У Джуда была очень необычная коллекция.
      На стене студии между платиновыми дисками висел набросок, изображающий семерых гномов. Джон Уэйн Гейси нарисовал их, сидя в тюрьме, и послал Джуду. Гейси любил смотреть мультфильмы Диснея почти так же сильно, как любил растлевать маленьких детей, и почти так же сильно, как любил слушать альбомы Джуда.
      У него имелся череп крестьянина шестнадцатого века: его подвергли трепанации, чтобы изгнать демонов. В отверстие на макушке Джуд ставил ручки и карандаши.
      Еще – признание в колдовстве трехсотлетней давности, собственноручно написанное ведьмой: «Я говарила с черным псом, и он сказал мне, что атравит каров, обизумит лошадей и навидет болезни на детей для меня, если я одам ему свою душу, и я сказала хорошо и потом дала ему посасать грудь». Эту женщину сожгли на костре.
      Ему принадлежали потертая веревочная петля, удавившая человека на виселице в начале века в Англии, шахматная доска юного Алистера Кроули и порнографический снафф-фильм с реальным убийством в конце. Из всех экспонатов коллекции фильм вызывал у Джуда наиболее неприятные ощущения. Кассету ему дал полицейский, ранее работавший охранником в ночных клубах Лос-Анджелеса. Коп сказал, что видео снимали совсем больные люди, говорил он об этом со странным энтузиазмом. Джуд посмотрел фильм и согласился. Да, такое могли сделать только больные. Кроме того, косвенным образом фильм ускорил развал семьи Джуда. И все-таки он не спешил расстаться с кассетой.
      Большинство предметов этой коллекции гротеска и аномалий Джуд получил в подарок от поклонников. Крайне редко ему доводилось приобретать что-либо самому. Но когда его личный помощник Дэнни Вутен рассказал, что в Интернете продается привидение, и спросил, не хочет ли Джуд его купить, над ответом не пришлось думать ни секунды. Это как в ресторане: тебе называют фирменное блюдо заведения, и ты заказываешь его, не глядя в меню. Некоторые порывы размышления не требуют.
 
      Помещение офиса Дэнни было пристроено к северо-восточному крылу огромного загородного дома Джуда. Самому дому было сто десять лет. Кондиционеры, стандартная мебель и напольное покрытие цвета кофе с молоком придавали офису холодную безликость, что делало его разительно непохожим на остальные помещения дома. Он выглядел бы как приемная зубного врача, если бы не концертные афиши в стальных рамках. На одной из них изображалась банка, наполненная глазными яблоками, и каждый глаз с кровавой плетью нервов глядел на зрителя. Так рекламировался тур «К тебе прикованы все взгляды».
      Едва пристройка была завершена, как Джуд пожалел о решении расположить офис прямо в доме. Конечно, ему не хотелось тратить по сорок пять минут на поездку от Пайклифа до арендованной конторы в Пекипси каждый раз, как того потребуют дела, но лучше ездить, чем делить дом с Дэнни Вутеном. Теперь Дэнни и работа были слишком близко. Выходя на кухню, Джуд слышал перезвон телефонов, причем иногда звонки приходили на обе линии одновременно, и этот звук сводил его с ума. За последние годы он не выпустил ни одного альбома, он вообще почти не работал с тех пор, как умерли Джером и Диззи (а вместе с ними и группа), но телефоны не умолкали. Джуда донимал непрерывный поток жаждущих видеть его людей, бесконечные юридические и профессиональные запросы, договоры и разбирательства, реклама, появления на публике и дела компании «Джудас Койн инкорпорэйтед», переделать которые было, по-видимому, невозможно. Дома Джуду хотелось быть самим собой, а не торговой маркой.
      Большую часть времени Дэнни не покидал пределы кабинета. У него были свои недостатки, но к личному пространству Джуда он относился трепетно. Однако если Джуд сам забредал в офис, Дэнни считал его своей законной добычей. А Джуд, не испытывая от этого никакого удовольствия, заходил в офис по четыре – пять раз на дню: через пристройку лежал кратчайший путь к сараю и собакам. Можно было бы избежать свидания с Дэнни, если выйти через переднюю дверь и обойти вокруг дома. Джуд не собирался так поступать – не хватало еще прятаться от Дэнни Вутена в собственном доме.
      Кроме того, Джуд каждый раз надеялся, что у Дэнни не найдется повода привязаться к нему. Однако повод неизменно находился. Если не оказывалось срочного дела, то у Дэнни просто возникало желание поговорить. Он родился в Южной Калифорнии, и темы для бесед у него не переводились. Например, он принимался расписывать совершенно незнакомым людям достоинства пырея, в том числе и то, что он придает вашим испражнениям аромат свеже постриженной лужайки. Или увлеченно обсуждал с разносчиком пиццы катание на скейтборде и игровые приставки, в свои тридцать – как четырнадцатилетний. Дэнни мог излить душу установщику кондиционеров: рассказывал, как его сестра подсела на героин, а сам он обнаружил тело матери, совершившей самоубийство. Смутить его было невозможно. Он не знал слова «неловкость».
      Джуд возвращался в дом, покормив Ангуса и Бон, и уже наполовину преодолел зону обстрела Дэнни. Едва ему показалось, что на сей раз он благополучно минует офис, как раздалось ужасное:
      – Эй, босс, взгляните-ка сюда!
      Свои покушения на Джуда Дэнни начинал именно с этой фразы. Джуд заранее боялся ее: она служила прелюдией к получасу потерянного времени, к заполнению бланков и чтению факсов.
      Затем Дэнни сказал, что кто-то продает привидение, и Джуд тут же забыл о своем недовольстве. Он подошел, чтобы взглянуть на экран монитора.
      Дэнни отыскал привидение на одном из сетевых аукционов. Джуд проглядел описание выставляемого лота, пока Дэнни читал его вслух. Если бы Джуд позволил, Дэнни кормил бы его с ложки. Была в нем эдакая услужливость, Джуд, честно говоря, презирал ее в мужчинах.
      – «Купите призрак моего отчима, – читал Дэнни. – Шесть недель назад мой престарелый отчим внезапно умер. В тот момент он жил у нас. Своего дома у него не было, и он ездил от одного родственника к другому, оставаясь у каждого по месяцу или два. Его смерть всех шокировала, особенно мою дочь, которая очень привязалась к нему. Мы не ожидали ничего подобного. До последнего дня он оставался очень активным. Никогда не сидел перед телевизором. Ежедневно выпивал стакан апельсинового сока. Даже все зубы у него были свои».
      – Это чья-то дурацкая шутка, – сказал Джуд.
      – Не похоже, – качнул головой Дэнни и продолжил: – «Через два дня после похорон дочь увидела его в гостевой комнате, расположенной как раз напротив детской. Теперь она боится оставаться в своей комнате одна и вообще предпочитает не подниматься на второй этаж. Я пыталась убедить ее, что дедушка не причинит ей вреда, но она утверждает, будто ее очень напугали его глаза. Говорит, они стали похожи на черные каракули и ими больше нельзя видеть. Поэтому она спит вместе со мной. Поначалу я решила, что дочка придумала страшную историю, но со временем выяснилось, что это не фантазия. В гостевой комнате все время холодно. Я осмотрела ее и заметила, что холоднее всего в шкафу, где висит выходной костюм отчима. Он хотел лежать в гробу в этой одежде, но в похоронном бюро костюм примерили на тело и сказали, что он велик. Оказывается, после смерти люди как-то сморщиваются, в них пересыхает влага. И поскольку любимый костюм отчима ему не подошел, похоронное бюро уговорило меня купить новый. Не знаю, почему я послушалась. По ночам я часто просыпаюсь от шагов отчима над головой. Постель в его комнате постоянно смята, а дверь хлопает. Кошка тоже отказывается подниматься на второй этаж, а иногда сидит перед лестницей и смотрит на что-то, чего я не вижу. Посмотрит-посмотрит, а потом взвоет, словно ей на хвост наступили, и убегает. При жизни отчим занимался спиритизмом. Мне кажется, он делает все это, чтобы моя дочь поняла: смерть – еще не конец. Но ей одиннадцать лет, она должна жить в нормальной обстановке и спать в своей постели. Вот я и подумала, что надо найти папе другой дом. Ведь в мире полно людей, которые хотят верить в жизнь после смерти. Я могу представить им доказательство. Я "продам" призрак отчима тому, кто предложит наивысшую цену. Разумеется, душу продать нельзя, но я надеюсь, он сам согласится переселиться в ваш дом, если вы его хорошо попросите. Как я уже писала, с нами он жил временно, собственного жилья не имел, так что уверена – он пойдет туда, где ему будут рады. Не думайте, что это розыгрыш или что я получу ваши деньги, а взамен ничего не пришлю. Выигравший аукцион получит нечто материальное: выходной костюм отчима. Мне кажется, если его дух и привязан к чему-нибудь, так только к этому костюму. Костюм очень красивый, хотя и старомодный, от фирмы "Грейт вестерн тэйлоринг". Ткань в тонкую серебристую полоску… бла-бла-бла… атласная подкладка… бла-бла…»
      Дэнни прекратил читать и указал на экран:
      – Посмотрите на размер, босс. Как на вас сшито. Самое высокое предложение – восемьдесят баксов. Если хотите иметь собственное привидение, вы получите его всего за сотню.
      – Давай купим его, – произнес Джуд.
      – Серьезно? Тогда я шлю заявку на сто долларов?
      Джуд прищурился, глядя на экран. Прямо под описанием лота значилось: «Мгновенная покупка: $1000». А дальше шло пояснение: «Кликни здесь и выиграй аукцион!» Он постучал пальцем по монитору:
      – Нет. Мы даем тысячу. И костюм с призраком наш.
      Дэнни развернулся на стуле, ухмыльнулся и вскинул брови. У него были высокие изогнутые брови, как у Джека Николсона, и он пользовался ими с большим мастерством. Может быть, он ожидал объяснения, но Джуд сам не знал, зачем ему понадобилось платить тысячу за старый костюм, не стоящий, возможно, и пятидесяти долларов. Позже он подумал, что призрак послужит неплохой рекламой: «Джудас Койн приобретает полтергейст». Фаны заглатывали подобные истории «на ура». Но это позже, а в тот момент Джуд знал одно: он непременно хочет выиграть аукцион. Джуд направился к выходу из офиса, намереваясь подняться наверх и проверить, готова ли Джорджия. Он велел ей одеваться уже полчаса назад, но, скорее всего, она до сих пор валяется в постели. Джуд подозревал, что она не встанет, пока не дождется ссоры. Сядет в нижнем белье на подушки и начнет красить черным лаком ногти на ногах. Или раскроет свой ноутбук и будет разглядывать в сети «готические» аксессуары в поисках идеальной сережки-гвоздика, чтобы вставить себе в язык. Будто мало ей этих проклятых гвоздиков… Тут мысль об Интернете заставила Джуда остановиться. Он обернулся к Дэнни.
      – А как ты вообще наткнулся на этот аукцион? – спросил он, кивая на компьютер.
      – Вам пришло письмо по электронной почте.
      – От кого?
      – От администраторов сайта. Они написали: «Мы обратили внимание, что вы уже приобретали подобные предметы, и подумали, что вы снова заинтересуетесь».
      – Что значит: «Вы приобретали подобные предметы»? Какие предметы?
      – Всякие оккультные вещицы, я думаю.
      – Я ничего у них не покупал.
      – Может, покупали, да забыли. А может, я что-нибудь для вас покупал.
      Джуд нахмурился.
      – Проклятая кислота. Когда-то у меня была отличная память. В средней школе я даже состоял в шахматном клубе.
      – Да вы что? Ну и новость.
      – Какая? Что я играл в шахматы?
      – Ну да. Шахматы… Это же полный отстой…
      – Зато вместо фигур я использовал отрубленные пальцы.
      Дэнни расхохотался, но слегка переборщил: скорчился в конвульсиях и стал утирать воображаемые слезы. Мелкий лизоблюд.
 
      Костюм доставили в субботу рано утром. Джуд уже проснулся и выгуливал собак.
      Как только почтовый грузовичок затормозил перед домом, Ангус бросился к нему с такой яростью, что вырвал из рук Джуда поводок. Пес бился о борт припаркованного автомобиля, брызгал слюной, царапал когтями пассажирскую дверь. Водитель остался сидеть внутри, взирая на Ангуса спокойно, но пристально, как врач разглядывает в микроскоп новую разновидность опасного вируса. Джуд поймал поводок и дернул за него чуть сильнее, чем требовалось. Ангус боком опрокинулся на землю, но тут же вывернулся и снова вскочил, оскалив зубы. К этому времени Бон тоже завелась. Она изо всех сил натягивала другой поводок и заливалась таким пронзительным лаем, что у Джуда заболела голова.
      Тащить двух разошедшихся собак к сараю было слишком далеко, поэтому Джуд подтянул Бон и Ангуса через двор к переднему крыльцу. Обе овчарки отчаянно сопротивлялись, пока хозяин заталкивал их в дом. Он захлопнул за ними дверь, и псы стали бросаться на нее изнутри с истерическим лаем. Дверь дрожала от ударов. Чертовы собаки.
      Джуд проковылял обратно к подъездной дорожке и приблизился к почтовому грузовику в тот миг, когда его задняя стенка с металлическим лязгом скользнула вверх. Внутри кузова стоял водитель. Он спрыгнул вниз, сжимая под мышкой длинную плоскую коробку.
      – Оззи Осборн держит шпицев, – сказал почтальон. – По телевизору показывали. Смешные такие собачки, вроде кошек. Может, и вам стоит завести пару забавных малышек?
      Джуд молча взял посылку и пошел в дом.
      Коробку он принес в кухню. Положил ее на стол, налил себе кофе. Джуд по природе своей был ранней пташкой. Когда он ездил с турами или записывал альбомы, он нередко добирался до постели лишь к пяти утра, а потом целыми днями спал. Но бессонные ночи давались ему нелегко. В поездках он вставал часа в четыре пополудни, в дурном настроении и с тяжелой головой, не понимая, куда подевалось время. Даже хорошие знакомые казались ему при этом ловкими самозванцами, бесчувственными инопланетянами, напялившими резиновую кожу и поддельные лица друзей. И требовалось значительное количество алкоголя, чтобы они снова стали собой.
      Однако в последний раз он ездил на гастроли три года назад. Дома он не испытывал тяги к выпивке и в девять вечера был готов лечь в постель. В пятьдесят четыре года он вернулся к режиму дня своего детства, когда его звали Джастин Ковзински и он жил на свиноферме отца. Безграмотный сукин сын вытаскивал юного Джастина из кровати за волосы, если находил его спящим после восхода солнца. То было время грязи, лающих собак, колючей проволоки, покосившихся хозяйственных построек, визжащих свиней со сплющенными рылами и кожей, висящей складками. Он редко видел других людей – только мать, по большей части сидевшую у кухонного стола с расслабленным выражением лица, как после лоботомии, и отца, правившего акрами свиного дерьма и развалин с помощью сердитого смеха и кулаков.
      Итак, Джуд проснулся несколько часов назад, но еще не позавтракал. Когда он жарил бекон, в кухне появилась Джорджия: в одних черных трусиках, руки сложены на маленькой белой груди с проколотыми сосками, на голове гнездо из спутанных черных волос. На самом деле ее звали не Джорджия. И не Морфина, хотя несколько лет назад она показывала стриптиз под таким именем. Ее настоящее имя было Мэрибет Кимболл – такое простое, такое незамысловатое, что она смущенно засмеялась, когда впервые назвала его Джуду.
      Джуд к тому моменту сменил уже несколько «готических» подружек, которые или показывали стриптиз, или гадали, или показывали стриптиз и гадали. Все они были симпатичными девушками, все носили египетские кресты – анки, все красили ногти черным лаком. Джуд называл их по именам штатов, откуда они были родом. Ни одной из девиц это не нравилось, поскольку напоминало о личности, которую они с таким рвением старались спрятать, разрисовывая лицо потусторонним макияжем. Джорджии было двадцать три года.
      – Эти безмозглые псы, – сказала она, пинком убирая одного из них со своего пути. Собаки крутились под ногами у Джуда, возбужденные ароматом бекона. – Разбудили меня, черт возьми.
      – Может, черт возьми, уже пора было вставать. Тебе такое в голову не приходило, чисто случайно?
      Она никогда не поднималась по своей воле раньше десяти.
      Джорджия нагнулась, доставая из холодильника пакет с апельсиновым соком. Джуд с удовольствием оглядел ее сзади: ему нравилось видеть, как черное белье врезается в ее белоснежные ягодицы. Однако пока она пила сок (прямо из пакета), он отвернулся. Пакет она оставила на столе. Сок испортится, если Джуд не уберет его в холодильник, сама она ни за что этого не сделает.
      Его обожали готы, и это ему нравилось, а секс с ними нравился еще больше. Джуд ценил их гибкие атлетические татуированные тела и их увлечение нетрадиционными сексуальными играми. Но раньше он был женат, и женой его была женщина, которая пила сок из стакана и убирала за собой, а утром читала газеты. Он скучал по разговорам с ней – разговорам взрослых людей. Его жена не танцевала стриптиз и не верила в гадание. У них были абсолютно взрослые, зрелые отношения.
      Джорджия вскрыла посылку ножом для бифштекса, после чего оставила нож на столе, не потрудившись даже отлепить кусочки скотча.
      – Что это? – спросила она.
      Приложив усилие, Джорджия вытащила из верхней коробки еще одну: большую, черную, блестящую, в форме сердца. В такие коробки иногда укладывают конфеты, хотя эта для них слишком велика, кроме того, конфетные коробки обычно розового или желтого цвета. А еще она похожа на упаковку для нижнего белья… но он вроде бы ничего не заказывал для Джорджии. Джуд нахмурился. Он понятия не имел, что там может быть, и одновременно чувствовал: он должен это знать. Коробка в форме сердца содержит нечто такое, чего он ожидает.
      – Это мне? – спросила Джорджия.
      Она сняла крышку, вытащила то, что лежало внутри, и показала ему.
      Костюм. Кто-то прислал ему костюм. Черный, старомодный, в полупрозрачном пластиковом пакете из химчистки. Джорджия взяла его за плечи и приложила к себе – как платье, которое она собиралась примерить, но сначала хотела бы узнать мнение Джуда. Вопросительный взгляд сопровождался мило нахмуренными бровками. Джуд не сразу вспомнил, что за костюм ему прислали.
      Он уже открыл рот с намерением сказать, что понятия не имеет об этой вещи, как вдруг услышал собственные слова:
      – Костюм покойника.
      – Что?
      – Привидение, – пояснил он, все вдруг припомнив. – Я купил привидение. Одна женщина решила, что их с дочерью преследует призрак ее покойного отчима. Она выставила неугомонный дух на аукцион в Интернете, и я купил его за штуку баксов. Это его костюм. Она, та женщина, считает, что в нем и живет дух.
      – О, круто, – протянула Джорджия. – Так ты наденешь его?
      Джуда удивила собственная реакция на эти слова: по коже у него побежали мурашки. На какой-то момент идея показалась ему непристойной.
      – Нет, – ответил он, и Джорджия бросила на него непонимающий взгляд, расслышав в его голосе холодные и резкие нотки. Потом она усмехнулась, и Джуд понял: она подумала, что он испугался или как минимум проявил минутную слабость. Он добавил торопливо: – Он мне не по размеру.
      Хотя, если говорить честно, костюм заставлял предположить, что полтергейст был примерно одного роста и веса с Джудом.
      Джорджия сказала:
      – Ну, тогда я буду его носить. Я и сама в какой-то степени неугомонный дух. В мужской одежде я выгляжу очень сексуально.
      И вновь чувство отвращения, мурашки на коже. Она не должна надевать его. Даже сказанные в шутку, Джуду претили ее слова, хотя он не понимал почему. Он не позволит ей надеть костюм. В тот миг он не мог вообразить ничего более отталкивающего.
      Это было неспроста. Очень немногие вещи так действовали на Джуда. Он почти забыл, что значит испытывать отвращение. Всякого рода богохульства и мерзости вот уже тридцать лет обеспечивали ему неплохой доход.
      – Отнесу его наверх. Пусть повисит, пока я решу, что с ним делать, – пробормотал он, стараясь говорить безразлично. Но не преуспел в этом.
      Джорджия уставилась на Джуда, заинтригованная столь редкой для него потерей самообладания, а потом стянула с костюма полиэтиленовый пакет. Вспыхнули на свету серебряные пуговицы. Сам костюм был строгий, темный, как вороново крыло, но эти пуговицы размером с четвертак придавали ему вид простецкий и грубоватый. Дополнить его галстуком-ленточкой – и такой наряд с удовольствием надел бы Джонни Кэш .
      Ангус залился лаем – высоким, пронзительным, паническим лаем. Присев на задние лапы, прижав хвост к полу, он пятился прочь от костюма. Джорджия засмеялась.
      – Да в нем действительно живет призрак.
      Она медленно двинулась к Ангусу, размахивая перед собой костюмом, как тореадор размахивает перед быком своим плащом. Приблизившись к псу, она издала протяжный горловой стон бродячего духа. Глаза ее поблескивали от удовольствия.
      Ангус пятился до тех пор, пока не наткнулся спиной на стул, опрокинувшийся с оглушительным стуком. Бон прижала уши к черепу и следила за происходящим из-под старого, покрытого пятнами засохшей крови стола для рубки мяса. Джорджия вновь довольно рассмеялась.
      – Черт, да прекрати же! – прикрикнул на нее Джуд.
      Она бросила на него темный, злорадный взгляд – взгляд ребенка, испепеляющего увеличительным стеклом муравьев, – и вдруг ее лицо исказила гримаса боли. Она вскрикнула и схватилась левой рукой за ладонь правой, отбросив костюм в сторону.
      На кончике ее большого пальца набухла яркая капля крови и – кап! – упала на кафельный пол.
      – Дерьмо, – прошипела Джорджия. – Проклятая булавка.
      – Сама виновата, доигралась.
      Злобно прищурившись, она показала Джуду средний палец и промаршировала прочь из кухни. Когда она ушла, Джуд поднялся и убрал сок в холодильник, нож положил в раковину, достал полотенце, чтобы стереть с пола кровь… и тут его взгляд упал на костюм. И он забыл о том, что собирался сделать.
      Джуд расправил костюм, сложил рукава на груди и тщательно ощупал ткань. Никаких булавок он не нашел. Не нашел вообще ничего, обо что могла бы уколоться Джорджия. Потом он аккуратно убрал костюм в коробку.
      И только тогда заметил едкий дым, поднимавшийся над сковородкой. Он выругался: бекон безнадежно сгорел.
      Он поместил коробку на полку в глубине стенного шкафа и решил не думать об этом странном костюме.
 
      Около шести часов вечера он проходил мимо офиса Дэнни, направляясь на кухню за сосисками для гриля, и вдруг из-за двери до него донесся чей-то шепот.
      Этот звук заставил его вздрогнуть и замереть на месте. Дэнни ушел домой более часа назад, офис заперт, там никого не должно быть. Джуд склонил голову, прислушиваясь к тихому свистящему голосу… и через миг понял, что это. Пульс стал приходить в норму.
      Да нет там никого! Это всего лишь радио: низкие тоны недостаточно низки, и сам голос слишком ровный. Джуд считал, что у звуков есть форма и по ней можно догадаться, в пространстве какого объема они произведены. Например, голос в колодце имеет глубокое круглое эхо, а голос из чулана кажется плотным, сжатым, лишенным полноты. Музыка – та же геометрия. Сейчас Джуд слышал голос, заключенный в коробку. Да, Дэнни забыл выключить радио.
      Джуд открыл офис, просунул голову в дверь. Комнату заливал синий полумрак: свет погашен, а солнце в это время суток находится с другой стороны дома. Стереосистема, разместившаяся возле кулера с бутылью воды, по качеству была третьей с конца из всех систем в доме Джуда, но все же лучше большинства любительской аудиоаппаратуры. Она выглядела как стопка блоков в стеклянном шкафу. Данные выводились на дисплеи в ярком, неестественно-зеленом цвете (в каком видны объекты на приборах ночного видения), за исключением рубинового индикатора радиочастоты. По форме узкий вытянутый ромбик индикатора напоминал кошачий зрачок, который зачарованно, не мигая, взирал на обстановку кабинета.
      – …как низко опустится ртутный столбик сегодня вечером? – спросил по радио мужчина хриплым, почти шершавым голосом. Толстый мужчина, судя по тому, что он дышал со свистом. – Не обнаружим ли мы поутру, что бомжи замерзли насмерть?
      – Ваша забота о благополучии бездомных весьма трогательна, – ответил ему второй человек с пронзительным голосом – явно худой.
      Это была радиостанция, где крутились песни групп с названиями либо смертельных болезней («Сибирская язва»), либо различных состояний распада («Тухлые»), а диджеи питали слабость к лобковым вшам, стриптизу и издевательствам над бедными, калеками и стариками. Более или менее регулярно они ставили и музыку Джуда, поэтому Дэнни настроил систему на их частоту – в знак своей преданности и чтобы лишний раз подольститься. Джуд подозревал, что Дэнни вообще не имеет музыкальных пристрастий, равнодушен ко всем исполнителям и радио для него – лишь фон, нечто вроде звуковых обоев. Если бы Дэнни работал для Энии , то разбирал бы ее почту и рассылал факсы под кельтские мотивы.
      Джуд двинулся через комнату, чтобы выключить радио, но не дошел – его остановило воспоминание о недавних событиях. Примерно час назад он был на улице с собаками, ходил по подъездной дорожке, наслаждаясь свежестью воздуха и холодком, кусающим щеки. Кто-то из соседей жег опавшую листву, горький запах дыма тоже нравился Джуду.
      Из офиса вышел Дэнни, закутанный в теплую куртку и готовый ехать домой. Они поболтали минутку. Точнее, Дэнни болтал без умолку, а Джуд смотрел на собак и пытался не обращать на помощника внимания. Дэнни Вутен как никто другой умел испортить самую благостную тишину.
      Тишина. Офис за спиной Дэнни был погружен в тишину. Джуд даже вспомнил, как две вороны пытались перекрыть ровный ручеек болтовни Дэнни своим карканьем, но из офиса не доносилось ни звука. Если бы радио было включено, Джуд наверняка услышал бы его. Его уши не потеряли былой чувствительности. Они выдержали суровые испытания последних тридцати лет. А вот барабанщик Кении Морликс – единственный из группы, кто остался в живых помимо самого Джуда, – страдал от постоянного звона в ушах. Он не слышал собственной жены, когда та кричала ему в лицо.
      Джуд шагнул к стереосистеме, но ему снова стало не по себе. Его беспокоило не что-то конкретное, а совокупность всего, что окружало его сейчас: сумрак офиса, красный глаз, глядящий с дисплея приемника, мысль о том, что час назад, когда Дэнни стоял в дверях и застегивал куртку, радио было выключено. И другая мысль: кто-то недавно побывал в кабинете и, возможно, по-прежнему находится где-то рядом, следит сейчас за Джудом из темноты ванной комнаты сквозь приоткрытую дверь. Параноидальная мысль, не типичная для Джуда. Тем не менее она засела в его голове и не желала никуда уходить. Джуд потянулся к клавише выключения стереосистемы. Он почти не слушает, что передавали по радио, и не отрывал взгляда от двери в ванную. Он пытался придумать, как себя вести, если дверь вдруг распахнется.
      – …холодная и сухая благодаря атмосферному фронту, затягивающему теплый воздух с юга. Мертвые тянут живых вниз. Вниз, в холод. В яму. Вы умр…
      Большой палец Джуда вдавил клавишу и выключил стерео – как раз в тот момент, когда он осознал, что произнес диктор. Джуд испуганно вздрогнул и нажал на клавишу еще раз, чтобы разобраться в этом дурацком прогнозе погоды.
      Но сводка погоды уже закончилась, и на смену странному диктору пришел диджей.
      – …отморозить наши задницы, но Курту Кобейну в аду тепло.
      Взвыла гитара. Пронзительный дрожащий звук длился и длился без какой-либо мелодии и цели, за исключением, может быть, желания свести слушателя с ума. Начало песни «Нирваны» «I Hate Myself and I Want to Die». Не об этом ли говорил диктор в прогнозе погоды? Там было что-то о смерти. Джуд снова выключил радио, вернув в комнату тишину.
      Тишина продлилась недолго. Зазвонил телефон, взорвавшись трелью прямо у Джуда за спиной. От неожиданности пульс его вновь зачастил. Он растерянно оглянулся на рабочий стол Дэнни, недоумевая, кто может звонить сюда в столь поздний час. Перегнувшись через стол, Джуд взглянул на дисплей определителя номера. Код города начинался с цифр 985 – значит, это Восточная Луизиана. Дальше – имя звонившего: «Ковзински М.».
      Не поднимая трубки, Джуд уже знал, что это не Ковзински. Если только не произошло чудесное выздоровление. Он почти решил не отвечать, но потом подумал, что звонить может Арлин Уэйд. Вдруг она собирается сообщить ему о смерти Мартина? В таком случае ему придется поговорить с ней раньше или позже, хочет он этого или нет.
      – Алло, – произнес он в трубку.
      – Привет, Джастин, – сказала Арлин.
      Она приходилась ему тетей по материнской линии. Арлин работала фельдшером, но последние тринадцать месяцев ее единственным пациентом был отец Джуда. В свои шестьдесят девять она говорила протяжно, с переливами. Для нее Джуд всегда останется Джастином Ковзински.
      – Как ты, Арлин?
      – Как обычно. Сам знаешь. И я, и пес в порядке. Правда, он теперь редко поднимается: толстый стал, да и лапы у него побаливают. Но я звоню не затем, чтобы рассказывать о своей собаке. Я по поводу твоего отца.
      Как будто она когда-нибудь звонила по другому поводу. В телефонной трубке шипели помехи. Джуд однажды давал по телефону интервью для какой-то радиопередачи в Пекине, а Брайан Джонсон звонил ему как-то из Австралии, и в обоих случаях соединение было чистым и четким, словно с соседней улицы. А вот связь с Мурс-Корнер, штат Луизиана, по какой-то причине всегда была плохой, голос собеседника то пропадал, то вновь вплывал в эфир, как на средневолновой радиостанции, что находится слишком далеко для уверенного приема. Иногда на линию пробивались едва слышные чужие разговоры, на несколько секунд или дольше. Может, в Батон-Руже в каждый дом проведен высокоскоростной Интернет, но если ты хочешь получить надежную связь с миром в городишках, что стоят на болотах к северу от озера Понтчартрейн, тебе остается лишь сесть в машину и уехать оттуда побыстрее.
      – Последние месяцы я кормила его с ложки. Готовила что-нибудь мягкое, что не надо жевать. Он обожал мелкие макароны в форме звездочек и ванильный крем. В моей практике еще ни один умирающий не отказывался от ванильного крема.
      – Надо же. Он никогда не был сладкоежкой. Ты уверена насчет крема?
      – Кто за ним ухаживает?
      – Ты.
      – Тогда уверена.
      – Ладно.
      – Так вот зачем я звоню. Он теперь не ест ни звездочки, ничего. Просто давится всем, что я кладу ему в рот. Больше не может глотать, как мне кажется. Вчера доктор Ньюланд осмотрел его. Подозревает, что случился еще один сердечный приступ.
      – Удар, – то ли спросил, то ли уточнил Джуд.
      – Ну, не такой удар, что с ног валит. Случись с ним настоящий удар, вопросов бы не было. Он был бы уже мертв. А это, по-видимому, легкий приступ. Такие не всегда дают о себе знать явным образом. Особенно когда в том состоянии, как он сейчас: сидит, смотрит, и все. Он не сказал ни слова за последние два месяца. И уже никогда не скажет.
      – Он в больнице?
      – Нет. Дома мы ухаживаем за ним ничуть не хуже, а может, даже и лучше. Я живу с ним, а доктор Ньюланд заходит почти каждый день. Но можно и отправить в больницу. Так будет дешевле, если тебе это важно.
      – Нет, неважно. Пусть лучше в больнице останется лишняя койка для тех, кому действительно нужен больничный уход.
      – Тут я не стану спорить. В больницах умирает слишком много людей, которым уже нельзя помочь. Остается только удивляться, зачем они там лежат.
      – Так что ты собираешься делать с его питанием? Что дальше?
      На том конце провода возникла секундная пауза. Кажется, вопрос застал Арлин врасплох. Потом она заговорила тоном человека, объясняющего ребенку жестокую реальность, – с мягкой рассудительностью и одновременно извиняясь:
      – Что ж. Решать тебе, не мне, Джастин. Док Ньюланд может подключить его на внутривенное питание. Тогда он протянет еще немного, если ты этого хочешь, – до тех пор, пока не случится очередной приступ и он не забудет, как дышать… А можно оставить все как есть. Лучше ему не станет, в восемьдесят пять лет так не бывает. Мы не вернем ему молодость, правда? Он готов к тому, чтобы уйти. А ты?
      Джуд подумал, но не сказал вслух, что он готов к этому уже сорок с лишним лет. Порой он воображал этот момент, честно говоря, он почти мечтал о нем. Но вот он настал, и Джуд с удивлением почувствовал, как у него заныло в желудке.
      Тем не менее его ответ звучал ровно:
      – Хорошо, Арлин. Внутривенного питания не надо. Раз ты считаешь, что время пришло, я верю тебе. Держи меня в курсе событий, ладно?
      Но она, оказывается, еще не закончила. Нетерпеливо фыркнув, она перебила его:
      – Когда ты приедешь?
      Джуд растерянно нахмурился, опираясь о стол Дэнни.
      Разговор прыгал с одной темы на другую – как иголка проигрывателя перескакивает с дорожки на дорожку на битой пластинке.
      – Зачем мне приезжать?
      – Ты не хочешь увидеться с ним, пока он с нами?
      Нет. Он не навещал отца, не был с ним рядом вот уже три десятилетия. Джуд не желал видеть старика при жизни и не желал смотреть на него после смерти. Он не собирался даже присутствовать на похоронах, хотя, конечно, оплачивать все придется ему. Джуд боялся того, что может почувствовать – или не почувствовать. Он даст сколько угодно денег, лишь бы не оказаться вновь в обществе отца. Лучшее, что можно купить, это расстояние.
      Сказать такое Арлин Уэйд он, конечно же, не мог, как не мог и признаться, что с четырнадцати лет ждет смерти отца. Вместо этого он спросил:
      – А он хотя бы узнает меня?
      – Трудно сказать, кого он узнает, а кого нет. Но он понимает, когда рядом с ним кто-то есть. Он следит глазами за всеми, кто входит в комнату и кто выходит. Хотя в последнее время он стал меньше реагировать на внешний мир. Так обычно и бывает, если в мозгу перегорит много лампочек.
      – Боюсь, я не смогу приехать. На этой неделе точно не вырваться, – сказал Джуд, прибегнув к самой простой неправде. Он надеялся, что разговор наконец подошел к концу, и приготовился прощаться. А потом, совершенно неожиданно для самого себя, задал вопрос, о существовании которого в своей голове и не подозревал, пока не услышал его слетающим с собственных губ: – Ему будет тяжело?
      – Умирать? Да нет. Когда старики доходят до такой стадии, их уже ничто здесь не держит, если, конечно, не кормить их через трубку. И они уже не страдают.
      – Это точно?
      – А что? – вопросом на вопрос ответила Арлин. – Ты разочарован?
 
      Через сорок минут Джуд завернул в ванную комнату, чтобы погреть в горячей воде ноги – четырнадцатый размер, плоские стопы, постоянный источник боли, – и застал там Джорджию. Она склонилась над раковиной, посасывая большой палец. На ней была футболка и белые пижамные штаны с рисунком из забавных красных фигурок, на первый взгляд похожих на сердечки. При ближайшем рассмотрении становилось понятно, что это не сердечки, а растерзанные дохлые крысы.
      Джуд подошел к Джорджии и вытянул ее руку изо рта, чтобы осмотреть уколотый палец. Подушечка припухла и побелела вокруг маленькой ранки. Потеряв интерес, Джуд отпустил ее руку и повернулся к сушилке.
      – Завязала бы чем-нибудь палец, – посоветовал он, бросив полотенце через плечо. – А то попадет грязь, и рана загноится. Стриптизерши с физическими недостатками не пользуются большим спросом.
      – Ах, какой внимательный сукин сын!
      – Если тебе нужно внимание, иди и трахайся с Джеймсом Тейлором .
      Джорджия вылетела из ванной. Он поглядел ей вслед. Ему хотелось взять сказанные слова обратно, но он не стал этого делать. Девушки вроде Джорджии – в браслетах с металлическими заклепками, с блестящей черной помадой на губах – сами напрашиваются на грубость. Они словно пытаются доказать себе, что могут все выдержать, что они сильные. Вот почему они остаются с ним – не вопреки тому, что он им говорит и как с ними обращается, а ради этого. Джуд не хотел, чтобы кто-то уходил от него разочарованным. А то, что рано или поздно они уйдут, было ясно всем.
      По крайней мере, ему казалось, что это ясно. Даже если какая-то из девушек понимала это не сразу, потом она все равно осознавала неизбежность расставания.
 
      Кто-то из собак забрался в дом.
      Джуд проснулся в четвертом часу ночи – его разбудили шаги в холле, шорох и шум беспокойного перемещения, мягкие удары о стену.
      Он отчетливо помнил, что сам закрыл их в сарае перед тем, как стемнело. Но в первые мгновения после пробуждения этот факт его не обеспокоил. Одна из собак каким-то образом проникла в дом, вот и все.
      Джуд минутку посидел на кровати. Спросонок он чувствовал себя одуревшим. Спину Джорджии, спящей слева от него на животе, заливала голубая лужица лунного света. Во сне ее лицо расслабилось, без макияжа она выглядела совсем девочкой. Его вдруг захлестнула нежность к ней – нежность и смущение от того, что они лежат в одной постели.
      – Ангус? – проговорил он. – Бон?
      Джорджия не шевельнулась. В холле все стихло. Джуд выскользнул из-под одеяла и тут же вздрогнул от неожиданной сырости и холода. Вчера был самый холодный день за многие месяцы, первый по-настоящему осенний день. Теперь в воздухе висела липкая ледяная влага, и это означало, что на улице похолодало еще сильней. Может, поэтому собаки и залезли в дом. Может, они подрыли стенку сарая и пробрались внутрь в поисках места потеплее. Но зачем им идти в дом? Ведь у них был крытый отсек, и они могли спокойно пройти в отапливаемую часть сарая, если уж испугались холода. Джуд направился к двери спальни, чтобы выглянуть в холл, но по дороге остановился у окна и отдернул занавеску.
      Обе собаки находились в открытом загоне, хорошо видные на фоне стены. Ангус бегал взад-вперед по соломе, его длинное гладкое тело возбужденно подрагивало. Бон, напряженно вытянувшись, заняла позицию в углу. Подняв голову, она неотрывно смотрела на окно спальни – на Джуда. В темноте ее глаза светились неестественно ярким зеленым светом. Она не двигалась, даже не мигала, напоминая не живое существо, а статую.
      Джуд испытал шок, когда выглянул в окно и наткнулся на ее неподвижный взгляд, словно она давно наблюдала за занавешенными стеклами, ожидая его появления. Но еще неприятнее было осознавать, что разбудили его не собаки, а что-то еще и это что-то – или кто-то – ходит по дому, натыкаясь в темноте на предметы.
      Он глянул на панель системы безопасности, установленную рядом с дверью в спальню. Все здание внутри и снаружи находилось под постоянным контролем датчиков движения. Собаки недостаточно велики для того, чтобы датчики сработали, но взрослый человек обязательно был бы ими замечен, и на панели отразились бы его перемещения.
      Однако дисплей горел ровным зеленым светом, выводя одну единственную надпись: «Система работает». Оставалось гадать, достаточно ли умна эта система, чтобы отличить собаку от голого психа, ползающего по дому на четвереньках с ножом в руках.
      У Джуда было ружье, но держал он его в звукозаписывающей студии, в сейфе. Поэтому сейчас он потянулся к гитаре «Добро» , что стояла у стены. Джуд никогда не разбивал гитар ради эффекта.
      Самую первую его гитару разбил отец в одной из своих попыток выбить из сына увлечение музыкой. После того случая у Джуда не возникало желания крушить гитары на сцене, даже когда он мог позволить себе любой самый дорогой инструмент. Но в данной ситуации он готов был воспользоваться гитарой как оружием, если возникнет необходимость. В каком-то смысле, подумал Джуд, он ведь всегда использовал их как оружие.
      В холле скрипнула половица, потом другая, потом послышался вздох, будто кто-то устраивался поудобнее. Сердце Джуда забилось быстрее. Он открыл дверь.
      В холле было пусто. Джуд прошлепал через длинные прямоугольники ледяного света, падающего в мансардные окна. Он останавливался у каждой двери, стоял, прислушиваясь, потом заглядывал внутрь. Брошенное на стул одеяло на миг показалось ему уродливым карликом, взирающим на него снизу вверх. В другой комнате за дверью он увидел высокую костлявую фигуру. Сердце чуть не выпрыгнуло из груди, и он уже замахнулся гитарой, с опозданием разглядев, что это вешалка. Джуд порывисто и глубоко выдохнул.
      Дойдя до студии в конце холла, он сначала решил взять ружье, но потом передумал. Он не хотел иметь при себе огнестрельного оружия – не потому что боялся стрелять, а потому что недостаточно боялся. В теперешнем состоянии он может отреагировать на любое движение в темноте, нажать на курок и продырявить Дэнни Вутена или приходящую домработницу. Правда, он представить себе не мог, с чего бы им вдруг бродить крадучись по дому в такой час. С этими мыслями Джуд вернулся в холл и спустился на первый этаж.
      Обход первого этажа результата не дал: везде царили сумрак и тишина. Это должно было успокоить Джуда, но почему-то не успокоило. Тишина была неправильная – напряженная, потрясенная, какая наступает после разрыва мощной петарды. Такое безмолвие, такая ужасная немота сдавливали барабанные перепонки Джуда.
      Стряхнуть сковавшее его напряжение он не мог, но притворился, будто все нормально, и разыграл перед самим собой глупейшую сценку. Прислонив гитару к стене и шумно выдохнув, он произнес:
      – Какого черта ты тут делаешь?
      До сего момента – пока в тишине не прозвучали эти слова – Джуд не был по-настоящему напуган. Однако звук собственного голоса совершенно лишил его присутствия духа, и вверх по рукам побежали холодные колючие мурашки. Раньше он никогда сам с собой не разговаривал.
      Джуд поднялся по лестнице и пошел через холл в спальню. Вдруг его взгляд наткнулся на старика, сидящего у стены в старинном кресле-качалке. Едва Джуд заметил его, кровь рванула по его венам. Он мгновенно отвернулся и уставился на дверь спальни, чтобы видеть пришельца только боковым зрением. В следующие секунды Джуд помнил лишь одно: жизненно важно не смотреть в глаза старику, не показывать виду, что о его присутствии знают. Нет никакого старика, внушал себе Джуд. Здесь никого нет.
      Старик сидел, склонив голову, со шляпой на коленях. Очень короткие волосы, почти щетина, искрились, как свежий иней. В полумраке поблескивали пуговицы его костюма, хромированные лунным светом. Джуд сразу узнал этот костюм. Последний раз он видел его в черной коробке в форме сердца перед тем, как упрятать коробку в самый дальний угол стенного шкафа. Глаза старика были закрыты.
      С бьющимся сердцем, едва дыша, Джуд приближался к спальне, в противоположный конец холла. Проходя мимо, кресла-качалки, что стояло по левую руку, он задел ногой колено старика. Призрак приподнял голову, но Джуд уже миновал его и почти добрался до спасительной двери. Он изо всех сил старался не побежать. То, что старик глядит сейчас вслед Джуду, не значит ровным счетом ничего. Главное – не смотреть ему в глаза. И вообще, никакого старика здесь нет и быть не может.
      Войдя в спальню, Джуд плотно прикрыл за собой дверь и лег на кровать. Его тут же забила дрожь. Он очень хотел придвинуться к Джорджии, прижаться к ее теплому телу и согреться, но подавил это желание, предпочтя остаться на своей половине постели, чтобы не разбудить ее.
      Он лежал и смотрел в потолок. Джорджия бормотала что-то во сне и тоскливо постанывала.
      Заснуть Джуд и не надеялся, но ближе к утру все же задремал и проснулся необычно поздно для себя – почти в девять часов. Рядом спала Джорджия, повернувшись к нему лицом и положив маленькую руку ему на грудь. Ее ровное дыхание холодило кожу его плеча. Джуд осторожно поднялся, прошагал через холл и спустился по лестнице вниз.
      Гитара стояла у стены, где он ее и оставил. При взгляде на нее Джуду стало не по себе. Он хотел убедить себя в том, что прошедшей ночью не видел того, что видел. Он поставил перед собой цель не думать об этом. Но – вот она, его гитара.
      Джуд посмотрел в окно и заметил у сарая припаркованную машину Дэнни. Ему нечего было сказать Дэнни, у него не имелось ни малейшей причины беспокоить помощника, но уже через секунду он стоял в дверях офиса. Это случилось само собой. Инстинктивное желание оказаться рядом с человеком, который не спит, достаточно разумен и озабочен лишь обычной рутинной чепухой, оказалось неодолимым.
      Дэнни, откинувшись на спинку кресла, говорил по телефону и беззаботно смеялся. Замшевую куртку он пока не снимал, и Джуд отлично понимал почему. Он и сам зябко кутался в халат. В офисе было холодно и сыро.
      Дэнни увидел, что Джуд стоит в дверях, и подмигнул ему. Это была еще одна подхалимская привычка, но в это утро она не вызвала у Джуда обычного раздражения. Затем Дэнни нахмурился: ему не понравилось выражение лица Джуда. Продолжая телефонный разговор, он взглядом и бровями изобразил вопрос: все ли в порядке? Джуд не ответил – он не знал, все ли в порядке.
      Дэнни быстро договорил по телефону, затем развернулся на стуле и заботливо воззрился на Джуда.
      – Что происходит, шеф? Вид у вас неважнецкий.
      – У нас поселилось привидение, – сказал Джуд.
      – Да что вы? – воскликнул Дэнни радостно и обхватил себя руками в притворном ужасе. Кивнув на телефон, пояснил: – Только что говорил по поводу отопления. У нас здесь настоящий склеп. Скоро придет парень проверить бойлер.
      – Я хочу позвонить ей.
      – Кому?
      – Той женщине, что продала нам привидение. – Дэнни опустил одну бровь и поднял другую, показывая, что не совсем понимает Джуда.
      – О каком привидении идет речь?
      – О том, что мы заказали. Оно прибыло и поселилось в доме. Я хочу позвонить ей. Узнать кое-что.
      Дэнни потребовалось некоторое время, чтобы осознать услышанное. Потом он обернулся к компьютеру и снял телефонную трубку, но взгляд его был по-прежнему устремлен на Джуда.
      – Вы-то как, нормально?
      – Нет, – ответил Джуд. – Пойду посмотрю собак. Поищи ее номер, ладно?
      Он вышел из дома в халате и нижнем белье, собираясь выпустить Бон и Ангуса из загона.
      Воздух нагрелся чуть выше десяти градусов и побелел от мельчайших капелек тумана. И все же на улице Джуду было гораздо комфортнее, чем в сыром холоде дома. Ангус лизнул его руку шершавым и горячим языком, таким реальным, что Джуд ощутил прилив благодарности. Он с удовольствием гулял с собаками, вдыхая запах мокрой шерсти и наблюдая за их неуемными играми. Овчарки унеслись прочь от хозяина, гоняясь друг за другом, потом вернулись. Впереди бежала Бон, а сзади Ангус ловил зубами ее хвост.
      Отец Джуда относился к своим собакам гораздо лучше, чем к сыну и к жене. Нечто подобное передалось и Джуду: он обращался с собаками лучше, чем с самим собой. Большую часть детства он делил с ними постель: по сторонам от него всегда спали два пса, а порой в ногах пристраивался третий, он был неразлучен со сворой грязных, блохастых отцовских собак. Резкий запах псины быстро напоминал Джуду, кто он такой и откуда родом. Поэтому прогулка придала ему уверенности – он снова почувствовал себя самим собой.
      В офис он вошел как раз вовремя, когда Дэнни говорил по телефону.
      – Большое спасибо. Подождете минутку, пока я позову мистера Койна? – Он нажал какую-то кнопку на аппарате и протянул трубку Джуду. – Ее зовут Джессика Прайс. Живет во Флориде.
      Поднимая трубку, Джуд понял, что впервые слышит имя женщины. Когда он делал первую ставку на аукционе, это его не интересовало. Теперь он подумал, что такого рода информацию все-таки надо узнавать заранее.
      Джуд нахмурился: имя и фамилия были самыми обычными, но чем-то привлекли его внимание. Он не припоминал ни одного знакомого, кого бы так звали, но наверняка утверждать не мог – слишком легко забыть столь непримечательное имя.
      Джуд приложил трубку к уху и кивнул Дэнни. Вторым нажатием кнопки тот снял звонок с режима ожидания.
      – Джессика? Здравствуйте, – говорит Джудас Койн.
      – Я так понимаю, что костюм вы получили. Он понравился вам, мистер Койн? – спросила она. В голосе ее слышалась южная напевность, интонации были легкими и приятными… но звучало и что-то еще. Какой-то намек, дразнящий, неуловимый намек… Что это? Насмешка?
      – Как он выглядел? – Джуд сразу взял быка за рога. Он не любил тратить время на пустые разговоры. – Ваш отчим.
      – Риз, милая, – произнесла женщина, обращаясь к кому-то рядом с ней. – Риз, выключи, пожалуйста, телевизор. Пойди лучше погуляй. – Откуда-то издалека откликнулся недовольный детский голос. – Потому что я говорю по телефону. – Девочка сказала еще что-то. – Потому что это личная беседа. Иди же, иди. – Раздался звук хлопнувшей двери. Женщина вздохнула, словно говоря: «Ох уж эти дети», а потом спросила у Джуда: – Вы видели его? Может, вы расскажете мне, как он выглядел, и тогда я смогу подтвердить, он это или нет.
      Да она издевается над ним.
      – Я возвращаю его вам, – ответил Джуд.
      – Костюм? Да, пожалуйста. Можете прислать обратно. Это не означает, что он переедет с костюмом. Товар возврату не подлежит, мистер Койн. И обмену тоже.
      Дэнни смотрел на Джуда с озадаченной улыбкой, задумчиво наморщив лоб. Джуд вдруг услышал собственное дыхание, хриплое и глубокое. Он искал слова, но не знал, что хочет сказать.
      Она заговорила первой:
      – У вас дома холодно? Уверена, что именно так. И будет еще холоднее, пока он не закончит свои дела.
      – Чего вы хотите? Еще денег? Вы их не получите.
      – Она вернулась домой, чтобы убить себя, сукин ты сын, – произнесла Джессика Прайс из Флориды, чье имя показалось ему незнакомым, но, кажется, было не таким незнакомым, как хотелось бы. Ее голос вдруг, без всякого предупреждения, потерял налет юмора. – Когда она тебе надоела, она вскрыла вены в ванне. Ее нашел наш отчим. Она готова была сделать для тебя все, что угодно, а ты выбросил ее как мусор.

Флорида.

      Флорида. В желудке разлилась боль – холодная тошнотворная тяжесть. В тот же миг голова будто прояснилась, слетела паутина усталости и суеверного страха. Для него она всегда была Флоридой, хотя в действительности ее звали Анна Мэй Макдермотт. Она гадала, предсказывала судьбу по картам таро и читала по ладони. Она и ее старшая сестра научились этому у своего отчима. Он был гипнотизером – последняя надежда курильщиков и проклинающих себя толстых дам, мечтавших покончить с сигаретами и шоколадками. А по выходным отчим Анны занимался лозоходством и использовал свой гипнотический маятник – серебряную бритву на золотой цепочке – для того, чтобы искать потерянные предметы и определять, где копать колодцы. Он вешал этот маятник на тела больных, чтобы исправить ауру и замедлить пожирающий их рак, он говорил с мертвыми, раскачивая цепочку над спиритической доской «Ойя». Но гипнотические сеансы были главным доходом: «Теперь вы можете расслабиться. Закройте глаза. Слушайте мой голос». Джессика Прайс снова заговорила: – Перед смертью отчим объяснил мне, что делать, как связаться с тобой, как послать тебе костюм и что будет дальше. Он сказал, что сам займется тобой, уродливый бездарный ублюдок.
      Она звалась Джессикой Прайс, а не Макдермотт, потому что вышла замуж, а теперь овдовела. Джуд припоминал, что муж ее был резервистом и попал в Тикрит, где и погиб. Кажется, Флорида говорила что-то в этом духе. Она, правда, не называла фамилию сестры, или Джуд не запомнил, однако точно рассказывала, что старшая сестра пошла по стопам отчима и занялась гипнозом. И зарабатывала этим чуть ли не семьдесят тысяч в год. Джуд спросил:
      – Зачем ты хотела, чтобы я купил этот костюм? Могла бы просто прислать его мне.
      Невозмутимость собственного голоса доставляла ему удовольствие. Он говорил спокойнее, чем она.
      – Если не заплатить, привидение не принадлежит тебе. Ты должен был заплатить. И ты заплатишь, за все заплатишь.
      – Почему ты была уверена, что я куплю его?
      – Я же послала тебе письмо по электронной почте. Анна рассказывала мне о твоей безумной коллекции… Ты грязный извращенец-оккультист. Я знала, ты не устоишь перед таким соблазном.
      – Но костюм мог купить кто-нибудь другой. Там были другие предложения…
      – Да не было никаких других предложений, я сама их писала. И никому, кроме тебя, костюм не продала бы. Как тебе понравилась твоя покупка? Ты доволен призраком? О, ты еще не знаешь, на что он способен. А тысячу баксов, что ты заплатил за привидение отчима, я потрачу на цветы для твоей могилы. Отличный будет венок.
      «Можно уехать, – думал Джуд. – Можно просто уехать из дома. Оставить здесь и костюм, и мертвого старика. Да, свожу-ка я Джорджию в Лос-Анджелес. Брошу в чемодан немного одежды, а потом продам дом, и все. Дэнни все организует. Да, Дэнни может…»
      Он, видимо, произнес это вслух, потому что Джессика Прайс незамедлительно выпалила:
      – Давай, поезжай в ближайший мотель. Увидишь, что будет. Куда бы ты ни поехал, он последует за тобой. Где бы ты ни проснулся, он будет сидеть у твоей кровати.
      – Значит, Анна жила у тебя, когда решила покончить с собой? – спросил Джуд. Все еще абсолютно спокойно. Все еще сохраняя полное самообладание.
      Пауза. Разгневанная сестра переводила дыхание, сразу ответить она не могла. Где-то возле ее дома шумела поливальная установка, на улице кричали дети.
      Другого дома у нее не было, – выговорила Джессика. – Она впала в депрессию. У нее всегда имелись проблемы с психикой, но ты усугубил их. Она была слишком несчастна, чтобы выходить из дома, искать помощи, встречаться с людьми. Она возненавидела себя. Это из-за тебя она захотела умереть.
      – А почему ты считаешь, что она умерла из-за меня? Тебе никогда не приходило в голову, что это ты довела ее до ручки? Если бы мне пришлось слушать тебя днями напролет, я бы тоже перерезал себе вены.
      – Ты умрешь…– прошипела Джессика. Он перебил ее:
      – Придумай что-нибудь новое. А пока ты соображаешь, подскажу тебе, над чем еще стоит поразмыслить. У меня тоже есть знакомые злые духи. Они ездят на «харлеях», живут в трейлерах, питаются метамфетамином, насилуют своих детей и стреляют в жен. Ты называешь их подонками. Я называю их фанами. Что скажешь, если я найду таких парней в твоем районе и попрошу их навестить тебя, а?
      – Тебе никто не поможет, – проговорила Джессика сдавленным, дрожащим от ярости голосом. – Черная метка, что стоит на тебе, перейдет на каждого, кто займет твою сторону. Тебе не жить, как не жить тем, кто рядом с тобой. – Казалось, эту речь она выучила заранее. Может, так оно и было. – Люди покинут тебя, а иначе им придет конец вместе с тобой. Ты умрешь в одиночестве, слышишь меня? Ты умрешь один.
      – Откуда такая уверенность? Если уж мне суждено умереть, я предпочел бы сделать это в компании, – сказал Джуд. – А если помочь мне никто не сумеет, я наведаюсь к тебе.
      И он резко закончил разговор.
      Джуд смотрел на черный телефон, зажатый в его руке так, что побелели костяшки, и слушал воинственный стук своего сердца.
      – Босс, – выдохнул Дэнни. – Черт. Босс. – Он засмеялся жидким, хриплым, невеселым смехом.
      – Что это было?
      Джуд мысленно приказал руке отпустить телефон. Она не слушалась. Суставы заклинило намертво. Он слышал вопрос Дэнни, но слова прозвучали, как чужой голос за дверью, как часть разговора в другой комнате, не имеющего к нему, Джуду, никакого отношения.
      Он постепенно осознавал, что Флорида мертва. Когда он услышал, что она покончила жизнь самоубийством, когда Джессика Прайс бросила это ему в лицо, он не воспринял ее слова всерьез, потому что не позволил себе поверить. Но долго закрывать глаза на такое было невозможно. Джуд чувствовал, как знание о смерти Анны проникает в него, отчего кровь тяжелеет, густеет и делается как будто чужой.
      Джуд и представить себе не мог, что она может умереть, что кто-то, с кем он делил постель, сейчас лежит в земле. Ей было двадцать шесть, нет, должно быть, двадцать семь – в двадцать шесть она ушла от него. Когда он прогнал ее. Двадцать шесть лет, а вопросы задавала как четырехлетний ребенок. «Ты часто ездишь рыбачить на озеро Понтчартрейн? А какая собака лучше всех, что у тебя были? Как ты думаешь, что с нами случается после того, как мы умираем?» От таких вопросов любой способен сойти с ума.
      Она боялась, что сходит с ума. У нее была депрессия. Не та модная депрессия, какую воображают у себя некоторые «готические» цыпочки, а настоящая, клиническая. Два последних месяца, что они провели вместе, она была совсем подавлена: не могла спать, плакала без причины, забывала одеться, часами сидела перед неработающим телевизором, снимала трубку, когда звонил телефон, но ничего не говорила – просто стояла с трубкой в руках, словно отключенная.
      Но до того были летние дни в гараже, когда он переделывал свой «мустанг». По радио пел Джон Прайн , на солнце сладко благоухало сено, а дни заполнялись ленивыми бессмысленными вопросами Флориды – бесконечный допрос, то утомительный, то забавный, то эротичный. Было ее снежно-белое тело в татуировках, с костлявыми коленями и худыми бедрами бегуна на длинные дистанции. Ее дыхание щекотало его шею.
      – Эй, – сказал Дэнни. Он потянулся и пальцами провел по запястью Джуда. От этого прикосновения его рука раскрылась, освобождая телефон. – Все в порядке?
      – Не знаю.
      – Расскажете, что происходит?
      Джуд медленно поднял на него глаза. Дэнни приподнялся с кресла и перегнулся через стол. Он немного побледнел, и его оранжевые веснушки резко контрастировали с бледностью щек.
      Дэнни дружил с Флоридой. Это была та же ничем не обремененная, легкая, несколько обезличенная дружба, какая завязывалась у него со всеми девушками Джуда. Дэнни играл роль любезного и понимающего приятеля-гея, которому они могли доверить свои секреты, излить душу, с кем приятно посплетничать – то есть того, с кем возможна близость без обязательств. А еще он мог рассказать про Джуда то, чего сам Джуд девушкам не рассказывал.
      Сестра Дэнни умерла от передозировки героина, когда он только поступил в колледж. Шесть месяцев спустя его мать повесилась, и нашел ее тело Дэнни. Вытянув ноги книзу, она висела на балке в кладовой и слегка покачивалась над перевернутой табуреткой. Не нужно быть психологом, чтобы догадаться: этот двойной удар, почти одновременная потеря сестры и матери, уничтожил какую-то часть Дэнни и словно заморозил его в возрасте девятнадцати лет. Он не красил ногти черным лаком и не делал пирсинг, но его влечение к Джуду не сильно отличалось от влечения Джорджии, Флориды или любой другой поклонницы «готической» музыки. Джуд собирал их, как крысолов с дудочкой собирал крыс и детей. Он создавал мелодии из ненависти, извращений и боли, и они приходили к нему, подпрыгивая в такт песне, надеясь, что он позволит им подпевать.
      Джуд не хотел говорить Дэнни о том, что сделала с собой Флорида, он предпочел бы избавить парня от такой новости. Лучше скрыть это от него, кто знает, как Дэнни воспримет известие.
      И все-таки Джуд сказал:
      – Анна. Анна Макдермотт. Она вскрыла себе вены. А женщина, с которой я говорил, – ее сестра.
      – Флорида? – переспросил Дэнни. Он снова сел в скрипнувшее кресло и с видом человека, которому плохо, прижал руки к животу и наклонился вперед. – О, черт. Гадское проклятие.
      Никогда еще ругань не звучала столь трогательно. Во время последовавшей паузы Джуд впервые заметил, что радио включено и тихо мурлычет что-то на заднем плане. Трент Резнор пел о том, что он готов отказаться от своей империи грязи. Забавно было, что «Наин инч нейлз» прозвучали именно сейчас, ведь с Флоридой Джуд познакомился именно на их концерте, за сценой. Факт ее смерти вновь обрушился на него, как в первый раз, будто только сейчас до него дошло, что она умерла. «Ты часто ездишь рыбачить на озеро Понтчартрейн?» А затем шок стал перерастать в тошнотворное неприятие. Смерть Флориды казалась такой бессмысленной, глупой и эгоистичной, что нельзя было на нее не разозлиться. Хотелось позвонить ей и отругать как следует, только вот дозвониться теперь невозможно – она мертва.
      – Она оставила записку? – спросил Дэнни.
      – Не знаю. От ее сестры я узнал совсем немного. Наш разговор был не самым информативным. Может, ты обратил внимание.
      Но Дэнни не слушал. Он перебил Джуда:
      – Иногда мы ходили выпить по «Маргарите». Она была чертовски славной девчонкой. А ее вопросы! Однажды она спросила, какое у меня в детстве было любимое место, чтобы смотреть на дождь. Что это, черт возьми, за вопрос? Она попросила меня закрыть глаза и рассказать, что я видел в окно своей спальни в дождливый день. Целых десять минут. Никогда нельзя было угадать, о чем она спросит в следующий раз. Мы отлично с ней ладили. Не понимаю. То есть, конечно, я знаю, у нее была депрессия. Она мне говорила. Но ей это не нравилось. Думаю, она обязательно позвонила бы кому-то из нас, если бы решилась на такое… Ведь она дала бы нам шанс отговорить ее, да?
      – Сомневаюсь.
      За последние несколько минут Дэнни словно уменьшился в размерах, усох. Он пробормотал:
      – И ее сестра… ее сестра считает, что виноваты вы? Но это же… это просто ерунда.
      Однако голос его звучал слабо, и Джуду показалось, что Дэнни не очень верит в то, что говорит.
      – Может быть.
      – Она страдала эмоциональной нестабильностью еще до того, как встретила вас, – продолжал Дэнни чуть более уверенно.
      – Похоже, это у них семейное, – заметил Джуд. Дэнни вновь наклонился вперед:
      – Да. Да. Погодите-ка… Какого черта? Сестра Анны и есть та женщина, что продала вам призрак? В смысле, костюм покойника? Да что, черт побери, здесь происходит? И почему вам вдруг захотелось позвонить ей?
      Джуд не стал рассказывать Дэнни о событиях прошедшей ночи. В этот миг, придавленный известием о смерти Флориды, он уже не был уверен в том, что он видел ночью. Старый мужчина, в три часа ночи сидевший под дверью его спальни, уже не казался таким реальным, как несколько часов назад.
      – Этот костюм – что-то вроде символической угрозы. Она обманом заставила нас купить его. По какой-то причине послать мне костюм просто так она не могла – нужно, чтобы я заплатил за него. По-моему, здравомыслие – не самая сильная ее черта. Короче, когда костюм привезли, я сразу понял: с ним что-то не так. Во-первых, его прислали в дурацкой черной коробке в форме сердца, и – только не сочти меня параноиком – в нем где-то запрятана иголка в расчете на то, чтобы об нее укололись.
      – В нем спрятана иголка? И вы укололись?
      – Я – нет. А вот Джорджия довольно сильно оцарапалась.
      – И как она, нормально? На острие ничего не было?
      – Вроде мышьяка? Нет. Не думаю, что эта Джессика Прайс из Психбурга, штат Флорида, настолько тупа. Сумасшедшая – да, но не тупая. Она хочет напугать меня, а загреметь в тюрьму в ее планы не входит. Она говорит, что привидение ее отчима прибыло к нам вместе с костюмом и оно отомстит мне за то, что случилось с Анной. А эта игла, вероятно, часть заклятия вуду, или что там еще бывает. Я вырос рядом с районом беззубых нищих, которые питались крысами, жили в трейлерах и придерживались разных зловещих колдовских идей. В наших местах можно было запросто прийти на работу или в местную забегаловку в венце из терний, и никто бы даже глазом не моргнул.
      – Хотите, я позвоню в полицию? – спросил Дэнни. Он понемногу приходил в себя. Ушло напряжение, и обычная самоуверенность вновь стала проглядывать на его лице.
      – Не надо.
      – Она угрожала вам.
      – С чего ты взял?
      – Я сам слышал. Я сидел рядом и все слышал.
      – Что ты слышал?
      Дэнни помолчал немного, глядя на Джуда, а потом опустил глаза и медленно улыбнулся.
      – Что вы мне скажете, то я и слышал.
      Джуд не выдержал и ухмыльнулся в ответ. Дэнни был абсолютно бесстыжим. Сейчас Джуд, как ни старался, не мог припомнить, за что он иногда злился на Дэнни.
      – Не-а, – протянул Джуд. – С этим я разберусь по-другому. Но кое-что ты все же можешь для меня сделать. Анна прислала мне пару писем после того, как уехала домой. Не помню, что я сделал с ними. Ты не поищешь?
      – Конечно поищу. – Дэнни снова нахмурился. Его обычные непринужденные манеры вернулись к нему, но щеки все еще покрывала бледность. – Джуд… когда вы говорите, что разберетесь с этим по-другому… как вы с этим хотите разобраться? – Он прикусил нижнюю губу, изогнул в задумчивости брови. – Вы сказали, прежде чем повесить трубку… Насчет того, чтобы подослать к ней фанатов. Или самому приехать. Все это так не похоже на вас. Я никогда не слышал, чтобы вы так говорили. Я даже немного беспокоюсь.
      – Тебе не о чем беспокоиться, – успокоил его Джуд. – А вот на ее месте я бы заволновался.
 
      Мысли неслись одна за другой по головокружительной сужающейся спирали – как черный пес, что бегает за своим хвостом. В мозгу одна за другой возникали ужасные картины. Вот Анна, голая, с пустыми глазами, лежит в ванне красной воды. Вот Джессика Прайс шипит в телефон: «Ты умрешь, тебя убьет холодная рука, она зажмет тебе рот». Вот старик-покойник сидит в холле в черном костюме, как у Джонни Кэша, и медленно поднимает голову, чтобы посмотреть на проходящего мимо Джуда.
      Нужно было заглушить этот шум в голове. Как известно, лучше всего в таком случае помогает, если собственноручно произвести другой шум. Джуд отнес гитару в студию, взял несколько пробных аккордов, но остался недоволен тональностью. В поисках гитарного капо он заглянул в стенной шкаф и обнаружил там патроны.
      Они лежали в коробке в форме сердца… в одной из желтых коробок в форме сердца, что отец дарил матери на каждый Валентинов день и День матери, на Рождество и на ее день рождения. Мартин больше ничего ей не дарил – ни роз, ни колец, ни шампанского, только вот такую большую коробку шоколадных конфет из одного и того же супермаркета.
      Ее реакция всегда была неизменна, как и подарок. Коробку она принимала, неловко улыбаясь, не разжимая губ.
      Она стеснялась своих зубов. Вся верхняя челюсть была вставной, настоящие зубы выбиты. Конфетами из подаренной коробки она всегда сначала угощала мужа, а тот, горделиво улыбаясь, как будто преподнес ей бриллиантовое ожерелье, а не трехдолларовые сладости, качал головой и отказывался. Потом она подносила коробку Джуду.
      И Джуд всегда выбирал конфету, что лежала в центре, – вишню в шоколаде. Ему нравился хлюпающий звук, когда конфета ломалась у него на зубах, чуть кисловатая липкая сладость сиропа, сморщенная мякоть вишни. Он воображал при этом, что жует покрытое шоколадом глазное яблоко. Уже в те далекие годы Джуд получал удовольствие, измышляя самые отвратительные вещи, придумывая самые гадкие мерзости.
      Коробка обнаружилась под гнездом из проводов, педалей и адаптеров, в гитарном чехле, лежащем у задней стенки студийного шкафа. И это был не просто гитарный чехол, а тот, с которым он покинул Луизиану тридцать лет назад. Правда, подержанная «Ямаха» за сорок долларов, изначально лежавшая там, давно ушла из жизни Джуда. Ее он оставил на сцене в Сан-Франциско, где открывал концерт «Лед зеппелин» в 1975 году. В те дни он много чего оставил: семью, Луизиану, свиней, бедность, прежнее имя. Он не тратил время на то, чтобы оглядываться.
      Только он вынул находку из гитарного чехла, как его руки онемели и коробка полетела на пол. Джуд знал, что там лежит, еще не открывая крышку, – ему хватило одного взгляда. А если у него и оставались сомнения о ее содержимом, то они исчезли, когда коробка приземлилась на пол с металлическим лязгом. Джуда сковал почти атавистический ужас, какой охватывает человека, внезапно увидевшего, что по его руке ползет жирный мохноногий паук. Эту коробку он не видел уже более трех десятков лет. Он отлично помнил, что засунул ее между матрасом и пружинами своей кровати в отцовском доме в Мурс-Корнере. Она не покидала Луизианы и ни при каких обстоятельствах не могла оказаться в этом гитарном чехле. Но вот – она здесь.
      Он с минуту смотрел на желтую коробку, прежде чем сумел заставить себя поднять ее с пола. Снял крышку и вывалил содержимое на пол. Патроны раскатились во все стороны.
      Юный Джуд собирал их с тем же безоглядным увлечением, с каким другие дети коллекционировали бейсбольные карточки. То была его первая коллекция. Джастин Ковзински начал ее в восемь лет, за долгие годы до того, как ему в голову пришла мысль, что он может быть кем-то другим. Однажды он шел по полю и услышал, как что-то щелкнуло у него под ногой. Он нагнулся и увидел ружейную гильзу, валявшуюся в грязи. Должно быть, это была гильза от патрона его отца. Стояла осень, и старик стрелял диких индеек. Джастин понюхал потрескавшийся сплющенный цилиндр. Слабый запах пороха защекотал его ноздри, а ощущение должно бы быть неприятным, но, как ни странно, оно пленило Джастина. Гильза отправилась вместе с ним домой в кармане комбинезона, а затем оказалась в одной из пустых конфетных коробок.
      Вскоре к ней присоединились два патрона тридцать восьмого калибра, украденные из гаража приятеля, необычные серебристые гильзы, найденные на стрельбище, и патрон от британской винтовки – длиной с его средний палец. Это последнее пополнение коллекции обошлось Джуду весьма недешево – он выменял его на журнал комиксов «Крипи» с обложкой самого Фразетты , но считал обмен равноценным. Ночами он лежал в постели и рассматривал свою коллекцию, изучая отражения звезд на полированных поверхностях и принюхиваясь к запаху свинца (так мужчина вдыхает аромат духов своей возлюбленной, оставшийся на ее ленте, и погружается в мир сладких фантазий).
      В старших классах он подвесил британский патрон на кожаный шнурок и носил его на шее, пока директор не конфисковал это украшение. Джуд удивлялся, как не убил никого в те годы. Он обладал всеми основными элементами «школьного стрелка»: гормонами, страданием, амуницией. Многие не понимают, как могла произойти трагедия в школе Коламбин . Джуд не понимал, почему такое не случается сплошь и рядом.
      Они все были тут: и сплющенная гильза от винтовки отца, и серебряные гильзы, и двухдюймовый патрон от штурмовой винтовки AR-5. Хотя последнего просто не могло быть – директор так и не вернул его Джастину. Это было предупреждение. Ночью Джуд видел привидение покойного отчима Анны, а теперь старик дал ему понять, что их дело еще не окончено.
      Джуд понимал, что это совершенно безумная мысль. Наверняка есть не меньше дюжины объяснений, как сюда попала коробка с патронами и гильзами. Но Джуда не интересовали разумные доводы, он никогда не был рассудочным человеком. Его интересовала только правда. Ночью он видел старика. Да, на несколько минут, в залитом солнцем офисе Дэнни он сумел притвориться, уговорить себя, что этого не было, но это случилось.
      Справившись с первым шоком, он более внимательно осмотрел рассыпавшиеся патроны. Он предположил, что они не просто предупреждение, а послание. Покойник – вернее, его призрак – предлагал противнику вооружиться.
      Джуд подумал о своем револьвере «суперблэкхок», спрятанном в сейфе под столом, но потом отбросил эту мысль. В кого он собирается стрелять? Он понимал, что привидение существует прежде всего в его голове. Скорее всего, привидения всегда жили не в замках и заколдованных комнатах, а в умах людей. И если он хочет подстрелить призрак, то ему придется направить дуло себе в висок.
      Он высыпал патроны обратно в конфетную коробку и накрыл ее крышкой. Они ему не пригодятся. Но существуют и другие виды оружия.
      В шкафу у дальней стены студии Джуд держал другую свою коллекцию – собрание книг об оккультизме и сверхъестественных явлениях. Когда его группа только набирала обороты, на пик популярности взлетела «Блэк саббат» , и менеджер присоветовал Джуду сделать вид – хотя бы сделать вид, – что он, Джуд, в приятельских отношениях с Люцифером. Джуд к тому времени уже изучил несколько работ по групповой психологии и массовому гипнозу и решил: фаны – это хорошо, а культовое поклонение – еще лучше. К списку того, что нужно изучить, он прибавил труды Алистера Кроули и «Случай Чарльза Декстера Уорда» и добросовестно прочитал их, аккуратно подчеркивая основные понятия и факты.
      Уже став знаменитостью, он получал подобные книги в подарок от всевозможных сатанистов, чернокнижников и спиритуалистов. Те слушали его музыку и приходили к выводу, что Джуд разделяет их воззрения (хотя на самом деле он оставался крайне далек от оккультизма, для него это было как черные кожаные штаны – деталь образа, не более). В частности, так он стал обладателем невразумительного пособия, изданного католической церковью в тридцатых годах, с описанием ритуала по изгнанию дьявола, а также сборника извращенных и кощунственных псалмов, написанных сумасшедшим тамплиером пятьсот лет назад, и кулинарной книги для каннибалов.
      Джуд поставил коробку с патронами и гильзами на полку среди книг. Все мысли о поисках капо и игре на гитаре испарились. Он провел пальцем по корешкам фолиантов. В студии было холодно – настолько, что он с трудом переворачивал страницы. Он сам не знал, что ищет.
      Сначала он попытался разобраться в заумном трактате о животных-фамилиарах – существах, любовью и кровью привязанных к своим хозяевам и умеющих напрямую общаться с духами мертвых. Написанный на непролазном староанглийском, без пунктуации, трактат оказался Джуду не по зубам. Промучившись с одним абзацем десять минут, он так и не понял, о чем там говорилось. Пришлось отложить томик в сторону.
      В другой книге он остановился на главе об одержимости демонами и злыми духами. Одна гротескная иллюстрация изображала мужчину, распростертого на постели посреди смятых простыней, с выпученными от ужаса глазами и разинутым в немом крике ртом. Между его губ виднелся злобный ухмыляющийся гомункулус, вылезающий наружу. Или же, что еще страшнее, он лез внутрь человека.
      Джуд прочитал о том, что любой, кто приоткрывает золотую дверь смертности и хочет взглянуть, что за ней, рискует впустить в этот мир кого-нибудь с той стороны. Особую осторожность здесь следует проявлять больным, старым и тем, кто любит смерть. Тон высказывания был убедительным и напористым, и Джуд с надеждой стал читать дальше, пока не дошел до описания наилучшего метода защиты, а именно – умывания мочой. Он мог многое принять, если речь шла о пороках, но такие водные процедуры даже для него были чересчур. Вскоре книга выскользнула из его замерзших рук, но он не стал поднимать ее. Более того – отпихнул в сторону, чтоб не мешалась под ногами.
      Дальше шло издание о привидении в доме священника в Борли, следующее – о беседах с духами при помощи спиритической доски, потом – о применении алхимиками первой менструальной крови. Вконец разозлившись, Джуд стал швырять книги направо и налево. Что ни слово, то дерьмо! Демоны, фамилиары, магические круги, волшебные свойства мочи. Один том задел лампу, и она звонко разбилась. Другой угодил в рамку с платиновым диском. По стеклу во все стороны брызнула паутина трещин. Рамка упала со стены, ударилась об пол, с треском перевернулась диском вниз. Под руку Джуду опять попалась желтая коробка из-под конфет. Она врезалась в стену, патроны и гильзы с веселым стуком раскатились по полу.
      Тяжело дыша и озираясь в поисках того, что еще можно разбить, сломать, убрать с глаз долой, он схватил с полки очередную книгу. И вдруг остановился. То, что показалось ему книгой, по весу и на ощупь было чем-то другим. Он взглянул на прямоугольный предмет в своей руке – черная видеокассета, не подписанная. Сначала Джуд не мог вспомнить, что это за кассета, и стоял, недоумевая. Только через несколько мгновений он сообразил: это та самая порнуха с убийством. Она простояла здесь, на полке с книгами, а не в стойке для видеокассет, уже четыре года и так примелькалась, что он перестал замечать ее среди книг. Она слилась с грудой вещей, заполнявших полки.
      Однажды утром Джуд заглянул в студию и увидел, что его жена, Шеннон, смотрит эту кассету. Он собирался в Нью-Йорк и зашел за гитарой, которую хотел взять с собой. При виде жены он остановился в дверях. Шеннон замерла перед телевизором, глядя, как на экране один мужчина в окружении нескольких других душит голую девочку-подростка целлофановым пакетом.
      Шеннон хмурилась, сосредоточенно наморщив лоб. Девушка умерла. Джуд не боялся сцены со стороны жены – гнев не производил на него впечатления, но он знал, что надо опасаться ее, когда она становилась вот такой – спокойной, молчаливой, ушедшей в себя.
      Наконец она спросила:
      – Это не инсценировка?
      – Нет.
      – Она действительно умерла?
      Он посмотрел на экран. Девушка обмякла и неподвижно лежала на полу.
      – Да, она действительно умерла. Кажется, они и дружка ее прикончили.
      – Он умолял их не делать этого.
      – Кассету мне дал один коп. Он даже рассказал, кто были эти двое: наркоманы из Техаса, обворовали винный магазин и пристрелили кого-то, а потом пытались бежать в Тихуану. У копов валяется много всякого больного дерьма.
      – Он умолял, чтобы ее не убивали.
      Джуд мотнул головой:
      – Чудовищная штука. Не знаю, почему я до сих пор не выкинул ее.
      – Мне тоже непонятно, – сказала она.
      Шеннон поднялась, вынула из магнитофона кассету и уставилась на нее, держа в руке, будто раньше никогда не видела кассет, и пыталась сообразить, для чего нужна эта вещь.
      – Ты в порядке? – спросил ее Джуд.
      – Не знаю, – ответила Шеннон, взглянув на него растерянно. – А ты?
      Джуд промолчал, и она прошла через комнату, проскользнула мимо него к выходу, но в дверях спохватилась: кассета все еще оставалась у нее в руке. Тогда она аккуратно положила ее на полку и ушла. Через некоторое время домработница поставила ее среди книг, и Джуд так и не удосужился исправить ее ошибку. А потом вообще забыл об этом.
      У него возникли более серьезные проблемы. Вернувшись из Нью-Йорка, он обнаружил, что в доме пусто, вещей Шеннон нет. Она даже не оставила ему записки. Ни «Дорогой Джуд, прости», ни слов о том, что их любовь была ошибкой, или что она любила некую его версию, в реальности не существовавшую, или что они изменились и стали чужими. Ей было в то время сорок шесть лет, раньше она уже была замужем и развелась. Она не закатывала театральных представлений. Когда она хотела поговорить с Джудом, она звонила сама, когда ей было что-то нужно, звонил ее адвокат.
      Глядя теперь на видеокассету, он по-прежнему не мог объяснить себе, почему до сих пор держал ее в доме… или почему она держалась в его доме. Было бы логично, если бы он отыскал кассету и выбросил, когда обнаружил, что жена ушла. Более того: Джуд не понимал, зачем он вообще взял это видео. Да, ему предложили. И тут в голову Джуду пришла не очень приятная мысль: в последние годы он с готовностью принимал все, что ему предлагали, не особо задумываясь над последствиями. А последствия, оказывается, могли быть самыми серьезными. Анна предложила ему себя – он взял ее, и теперь она мертва. Джессика Макдермотт предложила ему костюм покойника – и теперь это его костюм. Его костюм.
      Джуд ведь палец о палец не ударил ради того, чтобы заполучить этот костюм, или кассету с мексиканским снафф-порно, или другие предметы его коллекции. Наоборот, все они будто сами притянулись к нему, как притягиваются к магниту железные опилки. Он, как и магнит, ничего не мог поделать с тем, что они притягиваются и прилипают. Однако это выглядит как беспомощность, а беспомощным он никогда не был. И если он желает бросить что-нибудь в стену, лучше взять злосчастную кассету.
      Но он слишком долго стоял неподвижно, погрузившись в раздумья. Холод, царивший в студии, ослабил его, и Джуд почувствовал усталость. Он почувствовал свой возраст. Было так холодно, что он удивился, не увидев пара от своего дыхания. Он подумал, что нет ничего глупее – и слабее – пятидесятичетырехлетнего мужчины, разбрасывающего книги в приступе ярости, а слабость он презирал больше всего. Он хотел бросить кассету на пол и растоптать ее, но вместо этого положил обратно на полку, смутно понимая: нужно действовать хладнокровно и хотя бы сейчас вести себя так, как подобает взрослому человеку.
      – Выброси его! – раздался от дверей голос Джорджии.
      От неожиданности Джуд вздрогнул. Обернулся, взглянул на нее. Джорджия был бледной от природы, однако сейчас, ее лицо казалось обескровленным и белым, как полированная кость. Она напоминала вампира еще сильнее, чем обычно. Сначала Джуд отнес это на счет косметики, но потом заметил, что лицо Джорджии влажно от пота, а тонкие черные волосы прилипли к вискам и лбу. Она стояла в одной пижаме, обхватив себя руками, и дрожала от холода.
      – Ты что, заболела? – спросил Джуд.
      – Да нет, – отмахнулась она. – Я ходячая реклама здоровья. Выброси его. Он аккуратно положил видеокассету на полку.
      – О чем ты?
      – О костюме покойника. От него воняет. Ты же вынимал его из шкафа, разве не заметил, как он пахнет?
      – А он не в шкафу?
      – Нет, не в шкафу! Когда я проснулась, он лежал на кровати. Лежал, раскинув рукава, прямо рядом со мной. Ты забыл его убрать? Или ты даже забыл, что вытащил его? Богом клянусь – удивляюсь, как это в туалете ты не забываешь засунуть обратно в штаны свой хрен! Надеюсь, что вся дрянь, которую ты выкурил в семидесятые, стоила твоих нынешних проблем с головой. Зачем ты вообще доставал этот чертов костюм?
      Если костюм действительно находится не в шкафу, значит, выбрался он оттуда самостоятельно. Но говорить это Джорджии не имело ни малейшего смысла, поэтому Джуд промолчал, притворившись, будто занят наведением порядка в студии.
      Он деловито обошел стол, нагнулся и развернул лицевой стороной вверх рамку с платиновым диском, что упала со стены. Сам диск пострадал не меньше, чем стекло рамки. Джуд собрал осколки. Битое стекло с мелодичным перезвоном посыпалось в урну у письменного стола. Потом он вынул куски разбитого платинового альбома – «Веселые линчеватели» – и тоже бросил их в мусор: шесть блестящих кинжалов из прорезанной бороздками стали. Что теперь? Джуд предположил, что нормальный трезвомыслящий человек пошел бы взглянуть на костюм. Он обернулся к Джорджии.
      – Пойдем, тебе лучше прилечь, ты ужасно выглядишь. А я уберу костюм на место и укрою тебя одеялом.
      Он взял ее за руку, но девушка высвободилась.
      – Нет. Провоняла вся постель. От простыней разит какой-то мерзостью.
      – Ну, постелим свежее белье, – сказал он, снова беря ее за руку повыше локтя.
      Джуд развернул ее и вывел в холл. Слева, ближе к спальне, в кресле-качалке сидел старик. Голова опущена, будто в задумчивости. Там, где должны были быть его ноги, висела завеса из лучей утреннего солнца. Призрачное тело словно растаяло там, где на него падал свет. Этот эффект придавал старику вид инвалида войны, у которого брючины заканчивались где-то посередине бедра. Ниже солнечного разлива виднелись черные кожаные ботинки, надетые на черные носки. А между бедрами и ботинками были только одни ноги – ножки стула, ослепительно желтые в лучах солнца.
      Джуд заметил старика и мгновенно отвернулся. Он не хотел смотреть на него, не хотел думать о том, что призрак снова здесь. Он глянул на Джорджию – увидела ли она привидение? Но девушка, ведомая рукой Джуда, уставилась себе под ноги и опустила челку на глаза. Он хотел, чтобы она взглянула на старика. Хотел узнать, может ли Джорджия видеть его, но слишком боялся заговорить в присутствии покойника. Он боялся, что привидение услышит его и поднимет голову.
      Разумом Джуд понимал, что надеяться проскользнуть мимо старика незамеченными – безумная мысль. Тем не менее он верил, что если оба они будут вести себя очень тихо, то сумеют пройти через холл, не побеспокоив призрак. Глаза покойника оставались закрытыми, подбородок упирался в грудь. Трудно было отделаться от впечатления, что это обычный старичок, прикорнувший на утреннем солнышке. В эти секунды Джуд хотел одного: чтобы призрак не двигался с места. Не шевелился. Не просыпался. Не открывал глаз. Пожалуйста, пусть он не открывает глаз.
      Они приближались к креслу-качалке, но Джорджия так и не взглянула в ту сторону. Сонная, она положила голову Джуду на плечо и прикрыла веки.
      – Так ты расскажешь мне, зачем разгромил всю студию? Это ты кричал? Мне показалось, я слышала какие-то крики.
      Он не хотел смотреть туда, но не мог не смотреть. Привидение сидело на месте: голова чуть склонилась набок, на губах играет легкая улыбка, будто старик размышляет о чем-то приятном или видит хороший сон. Кажется, он не слышит ее. У Джуда появилась какая-то мысль, еще неоформленная, еще невыразимая словами. С закрытыми глазами, с едва заметным наклоном головы привидение как будто бы… прислушивалось к чему-то.
      «Прислушивается ко мне», – подумал Джуд. Вероятно, ждет, когда его присутствие будет признано, и тогда в свою очередь признает (сможет признать) присутствие Джуда. Они были уже совсем рядом с призраком, должны были вот сейчас пройти мимо, и Джуд вжался в Джорджию, чтобы избежать прикосновения к покойнику.
      – Эти крики и разбудили меня и еще ужасная вонь… – Джорджия негромко кашлянула и подняла голову, прищурившись на дверь спальни. Она так и не замечала привидения, хотя они шли прямо на него. Вдруг она встала на месте как вкопанная: – Я не войду туда, пока ты не сделаешь что-нибудь с костюмом.
      Он передвинул ладонь с ее предплечья на запястье и сжал его, подталкивая Джорджию вперед. Она тоненько вскрикнула, обозначая протест и боль, и попыталась вырваться из его хватки.
      – Какого хрена?
      – Иди, не останавливайся, – рявкнул он и понял мгновением позже, что все-таки заговорил. Сердце ухнуло в пропасть.
      Он обернулся, чтобы взглянуть на привидение, и в тот миг покойник вскинул голову и поднял веки. Вместо глаз у него были черные каракули. Как будто ребенок взял фломастер – волшебный фломастер, рисующий по воздуху, – и старательно закрасил глаза старика. Черные линии вились и закручивались, как черви, спутавшиеся в клубок.
      Старик улыбнулся ему – короткой зловещей улыбкой, не раздвинув сомкнутых губ. И Джуд миновал его, толкая перед собой Джорджию, не обращая внимание на ее сопротивление и жалобы. Уже открывая дверь спальни, он снова не выдержал и оглянулся.
      Призрак поднялся на ноги, и, пока он совершал это движение, его ноги вышли из освещенного лучами участка и нарисовались между ботинками и серединой бедер – длинные ноги в черных брюках с острыми складками. Покойник протянул руку в сторону и развернул ладонь к полу. Что-то выпало из его руки и повисло – плоский серебряный кулон, отполированный до зеркального блеска, на тонкой золотой пеночке. Нет, не кулон, а изогнутое лезвие. Что-то вроде игрушечной версии маятника из рассказа Эдгара Аллана По . Золотая цепочка присоединялась к обручальному кольцу на одном из его пальцев, словно он был женат на этой бритве. Старик позволил Джуду рассмотреть свой маятник, а потом дернул рукой, как ребенок, играющий с йо-йо, и маленькая изогнутая бритва скрылась в его ладони.
      Джуд чуть не закричал, он чувствовал, как стон рвется из его груди. Он затолкал Джорджию в спальню и с силой захлопнул дверь.
      – Что ты делаешь, Джуд? – чуть не плакала Джорджия, наконец-то освободившись из его рук и пятясь от него прочь.
      – Заткнись.
      Левой рукой она ударила его в плечо, потом стукнула по спине перевязанной правой, но причинила боль не ему, а себе. Джорджия ойкнула обиженно и слабо, понурила голову и отошла.
      Джуд, не обращая на нее внимания, держался за дверную ручку. Он хотел слышать, что происходит в коридоре. Там было тихо.
      Приоткрыв дверь на три дюйма, готовый в любой миг снова захлопнуть ее, он решился посмотреть, там ли еще призрак со своей бритвой. В холле никого не было.
      Он зажмурился. Закрыл дверь. Прислонился к дереву лбом, сделал глубокий вдох, наполнив легкие и задержав дыхание, потом медленно выдохнул. Лицо холодил липкий пот, и он поднял руку, чтобы стереть его. Что-то ледяное, острое и твердое царапнуло его щеку, и он открыл глаза. В ладони Джуда лежала изогнутая бритва призрака. Синеватая сталь лезвия отражала его собственный широко раскрытый глаз.
      С диким воплем Джуд отбросил от себя лезвие. Но когда он посмотрел на пол, там уже ничего не было.
      Он попятился от двери. Все пространство комнаты заполнил шум затрудненного дыхания – его собственного и Мэрибет. В этот момент она была для него Мэрибет. Он не мог вспомнить, как обычно называл ее.
      – Что за дерьмо ты пьешь? – спросила она, почти незаметно (но только не для уха Джуда) растягивая слова, как и положено уроженке Юга.
      – Джорджия, – вспомнил он тогда. – Ничего. Я абсолютно трезв.
      – Проклятье. Тогда чем ты долбишься?
      Едва заметный южный говорок пропал, исчезнув так же внезапно, как и появился. Джорджия пару лет прожила в Нью-Йорке, где целенаправленно работала над своим произношением. Ей не нравилось, когда ее принимали за южную деревенщину.
      – Я перестал принимать наркотики много лет назад. Я же говорил тебе.
      – Тогда что было в холле? Ты что-то заметил. Что? – Он бросил на нее предупреждающий взгляд, который Джорджия проигнорировала. Она стояла перед ним в пижаме, обхватив себя руками, слегка расставив ноги, как будто хотела преградить ему дорогу в спальню. Абсурдное намерение для девушки, весившей на добрую сотню футов меньше Джуда.
      – В холле сидел старик. В кресле, – произнес он наконец. Он вынужден был что-то объяснить Джорджии и не видел причины лгать. Сочтет ли она его безумным, Джуда ни капли не беспокоило. – Мы прошли прямо мимо него, но ты его не увидела. Не знаю, можешь ли ты вообще его видеть.
      – Какой-то бред сумасшедшего. – Особой уверенности в ее голосе не прозвучало.
      Джуд направился к кровати, и она уступила ему дорогу, прижавшись к стене.
      Костюм покойника был аккуратно разложен на той стороне, где обычно спал Джуд. Коробка в форме сердца лежала на полу, рядом – небрежно откинутая крышка. Из коробки торчала белая упаковочная бумага. Уже за несколько шагов от костюма Джуд почувствовал неприятный запах. Его передернуло. Запаха не было, когда он в первый раз вынимал костюм из коробки, иначе Джуд бы запомнил. Не запомнить такую вонь невозможно. Это был запах разложения, смрад чего-то мертвого и гниющего.
      – Господи, – только и сказал Джуд. Джорджия стояла поодаль, прикрыв ладонью рот и нос.
      – Знаю. Я еще подумала: может быть, в карманах что осталось. Еда какая-нибудь.
      Дыша через рот, Джуд похлопал по карманам. Он ожидал, что найдет в них нечто вроде полуразложившейся крысы. Он не удивится, если Джессика Прайс приложила к костюму в качестве подарка небольшой довесок – без дополнительной оплаты. Но в карманах он нащупал лишь плоский жесткий квадратик – вероятно, из пластика. Джуд вытащил находку.
      Это оказалась хорошо знакомая фотография, где он был снят вместе с Анной. Анна очень любила ее. Их снял Дэнни в один из августовских дней. Рыжеватый теплый солнечный свет падает на переднее крыльцо, в воздухе кишат стрекозы, поблескивают пылинки. Джуд сидит на крыльце с гитарой «Добро» на колене. Анна пристроилась рядом и смотрит, как он играет, зажав ладони между бедер. У их ног распростерлись в пыли собаки, вопросительно глядя на камеру.
      То был чудесный день. Может быть, один из последних хороших дней перед тем, как их отношения стали портиться. Однако вид фотографии не доставил Джуду удовольствия: кто-то отредактировал ее, размашисто закрасив глаза Джуда черными чернилами.
      От созерцания испорченной карточки его отвлек голос Джорджии: она что-то спрашивала у него неуверенным негромким голосом:
      – Какой он? Тот призрак в холле?
      Джуд стоял так, что корпусом загораживал фотографию, так что девушка, к счастью, не видела, что у него в руках. Он не хотел показывать ей снимок. Ответить сразу он не смог, все еще потрясенный видом черных зигзагов, скрывающих его глаза на фотографии. Собравшись, он проговорил:
      – Обычный старик. Одет в этот костюм.
      «А вместо глаз у него проклятые черные каракули – как здесь», – мог бы сказать Джуд и протянуть снимок Джорджии. Но он этого не сделал.
      – Он просто сидел там? – спросила Джорджия. – Больше ничего не случилось?
      – Потом он поднялся и показал мне бритву на цепочке. Забавная такая бритва.
      В тот день, когда Дэнни сфотографировал их, Анна еще была самой собой. Пожалуй, думал Джуд, она была тогда счастлива. Джуд тогда проводил целые дни под днищем своего «мустанга», и Анна находилась поблизости, иногда даже залезала к нему под машину, чтобы подать деталь или инструмент. На фото было видно, что подбородок у нее испачкан моторным маслом, на коленях и на руках тоже грязь – почетная трудовая грязь, какой можно гордиться. Она подняла брови домиком, отчего между ними образовалась славная ямочка, и приоткрыла рот, будто смеялась… или, скорее всего, собиралась спросить у него что-нибудь. «Ты часто ездишь рыбачить на озеро Понтчартрейн? А какая собака была лучшей из всех, что у тебя были?» Ох уж эти ее вопросы.
      Тем не менее Анна не спрашивала, почему он прогоняет ее, когда между ними все закончилось. Ни о чем не спрашивала – после той ночи, когда он нашел ее на обочине трассы, бредущую куда-то в одной футболке под гудки проезжающих автомобилей. Он втянул ее в машину и уже замахнулся кулаком, чтобы ударить, но вместо этого стукнул по рулю – раз, другой, третий, пока на костяшках не выступила кровь. Хватит, сказал он тогда, он сейчас сам соберет ее дерьмовые пожитки и отправит домой. Анна прошептала, что умрет без него. Он ответил, что пришлет на похороны цветы.
      Что ж, по крайней мере, она сдержала свое слово. А Джуду выполнять свое обещание уже поздно.
      – Ты случайно не выдумал все это? – спросила Джорджия. Ее голос раздался неожиданно близко. Она постепенно приближалась к нему, несмотря на отвратительную вонь. Он тайком сунул фотографию обратно в карман костюма, чтобы не увидела Джорджия. – Если это шутка, мне совсем не смешно.
      – Это не шутка. Существует вероятность, что я схожу с ума, но мне кажется, дело не в этом. Женщина, что продала мне… костюм, отлично знала, что делает. Ее младшая сестра была моей поклонницей, а потом совершила самоубийство. Теперь ее родственники – старшая сестра, в частности, – винят в ее смерти меня. Я говорил с ней по телефону всего час назад, и она сама мне все рассказала. Так что в этой части можно быть уверенным — это не плод моего воображения. Дэнни был рядом, он слы­шал, что я говорил. Она хочет отомстить мне. Поэтому-то и послала привидение. Кстати, вчера ночью я его тоже видел.
      Джуд стал складывать костюм, намереваясь убрать его в коробку.
      – Сожги его, – выпалила Джорджия с такой горячностью в голосе, что Джуд удивился. – Сожги этот мерзкий костюм к черту.
      На миг его охватило почти неудержимое желание именно так и поступить: найти какую-нибудь горючую жидкость, облить ею костюм и сжечь на подъездной дорожке. Но почти сразу Джуда охватили сомнения. Его останавливала бесповоротность такого действия. Кто знает, какие мосты он сожжет вместе с этим куском ткани? Где-то на краю сознания промелькнула мысль о вонючем костюме и о том, как его можно использовать, но она ускользнула прежде, чем Джуд успел поймать ее. Он устал. Сейчас он не в состоянии ни о чем думать.
      Причины, побудившие его отказаться от идеи сожжения, были нелогичны, основаны на предрассудках и неясны даже ему самому. Однако когда он заговорил, оказалось, что у него есть вполне разумное объяснение:
      – Мы не можем сжечь его. Костюм – улика. Если я подам на эту женщину в суд, мой адвокат обязательно захочет его увидеть.
      Джорджия рассмеялась – слабо и невесело.
      – За что? За нападение с помощью злого духа?
      – Нет. Может быть, за хулиганство. Или преследование. Она угрожала мне, а это серьезно, даже если она сумасшедшая.
      Он закончил складывать костюм и уложил его обратно в коробку, в гнездо из вороха упаковочной бумаги. Дышал он все это время через рот, отвернувшись в сторону от источника смрада.
      – Вся комната провоняла. Меня сейчас вырвет, кажется, – выдавила Джорджия.
      Джуд искоса глянул на нее. Она рассеянно прижала правую руку к груди, уставившись на черную глянцевую коробку. До сих пор она прятала руку у себя за спиной или под мышкой. Большой палец распух, и место, куда пришелся укол, воспалилось и загноилось. Джорджия увидела, что Джуд смотрит на палец, сама взглянула на руку, потом улыбнулась печально.
      – Да у тебя там инфекция.
      – Я знаю. Я мазала ранку противовоспалительной мазью.
      – Может, стоит сходить к врачу? От столбняка никакая мазь не поможет. – Она потрогала ранку пальцами, осторожно сдавила края.
      – Я укололась об иголку, спрятанную в костюме. А вдруг она отравлена?
      – Вряд ли. Если бы там был цианид, мы бы уже догадались.
      – А если сибирская язва?
      – Я говорил с той женщиной. Она, конечно, полная идиотка, и ей давно пора отправиться к психиатру, но не думаю, что она послала бы мне что-либо отравленное. Она же понимает, что можно загреметь за решетку. – Он взял Джорджию за запястье, притянул к себе и изучил раненый палец внимательнее, чем в первый раз. Кожа вокруг зараженной области стала мягкой и сморщилась, как от долгого нахождения в воде. – Знаешь что, посиди пока перед телевизором, а я попрошу Дэнни записать тебя к врачу.
      Он отпустил ее руку и кивнул на дверь, но Джорджия не двинулась с места.
      – А ты не посмотришь, сидит ли он там? – попросила она Джуда.
      Помолчав, Джуд кивнул и пошел к двери. Через приоткрытую на пол фута щель он выглянул за порог. Солнце за это время передвинулось или скрылось за облаком, оставив холл в прохладной тени. Кресло-качалка у стены была пуста. Никто не стоял в углу с бритвой на цепочке.
      – Чисто.
      Джорджия тронула его за плечо здоровой рукой.
      – Однажды я тоже видела привидение. В детстве. – Джуд не удивился. Он не встречал ни одной поклонницы «готики», которая бы не сталкивалась со сверхъестественными явлениями или не верила с безоглядной детской искренностью, неуместной во взрослом человеке, в астральные тела, ангелов либо колдовство.
      – Я тогда жила с Бэмми, своей бабушкой. Это было после того, как отец впервые выгнал меня из дома. Однажды я зашла на кухню, чтобы налить себе стакан бабушкиного лимонада – она делает очень вкусный лимонад, – и случайно посмотрела в окно. Я увидела в нашем дворе девочку. Она рвала большие одуванчики и дула на них – ну, знаешь, как делают все дети, – и напевала что-то. На вид она была немного младше меня, в каком-то очень бедном платье. Я распахнула окно, чтобы спросить у нее, что она делает в нашем дворе. Она услышала скрип рамы, подняла голову, и я сразу поняла: она мертвая. У нее были неправильные глаза.
      – Что значит «неправильные»? – спросил Джуд, чувствуя, как кожа по всему его телу стягивается и покрывается колючими мурашками.
      – Такие… черные. То есть это были даже не глаза, а что-то поверх них. Как будто их закрыли чем-то.
      – Закрыли, – повторил Джуд.
      – Да. Закрасили. Черным. Затем она отвернулась и посмотрела куда-то через забор. Потом вдруг выпрямилась и пошла через двор. Она двигала губами, как будто говорила с кем-то, но никого не было видно, и я не слышала ни слова. Когда она собирала одуванчики и пела, я ее слышала, а когда она встала и с кем-то заговорила, я уже не различала ни звука. Мне это всегда казалось странным, что я слышала ее, только когда она пела… В общем, потом она потянулась кверху, словно перед ней, по ту сторону забора Бэмми, стоял кто-то высокий, и она взяла этого человека за руку. И вот тогда я вдруг страшно испугалась, даже задрожала вся. Я почувствовала, что с ней случится что-то очень плохое. Я хотела сказать ей, чтобы она не брала человека за руку. Кем бы он ни был, тот невидимый человек, нужно отойти от него немедленно. Только я так испугалась, что почти не могла дышать. А маленькая девочка еще раз оглянулась на меня, посмотрела печально своими закрашенными глазами, оторвалась от земли, Богом клянусь! – и перелетела через забор. Перелетела, конечно, не как птицы, а будто перенесенная невидимыми руками. И все, больше я ее не видела. Меня прошиб холодный пот, и от слабости пришлось сесть на пол. – Джорджия бросила короткий взгляд на Джуда: может быть, хотела проверить, не смеется ли он над ней. Но он кивнул, прося продолжать. – Бэмми нашла меня на полу кухни. Она захлопотала, стала спрашивать, что случилось. А когда я все объяснила, она ужасно расстроилась и даже заплакала. Она села на пол рядом со мной и сказала, что верит мне. Сказала, что я видела ее сестру-двойняшку – Рут. Я и раньше знала, что у Бэмми была сестра, и она умерла совсем маленькой. Но только в тот день бабушка поведала мне, что случилось с Рут на самом деле. Я-то думала, что ее сбила машина или что-то в таком роде, но все оказалось не так. Однажды, когда им было лет по семь или восемь – в середине пятидесятых, – их позвали домой обедать. Бэмми послушалась, а Рут осталась на улице, потому что есть она не хотела и вообще всегда была непослушной. Пока Бэмми и взрослые члены семьи обедали, кто-то похитил Рут со двора. Больше ее никогда не видели. И с тех пор живущие в этом доме люди время от времени видят ее привидение: она рвет одуванчики, дует на них и поет, пока кто-то не забирает ее через забор. Моя мать видела призрак Рут, и муж Бэмми видел ее однажды, и кое-кто из друзей Бэмми, и она сама: тоже видела. И те, кто видел ее, чувствовали то же самое, что и я: хотели сказать девочке, чтобы она не шла к человеку за забором, чтобы держалась от него подальше. Но, как и я, они были слишком испуганы, чтобы сказать хоть слово. Бэмми считает, что так будет продолжаться до тех пор, пока кто-то не решится предостеречь Рут. Что призрак Рут словно заснул и видит сон о последних минутах ее жизни. Нужно, чтобы кто-нибудь разбудил его.
      Джорджия сглотнула слюну, закончив свой рассказ, и опустила голову. Черные волосы упали ей на лицо.
      – Я не верю, что мертвые хотят причинить нам вред, – заговорила она снова. – Скорее им нужна наша помощь. Да, думаю, они просят помощи. Если ты увидишь того старика еще раз, попытайся заговорить с ним. Надо понять,чего он хочет.
      У Джуда не было сомнений, увидит ли он привидение еще раз – конечно, увидит. И он уже знал, чего хочет от него отчим Анны.
      – Он приходит не за тем, чтобы разговаривать со мной, – ответил он.
 
      Джуд не совсем представлял себе, что делать дальше, поэтому заварил чаю. Простые, доведенные до автоматизма движения – наполнить чайник водой, отмерить заварку, найти кружку – обладали способностью прояснять мозг, замедлять время… придавать смысл молчанию. Он стоял у кухонного стола и ждал, когда закипит вода.
      Паники не было. Осознав это, Джуд испытал некоторое удовлетворение. Он не был готов уехать отсюда и сомневался, что бегство ему поможет. Куда он отправится? Где будет лучше, чем дома? Джессика Прайс сказала, что покойник принадлежит ему и последует за ним повсюду. Джуд вообразил, как он садится в кресло в салоне первого класса рейса на Калифорнию и обнаруживает рядом мертвеца с черными каракулями вместо глаз. Он вздрогнул, стряхивая наваждение. Обороняться от призраков с тем же успехом можно дома. Во всяком случае, сначала нужно придумать, где спрятаться. К тому же Джуд не любил оставлять собак на чужом попечении. Раньше, когда он ездил в туры, собаки всегда путешествовали в автобусе вместе с ним.
      И вопреки тому, что он сказал Джорджии, Джуд не имел ни малейшего желания вмешивать в дело это полицию или адвокатов.
      Обратившись к представителям закона, он только ухудшит ситуацию. Да, шансы выиграть дело против Джессики Макдермотт Прайс у него были, и это принесло бы ему известное удовлетворение. Но даже если он сведет с ней счеты, покойник все равно останется при нем. Джуд знал это – он посмотрел немало фильмов ужасов.
      Кроме того, душа Джуда восставала при мысли о визите в полицию. Поступать же наперекор себе он нежелал. Его личность – самое первое и самое мощное его творение, она стала механизмом, обеспечившим успех, наполнившим его жизнь всем, что было для него важно или приятно. И он намерен защищать ее до последнего.
      Джуд задумался о привидениях и понял, что готов поверить в существование духов мертвых, но только не потусторонних страшилищ, занятых исключительно запугиванием людей. Так что призрак старика вряд ли ограничится закрашенными глазами и изогнутой бритвой на цепочке. Внезапно Джуд задался вопросом: чем Анна вскрыла себе вены? Одновременно он осознал, что в кухне стоял промозглый холод. Джуда как магнитом тянуло к закипающему чайнику, чтобы впитать часть исходящего от него тепла. Ответ пришел сам собой: Анна резала вены бритвой, и именно эту бритву ее приемный отец использовал как маятник для введения в транс отчаявшихся неудачников и для поисков подземных источников. Джуд хотел бы как можно больше узнать об обстоятельствах смерти Анны и о человеке, который был ее отчимом и который нашел мертвое тело девушки в холодной ванне, в потемневшей от крови воде.
      Возможно, Дэнни уже нашел письма Анны. Джуда страшила необходимость перечитывать их еще раз, и в то же время он сознавал, что должен пройти через это. Он хорошо помнил их и теперь с опозданием понимал: она хотела сообщить ему о своем намерении умереть, а он не услышал этого. Нет, хуже – не захотел услышать. Он сознательно проигнорировал очевидное.
      Ее первые письма из дома были полны беззаботного оптимизма. Они говорили о том, что Анна понемногу приходит в себя и принимает разумные взрослые решения относительно своего будущего. Она писала убористым почерком на дорогой плотной белой бумаге. Как и ее речь, послания пестрели вопросами, хотя, похоже, ответов она не ожидала. Она рассказывала, например, о том, как целый месяц рассылала работодателям свое резюме, а потом риторически интересовалась, не ошибка ли с ее стороны – приходить на собеседование в приют для престарелых в тяжелых сапогах и с черной помадой на губах. Она описывала два колледжа и пространно рассуждала, какой из них подойдет ей больше. Однако все рассуждения были притворством, и Джуд знал это. Она не получила работы в приюте и больше ни разу не упоминала о нем. А когда подошло время поступать в колледж, она позабыла о своих планах и подала заявление на курсы визажистов.
      Последние несколько писем более точно отражали картину ее умственного и душевного состояния. Они написаны на листках линованной бумаги, вырванных из блокнота. Буквы прыгали, теснились и читались с трудом. Анна сообщала, что очень устала и не может отдохнуть. Ее сестра живет в районе новостроек, рядом с ее домом возводят новое здание. Анна писала, что днями напролет слышит стук молотков, и от этого ей кажется, будто она поселилась рядом с гробовщиком, у которого много работы после эпидемии чумы. По ночам, стоило ей закрыть глаза и погрузиться в сон, молотки вновь принимались за свое, хотя на стройке никого не было. Она уже отчаялась когда-нибудь заснуть. Старшая сестра пыталась вылечить ее бессонницу лекарствами или гипнозом. У Анны назрело несколько важных вопросов, но поговорить ей не с кем, беседовать с самой собой ужасно надоело. Она писала, что больше не в силах выносить эту усталость.
      Анна умоляла Джуда позвонить ей, но он не звонил. Ее вечные несчастья утомляли его. Чтобы помочь ей преодолеть депрессию, требовалось слишком много усилий. Он пытался сделать это, когда они были вместе, но у него не получилось. Он старался как мог, у него ничего не вышло, а она все никак не оставит его в покое. Он не знал, зачем вообще читал ее письма, а самое странное – иногда он даже отвечал Анне. Больше всего он хотел, чтобы письма от нее перестали приходить. И они прекратились.
      Дэнни, наверное, уже отыскал их. Надо попросить его позвонить в больницу и записать на прием Джорджию. Планов у Джуда пока немного, но это все же лучше, чем полное их отсутствие десять минут назад. Джуд налил себе чаю, и время снова пошло.
      С кружкой в руках он прошагал в офис. За столом Дэнни не было. Джуд постоял в дверях, оглядывая пустую комнату. Он напряженно вслушивался в тишину: не раздастся ли какой-нибудь звук, указывающий на местоположение Дэнни. Ничего. Джуд подумал, что его помощник в туалете, но Дэнни там не оказалось. Дверь была слегка: приоткрыта, как и вчера, но за ней виднелась лишь темнота. Может, он вышел перекусить?
      Джуд направился к окну, чтобы посмотреть, во дворе ли машина Дэнни, но по пути решил сделать небольшой, крюк и остановился у письменного стола. Среди бумаг, загромождавших лакированную поверхность, писем Джорджии не было. Значит, если Дэнни и нашел их, то убрал подальше. Внимание Джуда привлек монитор компьютера. Он уселся в кресло и открыл поисковую программу, решив поискать в сети информацию об отчиме Анны. Всемирная паутина, подумал Джуд, содержит информацию, почти о каждом человеке на земле. Кто знает, вдруг и у этого покойника была своя страничка. Из горла Джуда вырвался резкий, короткий смех.
      Имени старика он не помнил, поэтому набрал в поисковой строке только фамилию и пару ключевых слов: «Макдермотт, гипноз, скончался». Первым результатом оказалась ссылка на некролог, напечатанный прошлым летом в журнале «Пенсакола ньюс джорнал», по случаю кончины некоего Крэддока Джеймса Макдермотта. Точно: его звали Крэддок.
      Джуд нажал на ссылку… и увидел его.
      Мужчина на черно-белой фотографии был молодой версией человека, который уже дважды явился Джуду в холле второго этажа. На снимке Макдермотт выглядел крепким шестидесятилетним мужчиной с такими же короткими, как у привидения, волосами – типичный военный «ежик». Вытянутое книзу, почти лошадиное лицо, длинные тонкие губы, скопления веснушек – Макдермотт весьма напоминал актера Чарлтона Хестона. Самым неожиданным впечатлением от фотографии для Джуда стало то, что при жизни у Крэддока Макдермотта были нормальные человеческие глаза. Ясный и прямой взгляд смотрел в вечность с вызывающей самоуверенностью проповедников и агитаторов.
      Джуд прочитал некролог. В нем говорилось, что Крэддок Джеймс Макдермотт, посвятивший жизнь учебе и работе, исследованиям и приключениям, умер от церебральной эмболии в доме своей дочери в Тестаменте, штат Флорида, во вторник десятого августа. Истинный сын Юга, он был единственным ребенком священника-пятидесятника, жил в Саванне, штат Атланта, и затем в Гальвестоне, штат Техас.
      В 1965 году он играл за техасскую футбольную команду «Лонгхорнс», а после окончания университета был призван в армию, где служил в подразделении психологических операций. Именно там, после обучения методикам гипноза, он обнаружил свое призвание. За действия во Вьетнаме был награжден «Пурпурным сердцем» и «Бронзовой звездой». С почестями закончив службу, он поселился во Флориде. В 1980 году женился на Поле Джой Уильямс, библиотекарше, и стал отчимом двум ее дочерям, Джессике и Анне, которых позднее удочерил. Полу и Крэддока объединяла любовь, основанная на глубоком доверии и взаимном увлечении неисследованными возможностями человеческого духа.
      Последние слова заставили Джуда озадаченно нахмуриться. Какая заковыристая фраза – «на взаимном увлечении неисследованными возможностями человеческого духа». Трудно понять, что она значит.
      Их отношения продолжались до 1986 года, когда Пола скончалась. За свою жизнь Крэддок облегчил страдания около десяти тысячам «пациентов» (Джуд фыркнул, читая это слово), его техника глубокого гипноза помогала и больным людям, и тем, кто хотел преодолеть свои слабости. Эту работу в качестве частного консультанта продолжает и поныне старшая дочь Макдермотта – Джессика Прайс. Джуд снова фыркнул. Скорей всего, она сама и писала некролог. Странно, что не вставила сюда свой номер телефона. «Всем, кто узнал о наших услугах из данного некролога, предоставляется скидка 10% на первый сеанс!»
      Увлечение Крэддока спиритуализмом и неизведанным потенциалом человеческого мозга привело его к экспериментам с лозоходством – старинным способом искать подземные источники с помощью прута или маятника. Точно так же он помогает множеству людей обнаружить в себе скрытые резервы силы и достоинства, и это останется лучшей памятью о нем для его дочери и всех, кто знал и любил его.
      «Голос Крэддока умолк, но он никогда не будет забыт».
      Ни слова о самоубийстве Анны.
      Джуд еще раз пробежал взглядом некролог, останавливаясь на выражениях, которые не совсем понимал: «неисследованные возможности», «неизведанный потенциал», «психологические операции». Снова всмотрелся в лицо Крэддока на черно-белой фотографии: холодная самоуверенность бледных глаз и недобрая улыбка тонких бесцветных губ. Он казался жестоким сукиным сыном.
      Компьютер пискнул, давая знать, что получено электронное сообщение. Да куда же запропастился Дэнни, черт возьми? Джуд глянул на часы и увидел, что просидел здесь двадцать минут. Он открыл почтовую программу, принимавшую сообщения и для Дэнни, и для Джуда. Новое письмо было адресовано Джуду.
      Одного взгляда на адрес отправителя хватило, чтобы Джуд отпрянул от монитора. Мышцы груди и живота сжались, будто его тело готовилось принять удар. В каком-то смысле так оно и было. Письмо пришло с адреса: craddockm@box.closet.net
      Джуд открыл сообщение и стал читать.
 
      дорогой джуд
      мы помчимся в ночи мы помчимся к яме я мертв ты умрешь любой кто приблизится к тебе заразится смертью от