Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Подвиньтесь ! Подвиньтесь !

ModernLib.Net / Гаррисон Гарри / Подвиньтесь ! Подвиньтесь ! - Чтение (Ознакомительный отрывок) (стр. 2)
Автор: Гаррисон Гарри
Жанр:

 

 


      Вы только посмотрите... только посмотрите, вновь и вновь говорил он сам себе, смеясь и глотая слюни. Целая коробка соевых бифштексов, каждый величиной с ладонь, а какие поджаристые. Он надкусил один, поперхнулся, проглотил, заталкивая крошки в рот грязными пальцами. Он набил рот так, что с трудом мог глотать, и долго пережевывал восхитительную мякоть. Давно уже не приходилось есть ничего подобного.
      Билли съел за один присест три соево-чечевичных бифштекса, делая паузы лишь для того, чтобы высунуть голову и посмотреть наверх. Но все было тихо, его никто не заметил. Он достал из коробки еще пару бифштексов, но теперь ел помедленнее и остановился только тогда, когда набитый живот с непривычки заурчал. Слизывая крошки с пальцев, он обдумывал план дальнейших действий, уже сожалея о том, что съел столько бифштексов. Нужны были деньги, а бифштексы это и были деньги, а брюхо можно было набить и крекерами из отрубей. Проклятие. Белую пластиковую коробку нельзя было нести открыто, но и спрятать под рубашку невозможно. Придется бифштексы во что-нибудь завернуть. Может, в носовой платок. Он вынул его из кармана - грязную рваную тряпку, отрезанную от старой простыни - и завернул десять оставшихся бифштексов, завязав для верности концы узелком. Потом запихнул сверток за пояс. Выпирал он не очень сильно, хотя здорово давил на полный желудок. В общем, сойдет.
      - Что ты делал в этой яме, мальчик? - спросила его одна из краснорожих женщин, сидевших на ступеньках соседнего дома, когда он вылез наружу.
      - Облегчался! - прокричал он, сворачивая за угол, под негодующие крики женщин.
      Мальчик! Ему уже восемнадцать, и, хоть он ростом не вышел, он уже не мальчик.
      Он спешил скорее добраться до Парк-авеню. Он боялся встретиться с какой-нибудь местной шайкой. Сбавив шаг, он направился к блошиному рынку, что на Мэдисон-сквер.
      Забитое людьми раскаленное место ударило в уши ревом голосов, а в нос запахом старых грязных и потных тел. Людской водоворот медленно двигался. Некоторые останавливались у лотков и прилавков, чтобы пощупать старомодные костюмы, платья, битую посуду, никому не нужные кружева, поторговаться за мелкую дохлую рыбешку с раскрытым ртом и выпученными от испуга глазами. Торговцы расхваливали свой гниющий товар, а люди текли мимо, осторожно обходя двух полицейских, которые стальными взглядами осматривали все вокруг и по диагонали пересекали площадь, направляясь к старым армейским палаткам палаточного городка. Площадь была запружена людьми, повозками, тележками, лавками и навесами. Это был рынок, где все можно было купить, и все - продать.
      Билли перешагнул через слепого попрошайку, разлегшегося в узком проходе между железобетонной скамейкой и шатким прилавком с разложенной на нем морской капустой, и попал на рынок. Он смотрел на людей, а не на то, что они продавали, и наконец остановился перед тележкой, нагруженной множеством допотопных пластиковых коробок, кружек, тарелок и чашек, яркая расцветка которых посерела и стерлась от времени.
      - Руки! - По бортику тележки ударила палка, и Билли отдернул пальцы.
      - Я не трогаю ваш хлам, - сказал он.
      - Если не покупаешь, проходи дальше, - сказал человек восточного типа с морщинистыми щеками и редкими седыми волосами.
      - Я не покупаю, а продаю, - Билли наклонился к мужчине и тихо прошептал: Не желаете несколько соево-чечевичных бифштексов?
      Старик прищурил и без того узкие глаза.
      - Ворованные, полагаю? - устало произнес он.
      - Ну так нужны или нет?
      Промелькнувшая на лице старика улыбка была невеселой.
      - Конечно, нужны. Сколько их у тебя?
      - Десять.
      - Полтора доллара за штуку. Пятнадцать долларов.
      - Черт побери! Лучше я их сам съем. Тридцать за все.
      - Жадность тебя погубит, сынок. Мы оба отлично знаем, сколько они стоят. Двадцать долларов за все. - Он вытащил две мятые десятидолларовые бумажки и зажал их в кулаке. - Давай посмотрим на товар.
      Билли протянул узелок, а старик нагнулся и заглянул внутрь.
      - Годится, - сказал он и, не разгибаясь, переложил их в бумажный пакет, а тряпку вернул Билли. - Этого мне не надо.
      - Теперь бабки.
      Старик неторопливо протянул деньги Билли, облегченно улыбаясь при мысли, что сделка завершена.
      - Ты был когда-нибудь в клубе на Мотт-стрит?
      - Шутите? - Билли схватил деньги.
      - Наверняка был. Ты же китаец, и ты предложил эти бифштексы мне, потому что я тоже китаец, и ты знаешь, что можешь мне доверять. Ты соображаешь...
      - Заткнись, дедуля. - Билли ткнул себе большим пальцем в грудь. - Я тайванец, а мой папа был генералом. И я знаю одно - у меня нет ничего общего с вами, красными китайцами из центра.
      - Глупый щенок... - Старик поднял палку и замахнулся, но Билли уже исчез.
      Вот это да! Он уже не замечал жары, автоматически продираясь сквозь толпу, сжимая деньги в кармане и предвкушая грядущие наслаждения. Двадцати долларов у него никогда в жизни не было. Самое большое - три восемьдесят, которые он украл из квартиры напротив, когда соседи оставили окно открытым. Трудно заполучить настоящие деньги, но это единственное, что идет в расчет. Дома у него их никогда не видели. Все приобреталось на карточки социальной помощи; все, что позволяло не подохнуть и жить дальше, ненавидя такую жизнь. Чтобы приподняться, нужны деньги, и теперь они у него были. Он долго мечтал об этом.
      Он зашел в отделение "Вестерн-Юниона" на Девятой авеню. Бледная девушка за высокой конторкой подняла голову, и ее взгляд, скользнув по нему, уперся в большое окно, за которым бурлила залитая солнцем улица. Она промокнула носовым платком капли пота на губе, потом вытерла подбородок. Операторы, склонившиеся над своей работой, вообще не подняли головы. Здесь было очень тихо, через открытую дверь проникал лишь приглушенный шум города. Внезапно очень громко застучал телетайп. На скамье в дальнем конце помещения сидели шесть парней, подозрительно поглядывавших на него. Подходя к диспетчеру, он слышал, как их ноги шаркают по полу и скрипит скамейка. Он заставил себя не оборачиваться и остановился у стойки, терпеливо ожидая, когда человек обратит на него внимание.
      - Что тебе нужно, парень? - процедил диспетчер, наконец поднимая голову. .
      Человеку было за пятьдесят, он устал и умирал от жары, сердясь на весь мир, обещавший ему что-то большее.
      - Вам нужен посыльный, мистер?
      - Нет. У нас и так слишком много всяких мальчишек.
      - Я умею работать, мистер. Буду работать в любое время, когда скажете. У меня есть вступительный взнос. - Он вытащил одну десятидолларовую купюру и положил ее на конторку.
      Мужчина мельком взглянул на деньги, и отвел глаза в сторону.
      - У нас слишком много мальчишек.
      Скамья позади скрипнула, и Билли услышал звук шагов. Это был один из тех парней. Голос был напряжен от злости.
      - Этот китаец к вам пристает, мистер Бургер? Билли сунул деньги обратно в карман.
      - Сядь, Роулз, - сказал мужчина. - Ты знаешь, как я отношусь к разборкам и дракам.
      Он взглянул на обоих и Билли догадался: ему здесь не работать, если быстренько что-нибудь не предпринять.
      - Благодарю, что позволили поговорить с вами, мистер Бургер. - сказал он вежливо и, повернувшись, что есть силы наступил парню на ногу. - Не смею вас больше беспокоить...
      Парень заорал и ударил Билли кулаком в ухо. Билли промямлил что-то, но не сделал попытки защититься.
      - Отлично, Роулз, - с отвращением сказал Бургер. - Убирайся отсюда, ты уволен.
      - Но... мистер Бургер... - жалобно заскулил парень. - Вы же не знаете, что этот китаец...
      - Выметайся! - Бургер привстал и рассерженно ткнул пальцем в мальчишку. Быстро!
      На минуту о Билли забыли, и он отошел в сторону, боясь улыбнуться.
      До парня наконец дошло, что делать ему здесь больше нечего, и он ушел, злобно взглянув напоследок на Билли. Бургер вытер одну из дощечек для посыльных.
      - Отлично, парень, похоже, ты получишь работу. Как тебя зовут?
      - Билли Чун.
      - Мы платим по пятьдесят центов за каждую доставленную телеграмму. - Он встал и подошел к Билли, держа в руке дощечку. - Ты оставляешь в залог десять долларов и берешь телеграмму. Приносишь дощечку - получаешь десять пятьдесят. Ясно?
      Он положил дощечку на стойку. Билли взглянул на нее и прочитал написанные мелом слова: "Минус пятнадцать центов".
      - У меня все будет в полном порядке, мистер Бургер.
      - Отлично. - Он ладонью стер надпись. - Садись на скамейку и заткнись. Никаких драк, никаких разборок, никакого шума, а иначе получится как с Роулзом.
      - Да, мистер Бургер.
      Билли сел. Мальчишки посмотрели на него с подозрением, но ничего не сказали. Через несколько минут маленький смуглый парнишка наклонился к нему и пробормотал:
      - Сколько он с тебя снимает?
      - Что ты имеешь в виду?
      - Не будь идиотом. Или ты отдаешь ему часть бабок, или больше здесь не работаешь.
      - Пятнадцать.
      - Говорил я тебе, что он так и сделает, - громко прошептал другой парень. - Говорил я тебе, что он не остановится на десяти... - Он резко осекся: диспетчер посмотрел в их сторону.
      День покатил по своей горячей наезженной колее, и Билли был доволен, что сидит вот тут и ничего не делает. Некоторые парни уходили с телеграммами, но его ни разу не вызывали. Соево-чечевичные бифштексы оказались тяжелой для желудка пищей, и ему дважды пришлось выйти в темный, убогий туалет во дворе здания. Тени на улице удлинились, но в воздухе по-прежнему висела все та же удушающая жара, что держалась последние десять дней. В шесть часов пришли еще трое мальчишек и с трудом уместились на скамье. Бургер сердито посмотрел на них: похоже, только так он и мог смотреть.
      - Некоторые могут быть свободны.
      На первый день вполне достаточно, подумал Билли и ушел. От долгого сидения у него затекли ноги, а бифштексы, кажется, рассосались. Можно было подумать и об ужине. Черт! Он состроил кислую гримасу. Он знал, что у них будет на ужин. То же, что и каждый вечер уже много лет подряд.
      В порту с реки дул легкий ветерок, и Билли медленно шагал по Двенадцатой авеню, с удовольствием ощущая прохладу. За сараями, убедившись, что поблизости никого нет, он размотал проволоку, которой была привязана к сандалиям подошва из покрышки, и сунул две купюры в образовавшуюся щель. Они принадлежали ему и только ему. Он закрепил проволоку и по трапу поднялся на "Уэйверли Браун", который стоял у шестьдесят второго причала.
      Реки не было видно. Соединенные друг с другом измочаленными канатами и ржавыми цепями, ряды допотопных "Викторий" и "Свобод" создавали фантастический пейзаж из причудливых надстроек, болтающегося, как белье на веревке, такелажа, мачт, антенн и дымовых труб. За всем этим возвышался один-единственный пролет так и не достроенного Вагнеровского моста. Эта панорама не казалась Билли странной; он здесь родился, после того как его семья вместе с другими беженцами с Тайваня обосновалась в этих времянках, на скорую руку построенных на судах, гниющих и ржавеющих за ненадобностью у Каменного Мыса со времен второй мировой войны. Больше негде было разместить многочисленных приезжих, и суда показались в то время блестящей неходкой. Они должны были стать временным убежищем, пока не найдется что-нибудь получше. Но жилье найти было трудно - и к этим судам добавились другие, и мало-помалу ржавый, покрытый ракушками флот стал частью города, которая. Казалось, существовала здесь вечно.
      Суда соединяли трапы и мостики, под ними плескалась вонючая вода, на поверхности которой плавали отбросы. Билли добрался до "Колумбии Виктории", своего дома, и по мостику дошел до квартиры N 107.
      - Как раз вовремя, - сказала сестра Анна. - Все уже поели, но тебе повезло: мне удалось оставить кое-что для тебя.
      Она достала с полки тарелку и поставила на стол. Ей было тридцать семь, но волосы поседели, плечи опустились, спина сгорбилась. Ее давно покинула надежда уйти из семьи и Корабельного городка. Она единственная из детей Чунов родилась на Тайване. Когда они уезжали, Анна была маленькой, и ее воспоминания об острове были смутными, словно давний приятный сон.
      Билли взглянул на размоченные овсяные лепешки и бурые крекеры, и в горле у него встал ком: в памяти еще сохранились воспоминания о бифштексах.
      - Я не голоден, - сказал он, отодвигая тарелку. Мать заметила это движение и повернулась от телевизора - наконец она удосужилась заметить сына.
      - Чем тебе не нравится еда? Почему ты не ешь? Еда великолепная.
      Голос у нее был тонкий и пронзительный, с хриплыми завываниями, выдававшими кантонское происхождение. Она сумела выучить не больше десятка английских слов, и в семье по-английски не говорили.
      - Я не голоден. - Он лгал, чтобы ее успокоить. - Слишком жарко. Съешь сама.
      - Я никогда не выну еду изо рта у своих детей. Если не хочешь есть, близнецы съедят. - Говоря с ним, она по-прежнему смотрела на экран телевизора, и голоса, раздававшиеся оттуда, почти заглушали ее слова и сопровождались пронзительным визгом семилетних мальчиков, дравшихся из-за какой-то игрушки в углу. - Дай мне. Я откушу кусочек. Я и так отдаю почти всю еду детям.
      Она положила в рот крекер и стала его быстро, по-мышиному жевать. Было маловероятно, что близнецам что-нибудь останется, поскольку мать являлась большим специалистом по поеданию крошек, объедков и остатков. Это доказывала округлость ее фигуры. Не отрываясь от экрана, она взяла с тарелки второй крекер.
      У Билли к горлу подступила тошнота. Он словно в первый раз увидел тесную железную комнатушку, услышал завывания своих братьев, грохот старого телевизора, звон тарелок. Он вышел в другую комнату - больше у них не было - и захлопнул за собой тяжелую металлическую дверь. Когда-то это было своего рода холодильной камерой площадью около квадратного метра, которую сейчас почти целиком занимала кровать, где спали мать и сестра. В переборке сделано квадратное оконце, все еще сохранявшее следы автогена. Зимой его закрывали какой-нибудь железкой, но сейчас можно было облокотиться на край и увидеть за скоплением судов далекие огни на берегу Нью-Джерси. Уже стемнело, но воздух был так же горяч, как и днем.
      Когда острые края металла начали врезаться в руки, Билли отошел от окна и умылся в тазике с темной водой у двери. Воды было немного, но он тщательно потер лицо и руки, пригладил, как мог, волосы перед крохотным зеркалом, прикрепленным к стене, а затем быстро отвернулся и нахмурился. Лицо у него было круглое и юное, а когда он расслаблялся, губы слегка изгибались, и казалось, что он улыбается. Его лицо создавало о нем совершенно неправильное впечатление. Оставшейся водой он протер босые ноги. Ну вот, хоть немного освежился. Он лег на кровать и посмотрел на фотографию отца на стене единственное украшение комнаты.
      Капитан Гоминьдановской армии Чун Бейфу. Профессиональный военный, посвятивший всю свою жизнь войне, но не участвовавший ни в одном бою. Он родился в 1940 году, вырос на Тайване и был одним из солдат второго поколения потрепанной временем, стареющей армии Чан Кайши. Когда генералиссимус внезапно умер в возрасте восьмидесяти четырех лет, капитан Чун не принимал участия в дворцовых переворотах, которые привели к власти генерала Куна. А когда началось вторжение войск с континента, он находился в госпитале с тяжелой формой малярии и оставался там в течение всей Семидневной войны. Он был одним из первых, кого по воздуху вывезли с покоренного острова - даже раньше его семьи.
      На фотографии он выглядел суровым и воинственным, и Билли он всегда таким казался. Он покончил жизнь самоубийством в тот день, когда родились близнецы.
      Словно исчезающие воспоминания, фотография тускнела в темноте, потом появилась опять, едва видимая, когда зажглась маленькая электрическая лампочка, мигавшая от скачков напряжения. Билли наблюдал, как свет совсем было потух, потом спираль опять вспыхнула ярко-красным светом и погасла. Сегодня рано отключили электричество, а может, опять что-нибудь случилось. Билли лежал в душной темноте и чувствовал, как постель под ним становилась горячей и влажной, а железная коробка так давила со всех сторон, что он уже не в силах стал это переносить. Его потные ладони нащупали дверную ручку, но, когда он вошел в другую комнату, лучше не стало. Мерцающий зеленоватый свет телевизора играл на блестящих лицах матери, сестры и братьев, превращая их в каких-то утопленников. Из телевизора раздавались топот копыт и бесконечная стрельба из шестизарядных револьверов. Мать механически нажимала на старый генератор от карманного фонарика, к которому был подключен телевизор, и тот работал даже тогда, когда отключали электричество. Билли попытался проскользнуть мимо, но она заметила его и протянула ему генератор:
      - Поработай, а то у меня рука устала.
      - Мне надо выйти. Пусть этим займется Анна.
      - Делай, что говорят! - взвизгнула она. - Слушайся меня! Ребенок должен слушаться матери.
      Она так разозлилась, что забыла про генератор, и экран погас. И тут же хором заорали близнецы, а Анна начала их успокаивать, чем еще больше усилила всеобщую суматоху. Он не вышел, а выбежал и скатился на палубу, тяжело дыша и обливаясь потом.
      Делать было нечего, пойти некуда. Со всех сторон на него давил город, наполненный людьми, детьми, шумом и жарой.
      Машинально, плохо соображая, что делает, Билли добрался до берега и направился в сторону Двадцать третьей улицы. Ночью ходить по городу далеко не безопасно. Может, заглянуть в "Вестерн-Юнион" или лучше не беспокоить их своим появлением? Он повернул на Девятую авеню, посмотрел на желто-голубую вывеску и закусил губу: оттуда вышел мальчишка и побежал с дощечкой посыльного под мышкой, значит, освободилось место на скамье. Имело смысл зайти.
      Когда он вошел, его сердце подпрыгнуло от радости: скамья пустовала. Бургер поднял голову от стола - лицо его оказалось таким же рассерженным, как и днем.
      - Хорошо, что ты подумал и вернулся сегодня, а то позже можно было бы уже не возвращаться. Сегодня вечером куча работы. Даже не знаю почему. Отнеси вот это. - Он надписал адрес на конверте, заклеил его и поставил печать. - Деньги на стол! - Он хлопнул дощечкой по конторке.
      Проволока никак не разматывалась, и Билли сломал Ноготь, прежде чем достал деньги. Он развернул одну бумажку и положил на поцарапанный стол, крепко зажал в кулаке другую купюру, схватил дощечку и выскочил на улицу. Отойдя подальше от офиса, он остановился и прислонился к стене здания. При свете вывесок прочитал адрес:
      Майкл О'Брайен Север. Челси-парк Запад. 28 ул.
      Он знал, где это, но, хотя много раз проходил мимо этих зданий с роскошными квартирами, никогда не был внутри. Они были построены в 1976 году, после того как в результате серии подкупов и взяток городские власти разрешили производить в районе Челси-парка частную застройку. Здания окружали каменные заборы, балконы и башенки в новофеодальном стиле: внешний вид превосходно соответствовал их функции держать основную массу людей как можно дальше от домов. Сзади находился служебный вход, тускло освещенный лампочкой в проволочном колпаке, расположенной в каменной нише над дверью. Билли нажал на кнопку.
      "Этот вход закрыт до пяти ноль-ноль", - прогнусавил записанный на пленку голос прямо над головой. Билли судорожно прижал дощечку к груди: теперь ему придется пройти к главному подъезду со всеми его фонарями, швейцарами и прочим. Он посмотрел на свои босые ноги и попытался оттереть засохшую грязь. Обычно он не обращал внимания на подобную ерунду, потому что все, с кем он встречался, выглядели примерно так же. Но здесь все обстоит по-другому. Ему не хотелось встречаться с людьми, живущими в этом здании, он уже жалел, что связался с этой работой, но все же обогнул угол и направился к залитому ярким светом главному входу.
      Через небольшой ров, который совершенно высох и походил на обычную заваленную мусором сточную канаву, был переброшен мостик, похожий на те, что видел Билли на кораблях, но с заржавевшими цепями, а вел он к опускной решетке из металлических, заостренных на концах прутьев, за которой виднелось толстое стекло. Идти по этому ярко освещенному мостику все равно что направляться прямой дорогой в ад. Впереди за решеткой маячила внушительная фигура швейцара, заложившего руки за спину и не сдвинувшегося с места даже тогда, когда Билли остановился с другой стороны зарешеченного стекла. Он холодно уставился на Билли, лицо его было непроницаемым. Дверь не открывалась. Билли поднял дощечку так, чтобы стало видно написанное на ней имя. Швейцар пробежал глазами по дощечке и лениво нажал на один из декоративных завитков. Часть решетки вместе со стеклом с приглушенным вздохом отъехала в сторону.
      - Вам телеграмма... - Билли чувствовал неуверенность и страх, звучащие в его голосе.
      - Ньютон, на выход, - произнес швейцар и пальцем показал Билли внутрь здания.
      В дальнем конце вестибюля открылась дверь и послышался хохот, смолкнувший, как только человек, вышедший оттуда, затворил за собой дверь. Он был одет в такую же униформу, что и швейцар, иссиня-черную с золотыми пуговицами и с красным шнурком на плечах, тогда как у первого были роскошные аксельбанты.
      - В чем дело, Чарли? - спросил он.
      - Мальчишка с телеграммой. Никогда не видел его раньше. - Чарли повернулся к ним спиной.
      - Дощечка как дощечка, - сказал Ньютон, выхватив ее из рук Билли, прежде чем тот понял, что произошло, и пощупал тисненую эмблему "Вестерн-Юнион".
      Он отдал дощечку Билли, а когда тот взял ее, быстро прощупал рубашку и шорты Билли и даже засунул руку ему между ног.
      - Совершенно чистый, - сказал он, рассмеявшись, - только теперь мне надо идти мыть руки.
      - Значит так, парень, - сказал, не оборачиваясь, швейцар. - Отнеси ее наверх и быстро назад.
      Охранник тоже повернулся к нему спиной и ушел, оставив Билли одного посреди вестибюля на огромном цветастом ковре, понятия не имевшего, что делать и куда идти дальше. Он бы спросил, но не мог. Презрение и превосходство этих людей совершенно его обезоружили, доведя до состояния, когда хочется единственного - куда-нибудь спрятаться. Его внимание привлекло шипение в дальнем конце помещения, и он увидел, что в основании того сооружения, которое он поначалу принял за огромный церковный орган, раздвинулись двери лифта. Лифтер посмотрел на него, и Билли пошел вперед, держа дощечку перед собой как щит.
      - У меня телеграмма для мистера О'Брайена. - Его голос задрожал и исказился до неузнаваемости.
      Лифтер, парень не старше Билли, выдавил из себя слабый смешок. Он был молод, но уже научился манерам, которыми должен обладать обслуживающий персонал.
      - О'Брайен, 41-Е. Это на пятом этаже, если ты понятия не имеешь, как устроены многоквартирные дома. - Он стоял, преграждая вход в лифт, и Билли не знал, что делать дальше.
      - Я должен... в смысле, на лифте...
      - Ты же провоняешь весь пассажирский лифт. Лестница вон там.
      Билли чувствовал его сердитый взгляд, пока шел по коридору, и его охватила злость. Почему они так себя ведут? То, что они работают в подобном месте, вовсе не значит, что они здесь живут. Это было бы смешно - если б они здесь жили. Даже этот жирный швейцар. Пять этажей... Он запыхался, поднявшись до второго, а когда добрался до пятого, с него градом катил пот. Коридор тянулся в обе стороны от лестницы. Сначала он пошел не в том направлении, и пришлось возвращаться назад, когда он обнаружил, что номера убывают до нуля. Квартира 41-Е была, как и остальные, без звонка, лишь маленькая табличка на двери гласила: "О'Брайен". Когда Билли дотронулся до двери, та отворилась, и он, сначала заглянув, вошел в маленькую, темную прихожую, в которой была еще одна дверь: нечто вроде средневекового переходного шлюза. Его охватила паника, когда дверь за ним захлопнулась, а прямо над головой раздался голос:
      - Что вам угодно?
      - Телеграмма, "Вестерн-Юнион", - сказал он и огляделся, ища в пустой комнате источник голоса.
      - Покажите свою дощечку.
      Тут он понял, что голос исходил из-за решетки над внутренней дверью, а рядом с ней уставился в него глазок телекамеры. Он поднял дощечку и поднес к глазку. Видимо, она удовлетворила невидимого хозяина: послышался щелчок, и дверь перед ним отворилась, выпустив на него волну прохладного воздуха.
      - Дай сюда, - сказал Майкл О'Брайен.
      Билли вручил ему конверт и отошел в сторону. Мужчина сломал печать и достал послание.
      Ему было под шестьдесят, и он был совершенно сед, имел заметное брюшко и два ряда бриллиантов во рту. Однако у него сохранились характерные черты, говорившие о юности, проведенной в доках Вест-Сайда: шрамы на пальцах и на шее и сломанный нос, который так и не удалось выправить.
      В 1966 году он был двадцатидвухлетним подонком, как он любил говорить о себе, и на уме у него не было ничего, кроме выпивки и баб. Он пару дней в неделю работал грузчиком, чтобы заработать на уик-энд. Но то, что он случайно попал в потасовку в гриль-баре "Шемрок", изменило всю его жизнь. Отлеживаясь в больнице святого Винцента (нос зажил достаточно быстро, но он в придачу сломал и челюсть, упав на пол), он долго обдумывал свою жизнь и решил что-то предпринять. О том, что он предпринял, он никогда не рассказывал, но всем было известно, что он занялся крупной политикой портовых складов, распределением ворованных товаров и множеством других дел, о которых при нем лучше было не вспоминать. В любом случае его новые занятия приносили ему денег больше, чем работа грузчиком, и он никогда не жалел о том моменте, изменившем его жизнь.
      Ростом он был метр девяносто. На его огромное тело был накинут просторный цветастый халат, как на циркового слона. Можно было бы подумать, что он выглядит смешно, но никому не пришло бы в голову смеяться над ним. Он слишком много видел, слишком много сделал и был слишком уверен в своей силе - несмотря на то что шевелил губами при чтении и хмурился, складывая в слова буквы телеграммы.
      - Подожди, мне нужно сделать копию, - сказал он, дочитав до конца. Билли кивнул, готовый ждать сколько угодно в этой прохладной, богато обставленной комнате. - Ширли, где, черт подери, блокнот? - закричал О'Брайен.
      Из-за двери слева послышалось приглушенное бормотание, О'Брайен открыл ее и вошел в комнату. Взгляд Билли машинально последовал за ним и наткнулся на кровать с белыми простынями и лежавшую на ней женщину.
      Она лежала спиной к двери, совершенно голая, рыжие волосы разметались по подушке. Кожа у нее была бледно-розовая с коричневатыми веснушками на плечах. Билли Чун стоял, не двигаясь, дыхание у него перехватило: женщина находилась в каких-то трех метрах от него. Она положила ногу на ногу, подчеркнув округлость пышных ягодиц. О'Брайен о чем-то с ней говорил, но слова доносились, словно лишенные смысла звуки. Тут она перевернулась на другой бок и увидела в дверях Билли.
      Он ничего не мог сделать: ни сдвинуться с места, ни отвести взгляд. Она увидела, что он смотрит на нее.
      Женщина в постели улыбнулась ему, затем подняла красивую руку, обнажив приподнявшиеся груди с розовыми сосками - и дверь захлопнулась. Видение исчезло.
      Когда спустя минуту О'Брайен открыл дверь и вышел, на кровати уже никого не было.
      - Ответ? - спросил Билли, забирая дощечку. Неужели этому человеку его голос казался таким же странным, как и ему самому?
      - Нет, никаких ответов, - сказал О'Брайен, открывая дверь в коридор.
      Время теперь текло для Билли удивительно медленно: он отчетливо видел открывшуюся дверь, блестящий язычок замка, металлическую пластинку на двери. Почему все это важно?
      - Мистер, а вы не дадите мне на чай? - спросил он, чтобы как-то потянуть время.
      - Проваливай, парень, пока я не дал тебе под зад. Билли очутился в коридоре, и после прохладной квартиры жара показалась в два раза сильнее. Точно такое же ощущение он испытал, впервые оказавшись рядом с девушкой. Билли прислонился лбом к стене.
      Даже на картинках он никогда не видел такой женщины. Все те, с кем приходилось спать, производили совсем другое впечатление: тощие руки и ноги, такие же грязные, как у него, рваное нижнее белье...
      Конечно. Единственный замок во внутренней двери связан с системой сигнализации. Но сигнализация отключена - он видел болтающиеся провода. Он узнал обо всем этом и многом другом, когда Сам-Сам был предводителем "тигров". Они пару раз вламывались в магазины, а потом Сам-Сама пристрелили легавые. Простейшая отмычка откроет эту дверь в одну секунду. Но что у него может быть общего с незнакомой красавицей? Она улыбнулась, ведь так? Может, она ждет там, когда старый хрыч отправится на работу.
      Все это полная чушь, и Билли знал об этом. У них не может быть ничего общего. Но она же улыбнулась? Можно быстренько обделать дельце, пока не починили сигнализацию, ведь он разобрался в расположении квартир -если только как-то проскочить мимо этих идиотов на входе. Он тихонько спустился по лестнице, осторожно оглянулся, перед тем как выйти из-за угла, и бросился в подвал.
      Нужно хватать удачу за хвост. В подвале никого не оказалось. Билли обнаружил окно, сигнализация на нем тоже была отключена. Может, весь дом такой? Может, меняют всю систему, или она сломалась, и ее не могут починить, но это неважно. Стекло было покрыто пылью, Билли протянул руку и нарисовал на нем сердечко, чтобы можно было узнать его снаружи.
      - Долго тебя не было, парень, - сказал швейцар, когда Билли появился в вестибюле.
      - Пришлось подождать, пока он сделает копию и напишет ответ. Ничего не поделаешь, - с совершенно искренним видом соврал Билли - это было нетрудно.
      Швейцар не стал смотреть на дощечку. Решетка с шипением отъехала в сторону, и Билли вышел по мостику на многолюдную, грязную и душную улицу.
      Глава 3
      Чуть тише гудения кондиционера раздавался постоянный звук, который ухо воспринимало, но уже не слышало, - пульсирующее грохотание города, скорее ощущаемое, чем слышимое. Ширли это нравилось, ей нравились его отдаленность и чувство безопасности, которое давали ей ночь и толстые стены. Было поздно. Светящиеся цифры на часах показывали 3: 24, потом они бесшумно сменились на 3: 25.
      Рядом с ней на широкой кровати ворочался и бормотал что-то во сне Майк, а она лежала совершенно неподвижно, боясь его разбудить. Через минуту он успокоился, натянул простыню на плечи, дыхание его стало медленным и равномерным. Она расслабилась. Пот у нее на коже испарялся от движения воздуха, и от этого она ощущала странное удовлетворение. До прихода Майка она пару часов поспала, и этого оказалось достаточно.

  • Страницы:
    1, 2, 3