась. — Почему нет?

— Ее родители переехали в Америку до того, как она встретила мистера Лоу. Она тогда много работала. Концерты и так далее. Я так понимаю, они с ней не ладили. И с мистером Лоу тоже. Не приняли его. Непростые люди, я думаю. Но в Финляндии ничего нет. Вряд ли мистер Лоу там бывал, — говорит он, словно это одно и то же.

Она убирает фотографию.

— Где они живут, в Америке?

— На каком-то острове. Где-то южнее Мексиканского залива. Остров Дельфин, есть такой? Я не знаю, никогда там не был. Я с ним ездил только по делам. Вряд ли оттуда видно северное сияние или южное. — Он откашливается. — Ну, простите.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15