Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Убийце — Гонкуровская премия

ModernLib.Net / Классические детективы / Гамарра Пьер / Убийце — Гонкуровская премия - Чтение (стр. 5)
Автор: Гамарра Пьер
Жанр: Классические детективы

 

 


Гюстав Мюэ оказался очень дряхлым стариком. И мёртвым он сохранил на лице выражение иронического спокойствия. Длинные морщины избороздили его худое белое лицо с бородкой под Кальвина…

Но ведь по трупу нельзя ни о чем судить. Наружность обманчива.

Жозэ взглянул на часы. Пора обедать.

Гостиница оказалась неплохая. Внешне Розовая гроздь выглядела непривлекательно, но номер был чистый, большой и довольно удобный. Интересно, как здесь готовят?

Сейчас он это узнает. Впрочем, он ведь приехал в Муассак не ради южной кухни.

В ту минуту, когда Жозэ выходил из своего номера, рядом резко распахнулась дверь и высокий человек в чёрном костюме, с седыми длинными волосами, которые завивались на затылке, направился к лестнице. Он шёл крупным шагом и стучал каблуками по паркету. Он походил на деревянную марионетку с грубо сработанными суставами.

Верно, это тот учитель, о котором говорила хозяйка, решил Жозэ. Мосье… как же его зовут? Ах да, мосье Рессек, учитель истории.

Спускаясь по лестнице, Жозэ продолжал размышлять.

Что и говорить, это дело превосходит все, что можно вообразить. Выдвигались разные версии относительно найденных улик, побудительных причин, личности преступника. И все же самым загадочным было то, что уже известно.

Спустившись с лестницы, Жозэ оказался в коридоре, который вёл с одной стороны на улицу, с другой — во двор, загромождённый старыми бочками, ящиками и штабелями дров. Какой-то старик в лохмотьях пилил во дворе дрова. Дверь в зал была слева, Жозэ открыл её и вошёл в ресторан.

За дверной портьерой сидел Жино и, глядя в окно на дождь, курил сигарету.

Из задней комнаты доносился звон посуды.

Преподаватель сидел около стойки и читал газету. Перед ним стояла миска с дымящимся супом. Он ещё не начал есть.

Хозяин, услышав шаги репортёра, обернулся.

— Я накрыл для вас около двери. Здесь светлее. Сейчас я подам вам суп.

Жино подошёл к преподавателю.

— Мосье Рессек, пожалуйста, налейте себе…

Не говоря ни слова, учитель отложил газету и взял разливательную ложку. Жино с подчёркнутым почтением поклонился и отнёс супницу репортёру.

Бульон был чуть тёплым и совершенно не наваристым. Он и отдалённо не напоминал жирные супы, которыми иногда удаётся полакомиться в Гаскони или Лангедоке.

Трапеза проходила в полном молчании. Хозяин исчез. Хозяйка с увядшим лицом время от времени появлялась и сновала между столиками.

Дождь тихо стучал по стёклам, и казалось, что уже наступил вечер. После десерта учитель закурил сигарету и направился к двери.

— Ну и погода, — сказал Жозэ, чтобы завязать разговор.

— Да, отвратительная, — не оборачиваясь обронил Рессек. У него был красивый бас очень низких тонов.

— Такая погода здесь, наверное, редкость?

— Обычная для этого времени года… — Учитель не был расположен поддерживать разговор.

— Сколько жителей в Муассаке? — продолжал тем не менее Жозе.

— По последней переписи — семь тысяч восемьсот четырнадцать. — Учитель стоял как вкопанный. Не поворачивая головы, с сигаретой в углу рта, он глядел на дождь.

Но Жозэ не отчаивался.

— У вас великолепный монастырь! — восторженно сказал он. — А какой портал!

Учитель повернулся на каблуках и, заложив руки за спину, зашагал между столиками, рывками переставляя ноги.

— Уникальный монастырь. Самый прекрасный романский монастырь, ничуть не уступающий церквам в Эльне и святого Трофима в Арле. Он был воздвигнут в тысяча сотом году аббатом Анскитилем. В нем семьдесят шесть арок, которые опираются на мраморные колонны.. Когда-то в центре находился бассейн с чудотворной водой.

Жозэ сдержал улыбку. Но учитель на него не смотрел. Казалось, он говорил, обращаясь к стенам.

— Портал роскошный. Да, да, это жемчужина. Нечто невообразимое. Настоящее чудо.

Он сооружён в тысяча сто тридцатом году. Вначале он находился с западной стороны.

К концу двенадцатого века его разобрали и перенесли к южной стороне монастыря, чтобы оградить его от снарядов, которые могли быть в него пущены с соседних холмов… да, с холмов. Это именно чудо, другого слова нет. На фронтоне — апокалипсическая сцена: Христос, окружённый символами евангелистов и двадцатью четырьмя старцами. Перемычка — из белого пиренейского мрамора. Я не знаю более прекрасного мрамора. Трюмо — поразительно. На нем изображены переплетённые львы — их три пары, с двух сторон портала — святые в замечательных одеяниях. У правого святого очень приятное лицо.

Учитель остановился у стойки. Казалось, он прислушивался к тому, что происходило в задней комнате, где обедали хозяева. Затем он снова принялся шагать.

— Боковые стены украшены скульптурами. К великому сожалению, они сохранились плохо. Слева — демоны пытают Скупость и Прелюбодеяние. Наверху — пиршество богача, смерть Лазаря и рай, в котором Авраам держит на коленях душу бедняка.

Справа — Благовещение, Явление волхвов, Сретение… Да, мосье, это чудо, настоящее чудо… Вы видели его раньше?

Учитель так внезапно повернулся к Жозэ, что тот растерялся.

— Увы, нет.

Только тут он разглядел лицо Рессека. Черты его были неправильны, у рта — горькие морщины. Глаза глубоко запали, лоб был высокий и широкий, кожа бледная, землистая, как у всех, кто много читает и поздно ложится. В бездонных чёрных глазах таилось что-то безумное.

— Очень немногие понимают истинную ценность этого сокровища, — добавил учитель своим низким голосом.

Что-то подсказывало Жозэ: Вот тебе прекрасная возможность расспросить о твоём букинисте. Ведь ты приехал сюда за этим, а вовсе не за тем, чтобы слушать рассуждения о старине.

— Вы думаете, немногие? Но ведь в провинции немало образованных людей. Я считаю, что, например, несчастный старик, которого вчера убили, был в некотором роде учёным…

— Истинно образованные люди — редкость, — отрезал учитель и зашагал к двери. Нет, я должен во что бы то ни стало его расспросить, — решил Жозэ.

— Вы знали этого букиниста?

Преподаватель повернулся и подошёл к столику журналиста.

— Я его знал, как и все в городе. По правде говоря, он не был образованным человеком, как это думаете вы. Он просто был отравлен чтением, читал все, что попадало под руку. Плохой самоучка.

— Почему же?

Учитель сделал паузу и поднёс руку к своему галстуку — нервный жест, который он то и дело повторял.

— Да взять хотя бы наш монастырь. Старик Гюстав, букинист, утверждал, будто капители относятся всего к тысяча двухсотому году, однако легче лёгкого доказать, что творение Анскитиля дошло до нас совершенно неповреждённым. Я никак не мог ему это втолковать… Да уж что там…

Учитель развёл руками и с глухим вздохом тут же опустил их.

— Вы часто с ним разговаривали?

— Нет, редко. В лавчонке стоял такой запах! И вообще он жил в грязи. За последние полгода я не виделся с ним ни разу, а теперь вот узнал… Но это вам не интересно… До свидания, мосье. Если у вас будет время, не забудьте осмотреть монастырь. Это уникальный памятник, настоящее сокровище, повторяю вам.

Преподаватель отошёл от столика. Он шёл подпрыгивая, как-то рывками, и в такт шагам у него дёргались руки, а длинные седые кудри рассыпались по воротнику.

Он ушёл. Немного погодя Жино привёл в зал старика, который пилил во дворе дрова.

— Несчастный человек, — объяснил итальянец. — Он живёт в халупе по ту сторону железной дороги, на холме, он немой. Кажется, от рождения.

Жозэ нахмурил брови.

— Немой?

— Да. От рождения. Он немой от рождения.

Глава 7.

ПРИЗРАК ДЕРЖИТ ЯЗЫК ЗА ЗУБАМИ

Когда на нашей планете человеку есть что сказать, трудность заключается не в том, чтобы заставить его сказать, а в том, чтобы помешать ему высказывать свои мысли слишком часто.

Бернард Шоу

Дождь прекратился. Над Тарном поднялся туман. Он налетел на городок, окутал все улицы, все дома.

Как обычно, часам к пяти вечера, когда почти стемнело, затихли грузовики, начали закрываться ставни, вспыхнули уличные фонари, усеяв ночь расплывчатыми звёздочками.

Разошлись по домам щебечущие школьники.

В кафе наступило непродолжительное оживление: рабочие по дороге домой забегали выпить рюмку белого вина.

В бакалейных лавках хозяйки спешили закупить продукты на следующий день.

Прошло несколько часов. Туман сгустился ещё больше. Женщины хлопотали в кухне, накрывали на стол. За закрытыми дверями, в тёплых квартирах, семьи, собравшись вместе, беседовали. Возможно, они говорили о преступлении, которое вызвало в городе такую суматоху и столько шума. Умер букинист Гюстав Мюэ, который никого раньше не интересовал, а теперь весь город толкует о нем, о его сером доме, о его кухне, где пахнет сыростью, об улице Кабретт, о стоящих на ней хибарках с облупившимися фасадами, с трухлявыми дверями и оконными рамами.

Это убийство привлекло всеобщее внимание. Им заполнены были прибывшие вечерним поездом газеты. О нем говорили в Париже, о нем говорили в Тулузе. Полиция сбилась с ног. Жены жандармов стали нарасхват во всех лавках. Но, к сожалению, пока высказывались одни лишь предположения.

Жозэ снова позвонил в Париж, поговорил с д'Аржаном. Ничего нового. Много шуток, много гипотез, ничего точного. В парижских литературных кругах все ошеломлены.

Даже самые серьёзные литературные журналы собираются послать в Муассак своих корреспондентов. С тревогой говорят, что затронут престиж всей французской литературы. Д'Аржан напомнил Жозэ слова Гастона Симони: Мы присудили премию преступнику! Это символично.

За ужином учитель не появился. Жино сказал репортёру, что Рессек иногда ест только один раз в день. И не из соображений экономии, а чтобы не терять времени.

Часов в пять он съедал бутерброд и, заперевшись в комнате, углублялся в огромные книги по археологии. Он готовил монографию о монастыре. Жино видел в комнате преподавателя толстые тетради, исписанные мелким почерком. Такого ещё никто не написал, — утверждал Рессек.

Жозэ поднялся к себе в номер.

С нижнего этажа, из зала, до него доносился гул голосов.

Игроки в карты, в домино — обычные вечерние посетители. Жозэ довольно долго проторчал с ними в надежде что-нибудь узнать. Но все без толку. Люди лишь повторяли написанное в газетах. По правде говоря, они букиниста не знали и не слышали о нем до самой его трагической гибели. Кто бывал в захламлённой лавке на улице Кабретт? Очень немногие. Безденежные школьники, мечтавшие раздобыть у букиниста по дешёвке недостающий том Трех мушкетёров или откопать какой-нибудь приключенческий роман. Редкие туристы, привлечённые в Муассак меланхоличным очарованием старинного монастыря да соседними с ним древними домишками. И ещё учитель Рессек… Да, он время от времени навещал старика Мюэ. Наверное, рылся среди потрёпанных книг в надежде обнаружить среди всякой макулатуры какую-нибудь редкость.

Рессек много беседовал со старым букинистом. Они спорили о капителях монастыря — к какому веку они относятся: к одиннадцатому или двенадцатому? По мнению Гюстава Мюэ, они были воздвигнуты в двенадцатом веке, никак не раньше. Рессек был убеждён, что капители старше и творение аббата Анскитиля хорошо сохранилось до наших дней.

Очень серьёзный, важный вопрос.

О чем сейчас думал учитель, склонившись над своей рукописью и над археологическими трудами? Одним клеветником стало меньше. Отныне букинист лишён возможности отстаивать свою версию о двенадцатом веке.

Жозэ пожал плечами. Преступление из-за какой-то капители!

Конечно, бывает всякое, не исключено и это. Человек, одержимый страстью к науке, может убить. Случались и более поразительные вещи.

Ну, а как же все остальное? Роман? Гонкуровская премия? Злосчастное Молчание Гарпократа?

Жозэ прислушался.

Гул голосов внизу постепенно стихал. Посетители кафе, и те, что приходили выпить, и те, что поиграть в карты, расходились, растворяясь в холодном тумане. В такую погоду люди не засиживаются в кафе. Да и вообще в маленьких городках любят в десять часов запереться в своей квартире на хороший замок и лечь в постель. Жино, его фамилия была Роберти, наверное, протирал мраморные столики и наспех подметал пол. Основательную уборку он делал по утрам. А его жена подсчитывала доходы.

Скоро они поднимутся к себе в спальню.

Из-за стены доносились едва слышные звуки: поскрипывание стула, глухие шорохи.

Вот, кажется, взяли книгу и положили её на стопку других.

Жозэ достал авторучку, записную книжку и, следуя своему излюбленному методу, записал: Бари родился в Муассаке. (Совпадение?) Убийца интересуется мной.

Убийца интересуется Пари-Нувель.

Убийца интересуется поэзией.

Интересуется ли он архитектурой?

Богат ли был старик Мюэ? Жозэ, отложив ручку, перечитывал написанное, когда на лестнице раздались торопливые шаги. В номер постучали, и Жозэ открыл дверь. Перед ним стоял Жино.

— Там пришёл жандарм. Он просит извинить его за беспокойство, но говорит, что ему необходимо срочно повидаться с вами, так как у него к вам серьёзное поручение.

— Ладно, сейчас спущусь, — ответил Жозэ, возвращаясь в комнату за плащом, — кстати, я все равно собирался выйти.

Жандарм пришёл по поручению следователя, который дожидается Жозэ в полицейском участке. Он должен сообщить Жозэ что-то очень важное. Черт побери, неужели есть какие-то новости, — подумал Жозэ и ускорил шаг вслед за жандармом.

* * *

Следователь Рамонду, нахмурившись и скрестив руки на груди, стоял у железной печки. Взглянув на его мрачное лицо, репортёр сразу же догадался, что новости, может, и есть, но вряд ли они прояснят дело.

— Добрый вечер, Робен. Садитесь. Ну и погодка!

— Добрый вечер, мосье Рамонду. Как дела?

Следователь пожал плечами и ничего не ответил.

— Вы напали на след? — продолжал расспрашивать репортёр.

— Не-ет, — проговорил следователь. — Никакого следа, есть одна бумажка, ещё одна бумажка, которая вас очень заинтересует…

— Какая?

Следователь помахал перед глазами репортёра довольно плотным желтоватым листком.

— Нате-ка почитайте!

Репортёр осторожно взял листок.

И вздрогнул.

На бумажке было неумело выведено печатными буквами: Тому, кто сунет свой нос.

А ниже несколькими штрихами были нарисованы череп и кости.

— Это шутка, — сказал Жозэ. — Где вы это нашли?

Следователь ухмыльнулся и погладил свою бородку. Ошеломлённый вид журналиста доставлял ему, казалось, горькое удовольствие.

— Если бы я подобрал этот листок на улице, я мог бы, как и вы, сказать, что это шутка. Но я, вернее не я, а судебно-медицинский эксперт, обнаружил его в кармане убитого!

Жозэ опустил голову.

— Каково? Ну, что вы теперь скажете, сыщик-любитель? Это похоже на угрозу.

Сформулировано грубо, но чётко. Прекратите, мол, ваше расследование, иначе…

— Ну, хорошо, мосье Рамонду, а в котором часу была найдена эта… любовная записка?

— Только что. Эксперт хотел внести в свой акт некоторые уточнения. Я просил его подробно описать, как были произведены выстрелы. У него возникли сомнения, и он пошёл снова осмотреть труп. Тут-то, совершенно случайно, он заметил, что из жилетного кармана мертвеца высовывается край белой бумажки. Это и была любовная записка, как вы её назвали.

— Но ведь все карманы были осмотрены раньше?

— Конечно, это первое, что делают жандармы.

Следователь опять ухмыльнулся.

— Значит, вы хотите сказать, — медленно проговорил Жозэ, — что эта бумажка была всунута в карман мертвецу совсем недавно?

— По-видимому, так. Хотя жандармы, стоящие на карауле, уверяют меня, что в морг никто не заходил, не считая, конечно, тех, кто должен там бывать по долгу службы.

— Он приехал сюда, — стиснув зубы, сказал Жозэ.

— Что вы сказали? — оживился следователь.

— Ничего, просто сказал, что это меня очень заинтриговало.

— И меня тоже!

Толстячок принялся расхаживать по кабинету. Он то скрещивал руки на груди, то разнимал их, вздыхал, сжимал кулаки.

— Я дал указание просмотреть регистрационные карточки в гостиницах, расспросил соседей — ничего. Никаких улик. Скажу вам откровенно, все покрыто мраком. Я, понятно, не прошу вас так же откровенно высказываться в ваших репортажах, но это факт. Вы-то хоть напали на какой-нибудь след?

— Нет, мне кажется, что я продвинулся не больше вашего.

— Вообще, я ничего не понимаю в этом деле. В нем замешаны парижане, пусть они и распутывают.

Следователь остановился и положил руку на плечо Жозэ.

— Знаете, будьте поосторожнее. Всем известно, что вы большой дока в подобных делах. Ваша газета вас очень расхвалила… Я того же мнения… Только теперь вам надо остерегаться. Никогда не знаешь, что тебя ждёт. Я был бы крайне огорчён…

Жозэ улыбнулся.

— Вы думаете, этот господин хочет у меня отбить охоту заниматься этим делом?

— Я вам повторяю, никогда не знаешь…

— Нет, — Жозэ тряхнул головой, — мне кажется, все как раз наоборот: этот господин нуждается во мне. …

Жозэ пересёк площадь Реколле. Домов не было видно, они растворились в тумане.

Улицы были пустынны. Свет фонарей лишь слегка пробивался сквозь плотную завесу, покрывшую спящий город.

Проходя мимо гостиницы Розовая гроздь, Жозэ остановился и взглянул на это старое здание. В окнах было темно.

Хозяева наверняка уже легли.

Учитель, видимо, отложил свои археологические исследования: не пробивался свет и сквозь щели его ставен.

Жозэ медленным шагом направился к монастырю Сен-Пьер. До чего же это тихий уголок! Вдали темнел портал с его каменными скульптурами. Журналист вспомнил низкий голос учителя истории: Портал — это жемчужина, да, да. Нечто невообразимое. Настоящее чудо. На фронтоне — апокалипсическая сцена. Боковые стены украшены скульптурами. К великому сожалению, они сохранились плохо. Жозэ уже любовался этими скульптурами. В самом деле, прекрасная работа. Жалко, что они пострадали от времени, а может быть, в этом повинна и человеческая небрежность.

Он чиркнул спичкой и подошёл вплотную к скульптурам, так искусно высеченным из камня.

Ветер пригнул пламя и загасил спичку. Здесь он дул со всех сторон.

Жозэ чиркнул второй спичкой, но на этот раз сам задул её и, резко отпрянув, спрятался в тени портала. Кто-то бродил поблизости. Жозэ подождал.

Нет, пожалуй, он ошибся.

Ну, ну, укроти своё воображение, говорил он себе, не сочиняй романов… Сегодня вечером у меня не назначено свидание с мосье Дубуа. Да вообще ещё не известно, в Муассаке ли этот мосье.

И тут он услышал чьи-то шаги.

Кто-то шёл — теперь уже в этом не было никакого сомнения, — и шёл к перекрёстку.

Ночной прохожий приближался со стороны железной дороги.

Может быть, он заметил пламя спички, это насторожило его и поэтому он остановился?

А потом снова пошёл. Улица Кабретт останется у него справа, а сейчас он пройдёт мимо портала.

Жозэ, притаившись в темноте, не шевелился. Он не спускал глаз с небольшого освещённого пространства — там горел фонарь, — которое загадочный прохожий не мог миновать.

Шаги стали торопливее.

Прохожий побежал.

Видимо, он стремился как можно скорее пересечь освещённый участок.

И в самом деле, ему удалось сделать это очень быстро.

Но в тот момент, когда на него упал свет фонаря, Жозэ охватило невероятное волнение.

Человек был в зеленой накидке.

При беге накидка взлетала, и Жозэ невольно вспомнил поэта Гастона Симони, старого поэта, чья зелёная накидка была столь известна в парижском литературном мире.

Неужели он приехал сюда, к древнему памятнику, помечтать в эту туманную ночь среди теней, покоящихся вокруг монастыря Сен-Пьер?

Ещё до того, как прохожий попал в полосу света, Жозэ услышал какой-то металлический звук.

Человек в зеленой накидке прошёл совсем близко от репортёра и углубился в улицу, которая вела к площади Реколле.

Жозэ колебался: идти за ним? Нет?

Но его заинтриговал металлический звук. Он ринулся к освещённому участку. Похоже было… похоже было, что упала монета…

Репортёр шарил глазами по мостовой. Что-то блеснуло между двумя булыжниками. Он нагнулся и протянул руку.

Это оказалась в самом деле монета — золотая, тяжёлая, блестящая.

Но куда же скрылся этот сеятель золотых монет?

И вот тут события начали развёртываться с невероятной быстротой.

Со стороны площади донёсся топот бегущих людей. Чей-то голос крикнул:

— Стой!

Жозэ быстро побежал вдоль тротуара к гостинице. Там, около входа, он чуть не столкнулся с возникшей из темноты массивной фигурой.

И тут же его ослепил луч карманного фонарика.

— Ах, это вы! — воскликнул знакомый голос.

Обладатель фонарика заглянул в коридор гостиницы и кого-то позвал, но кого именно, Жозэ не разобрал.

— Все в порядке, — ответили из коридора. — Я его держу. Он был во дворе.

На втором этаже с шумом раскрылись ставни, и в окно высунулось бледное лицо учителя Рессека. Наконец в коридоре зажгли свет.

На первой ступеньке лестницы стоял Жино, он ещё не снял пальца с кнопки выключателя. В глубине Жозэ увидел человека в зеленой накидке, его держал за руку инспектор полиции.

— Интересно, стоящая ли это добыча, — тихо заметил комиссар, стоявший рядом с Жозэ.

Жозэ разглядывал человека в зеленой накидке. Это был тот самый старик, которого он мельком видел до обеда во дворе гостиницы, он тогда пилил дрова. Несчастный человек, — сказал о нем Жино, — он немой. Кажется, от рождения.

У старика было странное, похожее на маску лицо, неподвижный взгляд. Губы у него слегка дрожали. Из-за берета торчал клок седых волос. Несмотря на свои шестьдесят — шестьдесят пять лет, он был ещё крепок и ловок.

Накидка, в которую он завернулся, была совсем новой и никак не подходила к его обтрёпанным, забрызганным грязью брюкам и дырявым башмакам.

— Ну, иди же! — сказал инспектор, тряся его за руку.

Старик все с тем же тупым выражением лица повернулся к полицейскому.

— Он вас не слышит, — сказал Жино и, огорчённо вздохнув, спросил:

— Что он ещё натворил?

Жозэ подошёл к глухонемому и поднял полу накидки, так, что стала видна его левая рука.

Старик отступил и что-то промычал. Под накидкой у него была чёрная от грязи рубашка и совершенно дырявый джемпер.

— Что он держит? — спросил комиссар, подойдя к старику.

— Ну-ка отдай! — грубо потребовал инспектор, пытаясь разжать старику кулак.

Но тот сопротивлялся.

— Отдай! — повторил инспектор.

И он вырвал из руки оборванца что-то вроде трубочки, обёрнутое в грязную тряпку.

Комиссар тихонько свистнул. Жино широко раскрыл глаза.

Инспектор развёртывал тряпку. На пол упала золотая монета. Жино бросился к ней.

Жозэ сунул руку в свой жилетный карман.

— А вот эту старик обронил на улице, — сказал он.

— Вечер не пропал даром, — удовлетворённо заметил комиссар.

Он взял одну из монет и стал внимательно её разглядывать.

— Латинский союз! Хм!.. Ему не отвертеться, он скажет, где он их нашёл.

Жино беспомощно развёл руками и покачал головой.

— Нет, господин комиссар, он вам этого не скажет, никогда, никогда. Он глухонемой и дурачок.

Комиссар нахмурил брови.

— Все равно, мы отведём его в участок.

— Скажите, комиссар, вы уже давно выслеживаете этого субъекта? — вполголоса спросил Жозэ.

— Нет, — виновато улыбаясь, ответил комиссар, — следователь просто поручил мне проследить, благополучно ли вы добрались до дома. Как видите, мы не зря потрудились. Нам удалось застукать Фризу… Да, его здесь так называют, я даже забыл его настоящую фамилию. А я-то считал, что он такой безобидный, но…

— Трудно будет вытянуть из него что-либо, — заметил репортёр.

— Надо все же попробовать.

Жино, слушавший разговор, с улыбкой подошёл к ним.

— Господин комиссар, я могу попытаться узнать то, что вам нужно. Я его хорошо знаю, и со мной он не дичится… Он приходит ко мне пилить дрова. Иногда я ему даю тарелку супа. Он меня в общем понимает… Правда, не всегда.

— Давайте, — проговорил Жозэ, — спросите его, где он нашёл золотые монеты. Не такой уж этот Фризу дурачок, — подумал репортёр, — раз он пытался спрятать от нас своё богатство! Жино повернулся к старику и, показывая пальцем на золотые монеты, с расстановкой произнёс:

— Скажи, Фризу, где ты их взял?

Глухонемой замычал, неуклюже пританцовывая в своих грязных башмаках.

Жино взял из рук инспектора одну монету и подбросил её, пристально глядя на глухонемого:

— Красиво, правда, красиво, тебе нравится? Скажи мне, Фризу, будь хорошим, я тебе дам большую тарелку супа.

Старик взволновался, у него ещё сильнее задрожали губы. Он сделал попытку вырваться.

— Отпустите его! — приказал комиссар инспектору.

Старик, почувствовав себя свободным, снял с себя накидку и вытянул вперёд руку.

Никто не понимал, чего он хочет.

Итальянец объяснил:

— Он просит, чтобы вы отошли назад.

Все отодвинулись.

Фризу расстелил накидку на полу, выпрямился, с большим трудом — это было видно — напряг свои мысли, опять замычал и протянул руки к золотым монетам.

— Не мешайте ему, — сказал комиссар.

Глухонемой взял монеты, сел на корточки и разложил монеты на зеленой материи.

После этого он поднялся и отступил, как художник, который удовлетворён своей работой и хочет полюбоваться ею издали. Странная это была картина: в глубине коридора стояли Жино и инспектор, у выхода — Жозэ и комиссар, а между ними на полу лежала зелёная — при электрическом свете она казалась особенно яркой — накидка, на которой сверкали монеты. Старик в лохмотьях стоял, слегка склонив туловище вперёд, и глаза его бегали от одной монеты к другой. Казалось, он впитывал в себя тёплый блеск драгоценного металла.

— Что это означает? — негромко спросил комиссар. — Я ничего не понимаю.

Попросите его объяснить.

Жино принялся жестикулировать.

— Фризу, что ты хочешь сказать? Что ты хочешь сказать?

Старик опять замычал и вытянул раскрытые ладони к этой необычной выставке.

Потом он неожиданно шагнул к выходу, намереваясь уйти. Комиссар задержал его.

— Бесполезно настаивать, — сказал инспектор. — Мы ничего из него не вытянем.

Что нам с ним делать, господин комиссар?

— Отведём его все-таки в участок.

Комиссар вышел на улицу, Жозэ — вслед за ним. Жино стоял у лестницы. Он был поражён, что не смог добиться от глухонемого никакого объяснения. С верхней ступеньки лестницы женщина с увядшим лицом меланхолично смотрела на происходящее.

Она появилась бесшумно и за все это время не раскрыла рта.

* * *

Комиссар и Жозэ подождали, пока выйдут инспектор с Фризу. В коридоре погас свет.

Комиссар направился было к центру города, но Жозэ остановил его:

— Погодите, давайте поведём Фризу на улицу Кабретт. Может быть, он что-нибудь вспомнит.

— Правильно.

Они миновали монастырь и дошли до перекрёстка. Тут старик замычал. Он хотел идти в сторону железной дороги, проходившей за церковью.

— Он хочет домой, — объяснил инспектор. — Он живёт вон там, на холме, в деревянном сарае.

Комиссар взял Фризу под руку и потащил его налево, но старик сопротивлялся. Было свежо, и ему набросили на плечи накидку.

На углу улицы Кабретт глухонемой опять замычал и остановился. Сколько его не тянули вперёд, он не двигался с места. Он явно боялся идти в тёмную улочку, словно мог там кого-нибудь встретить.

— Не надо настаивать, — сказал Жозэ, глядя, как старик мечется в темноте. Полы его накидки взлетали, и это делало его похожим на привидение, на какое-то таинственное, непонятное существо, которое возникло в ночи и стремилось вновь в ней раствориться, существо, у которого никогда ничего нельзя будет узнать.

Точно так же, как у покалеченных, неподвижных статуй, которые украшали вход в монастырь в пятидесяти метрах отсюда.

Да и в самом деле, разве статуи могут что-нибудь сказать?

Глава 8.

МАДАМ ЛОРИС БОИТСЯ ВОРОВ

У черепахи твёрдая походка, но стоит ли из-за этого подрезать крылья орлу.

Эдгар По

Старая тётка Бари, несмотря на свои семьдесят лет, была ещё очень проворна. Она приняла Жозэ в гостиной, расположенной рядом с прихожей. Комната была заставлена мебелью — глубокие кресла, пуфы, мягкие стулья, столики с выгнутыми ножками, и на них разнообразные безделушки. На стенах висело множество картин в позолоченных рамах. Жозэ с первого взгляда понял, что все это мазня, собранная каким— нибудь родственником, увлекавшимся живописью.

От гостиной веяло уютом прошлого столетия. Здесь было очень чисто. Нигде ни пылинки, и все же казалось, что гостиная покрыта пылью, которая легла ещё в 1895 году.

Взгляд репортёра шарил по комнате — пожелтевшие от времени фотографии в рамках, коробки из ракушек, гипсовые и глиняные статуэтки, ларчики с разной мелочью, старинные коробки из-под конфет, на некоторых из них ещё сохранились выгоревшие от времени ленточки.

Мадам Лорис была полной, розовощёкой дамой небольшого роста. Её поразительно молодые для её возраста руки при каждом слове взлетали в воздух. На ней был чёрный жакет с фиолетовой отделкой. Тяжёлое агатовое ожерелье глухо постукивало на её груди.

— Да, бедный мальчик нечасто навещает меня, — говорила она, — я знаю, в Париже у него очень много работы. Париж, Париж… Да и вообще, это такая профессия! Он подписал меня на свою газету, и я, знаете ли, читаю её с интересом.

Вас я тоже знаю по вашим репортажам. Ведь в провинции так скучно… Ах, как, должно быть, интересно жить в Париже! Вам повезло, мосье Робен, я вам завидую…

Мадам Лорис говорила очень быстро, с южным акцентом, как все местные жители. Она даже не пыталась связно излагать свои мысли и лишь вздыхала да улыбалась между фразами.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9