Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Сириус транзитный

ModernLib.Net / Франке Герберт / Сириус транзитный - Чтение (стр. 3)
Автор: Франке Герберт
Жанр:

 

 


Лазанье по фермам монорельса, угон пожарной машины, состязания по бегу в туннеле подземки. Однажды они сыпанули фиолетовой краски в водопровод, питающий переполненный народом бассейн. В другой раз вышвырнули пассажиров из вагона монорельса и устроили там вечеринку. Часто все сводилось к тому только, чтобы проникнуть в запретные зоны, в чужие владения, где поджидали опасности, стычки с хозяевами, блюстителями порядка, соперниками и прочее. По нескольку дней кряду они проводили настоящие исследовательские экспедиции--в вентиляционных колодцах подземных сооружений, в коридорах заброшенной линии подземки, в лабиринте канализации.
      Важное место занимали сражения с другими бандами. Были среди, них дружественные группировки, были и прямо-таки заклятые враги, но этот расклад то и дело менялся. Мелкие стычки зачастую быстро перерастали в войны между бандами, а если вдруг воцарялся мир и покой, можно было не сомневаться: скоро опять жди провокаций-- возьмут в плен "языка", изобьют, измажут краской или, пробравшись на территорию противника, разгромят его базу, захватят трофеи вроде знамен, самодельного оружия, украшенных орденскими регалиями кожаных курток и сверкающих хромом мопедов. Дорожишь честью--изволь нанести ответный удар; день-другой раскачки, и дело доходило до открытых рукопашных схваток. Бывало, такие противоборства тянулись и неделями. Тогда над развалинами запретной зоны повисала затаенная напряженность, едва ли не физически ощутимая. Никто не звал, где ударит противник, укрывались в штаб-квартире, высылая в разведку лишь самых отчаянных смельчаков, чтобы своевременно выяснить вражеские намерения. Напряженность день ото дня нарастала и наконец разряжалась взрывом. Как правило, та группировка, которая чувствовала за собой силу, шла в наступление, вторгаясь на территорию соперников. И где-нибудь на пыльной площади, на замусоренной, грязной улице происходила решающая битва.
      Стремление участвовать во всех этих авантюрах настолько завладело Барри, что он вновь и вновь пробовал увязаться за братом, но несколько раз терял его из виду, а дважды Гас, заметив преследователя, сердито отсылал его домой. Барри, однако, не унимался, он просто хвостом ходил за старшим братом, уже не прячась, а делая вид, будто имеет полное право на участие. В конце концов Гас пожал плечами--дескать, пеняй на себя! -- и взял его с собой. Они проехали подземкой две остановки и очутились поблизости от запретной зоны. Гас отпер отмычкой откидную дверь в безлюдном коридоре, и по ветхой железной винтовой лестнице они спустились к какому-то ленивому, зловонному ручью. Сто лет назад он, как и множество других ручьев, бежал наверху, но город строился, воду отвели и упрятали под землю. Лестницу еще худо-бедно освещали предусмотренные инструкцией аварийные химические лампы, здесь же, внизу, их обступила непроглядная тьма, и Гас достал из кармана куртки фонарик, луч которого едва рассеивал мглу. По узенькой тропке они минут десять шли вдоль речушки, до того места, где сверху падал дневной свет. Подземный канал тут частично обвалился, и по обломкам стен, бетонным блокам, железным сваям и лестничному остову им удалось вылезти на поверхность. Гас намекнул, что это территория противника и, хотя сейчас мир, нужно поскорее отсюда убираться. И они быстро зашагали по улицам, карабкаясь порой через груды развалин, а за ними плыла туча пыли. Наконец они добрались до старой фабрики, которая служила "Огненным всадникам" штаб-квартирой. Несколько "всадников" сидели развалясь на диванах и в креслах, на Барри они не обратили ни малейшего внимания очевидно, им было достаточно, что его привел Гас.
      -- Не воображай, что тебя уже приняли,--сказал Гас,--сперва надо выдержать испытание. А пока будешь делать все, что велят.
      Кроме Барри, было еще несколько стажеров, в большинстве не намного старше его. Полноправные члены использовали их как прислугу: они бегали с поручениями, носили с холода напитки, мели полы или просто были наготове--вдруг что понадобится. Хотя все это не имело ничего общего с приключениями, Барри чувствовал, что стоит на пороге крупных событий, и без звука делал все, что ему велели, не протестовал, даже когда старшие избирали его мишенью для своих шуточек.
      Однажды с улицы донесся топот и пение. Для Барри песня была незнакома--это оказался "Интернационал",--но один из старших вскочил и, подойдя к окну, крикнул:
      -- А-а, коммунистическое отродье! Правда, их там немного. По-моему, они решили бросить нам вызов. Ступайте-ка и вздуйте их как следует!
      Приказ относился к стажерам, они ретиво высыпали на улицу и кинулись на чужаков--на пять-шесть подростков в черной коже, вооруженных кастетами и велосипедными цепями. Атака ничуть не смутила противника, и, хотя численный перевес был за нападающими, их крепко отколотили. "Огненные всадники" все это время наблюдали за дракой в окно. Когда ребята в черном наконец удалились, взгляду "всадников" открылось довольно-таки жалкое зрелище: кучка стажеров бесславно возвращалась назад, в синяках, с расквашенными носами. Не прошло и пятнадцати минут, как снаружи опять послышалось пение, младших опять послали на улицу, и опять им здорово досталось. На сей раз чужаки, однако, не отступили, а вслед за побежденными вошли в штаб-квартиру, где их с распростертыми объятиями встретили "огненные всадники". Парни были из дружественной банды, а весь инцидент оказался шуткой, забавой из тех, что, видимо, нет-нет да и позволяли себе старшие.
      Но в целом это было прекрасное время, хоть и отмеченное кой-какими неприятностями, правда вполне терпимыми. Часто они весь день сидели среди своих, обсуждали разные происшествия, строили новые планы. Пили меска-колу, которая слегка ударяла в голову--быть может, именно поэтому настроение к вечеру всегда поднималось, по крайней мере так казалось Барри. Когда ядерные светильники вечером гасли, они зажигали свечи, а в окна плескало огненное зарево стартующих ракет. Они как бы держали связь с далекими мирами, которые мнились недосягаемыми, во всяком случае до поры до времени, но Барри не оставляло ощущение, что запретная зона каким-то образом причастна к этому, словно преддверие внешнего мира, где сплетались цели всех его мечтаний.
      ДЕНЬ УВЕСЕЛИТЕЛЬНЫЙ КВАРТАЛ
      Вторая половина дня. Дел у Барри никаких нет, и он осматривает город. Центр--это гигантский увеселительный парк, ярмарка, огромный базар. Пешеходная зона незаметно переливается в залы универсальных магазинов, а предлагают здесь не только товары. Фильмы и театр ужасов, эротика и экзотика... И все на глазах у всех -- девицы, прогуливающиеся по коридорам, гадалки, предлагающие свои услуги, зазывалы питейных заведений и игорных домов. Эффектное искусственное освещение соперничает с дневным светом, падающим через световые шахты на рифленое стекло.
      Рекламные объявления из мегафонов, музыка из громкоговорителей и галдеж толпы соединяются в оглушительную симфонию. Лишь временами шум немного спадает--и тогда порой слышен рев стартующих ракет.
      Запах людей, пота, сигаретного дыма. Здесь можно провести не один день, и притом находить все новые и новые развлечения. Солидный ассортимент. Игры для взрослых--детей в этом городе как бы и нет. Игры для мужчин--ведь на мужчин-то и работала вся эта гигантская машина увеселений, рассчитанных на мужскую доблесть, жажду приключений, воинственность.
      Барри ненароком попадает в гигантский полутемный зал--телеэкраны, голографические декорации. Перед ним--стрелковые стенды, всевозможное оружие, точь-в-точь как настоящее. А весь антураж повторяет Сириус--каким его себе представляет бесхитростная душа: сказочный край, джунгли, оазисы, причудливые растения, стада копытных... не то газелей, не то ланей, не то гну. И тут же рядом--свирепые хищники, когтистые чудища, чешуйчатые динозавры, исполинские ящеры, змеи... и на всех на них можно охотиться, можно убивать их, поодиночке и десятками, из пулеметов, лазерных пушек, минометов и прочих смертоносных орудий...
      Барри производит впечатление состоятельного туриста, поэтому его поминутно кто-нибудь теребит.
      Мужчина. Есть билет в экзотический театр, только для вас, вы непременно должны пойти. Всего лишь пять долларов.
      Девица. Такой милашка--и в одиночестве! Идем, я покажу тебе кое-что интересненькое!
      Мужчина. "Побалдеть" не хочешь? Спецзаказ сплошные ужасы. Уникальное впечатление, можешь мне поверить!
      Барри отстраняет назойливых приставал, оставляя без внимания их призывы. Тычки локтями, скользящие касания. Немного спустя он попадает в другие коридоры, в другие залы, где нет торговых лотков и обстановка поспокойнее, люди топчутся без дела, стоят привалясь к стенам, сидят на парапетах и перилах. И с виду они мало похожи на веселую толпу в давешних коридорах--хилые какие-то, бедно одетые. Сродни тем горемыкам, которых Барри видел возле управления кадров в "Сириусе-Транзитном". Здесь тоже очереди--по всей вероятности, за билетами в кино или в театр.
      Из боковых коридоров временами тянет затхлой сыростью.
      В настенных витринах, под стеклом,-- яркие картины, эпизоды предлагаемых зрелищ. Барри останавливается, разглядывает фотографии.
      И снова все бьет на мужской интерес, все сделано с расчетом на имидж приключения, риска, опасности, ее преодоления и победы. Мужчины в кабинах ракет, в танках, в глайдерах... Мужчины то среди фантастической природы, то в лесах кристаллов, то в вихре песчаных бурь, в бешеных речных стремнинах, на вершинах гор под грозовым небом. Мужчины в битвах со змеями и исполинскими насекомыми, с зеленолицыми космическими пришельцами, с роботами и со своими собратьями. Мужчины в дивных садах, мужчины на пляже, мужчины у игорных столов, в обществе очаровательных девушек. Правда, такие кадры редки: в здешнем придуманном мире женщина явно не играла особой роли. Тут все строится на мужской энергии, мужском стремлении к экспансии, мужской жажде власти, мужской тяге к завоеваниям... Рядом с Барри появляется некто -- высокий лоб, прическа во вкусе художников. И с виду он не такой оборванец, как другие. Кивком показывает на серию фотоснимков. Уэс. Прямо как в жизни. Кое-кто даже верит во все это.
      Барри уже готов отвернуться, но любопытство одерживает верх.
      Барри. А разве это не правда, не настоящее?
      Уэс. Фабрика грез. Диснейленд. Профессионалы, знают свое дело.
      Барри. Как же там в действительности? На Сириусе?
      Уэс. Утопия все это. Может, когда-нибудь она и станет реальностью--лет через десять, через двадцать. Но сейчас? Сириус пока не освоен. Когда еще там все наладится!..
      Барри подходит к другой витрине--опять приключенческие сцены.
      Барри. А здесь?
      Уэс. Не смешите меня! Великое приключение. Битвы с плотоядными растениями, с чудовищами, с туземцами-- курам на смех! Планета Сириус --безмятежный край. Если угодно, скучный. Хищников там нет, туземцев тоже. Сила тяжести чуть поменьше земной, чувствуешь себя на удивленье легким. Климат мягкий, таких резких перепадов температуры, как у нас, там нет. Зимой -- минус пятнадцать, летом--плюс двадцать четыре, кондиционер и тот лучше не сделает. Синее небо, покатые волны холмов, цветы на берегах ручьев. Зеленые луга, светлые, чистые леса. Красиво, должно быть. Идешь--и ни одного человека. И вообще ничего. Луга, кустарники и лес. Ей-богу, недели через две вам все это опостылеет.
      Барри. Не знаю... Звучит по крайней мере увлекательно. А неурядиц и на Земле хватает. Кому охота воевать, может записаться добровольцем на Восток. Драка с красными уже больше ста лет не утихает. О ней даже говорить перестали. Но на Сириусе? Что может быть лучше безмятежного мира.
      Уэс. Вообще-то в логике вам не откажешь. Здесь не много найдется таких, кто смотрит на это, как вы. Вы что, приезжий? Барри. Да.
      Уэс замечает на куртке Барри пилотский значок.
      Уэс. Вы пилот? В отпуск приехали?
      Барри. Нет, не в отпуск. Пять лет на рейсовых машинах летал. Пять лет--это больше чем достаточно. А о Сириусе я много слышал. Работа на Сириусе была бы мне очень по душе.
      Они медленно идут дальше, мимо других театров, изредка задерживаясь у рекламных витрин.
      Уэс. Вы летчик. По-моему, у вас определенно есть шансы. Такие люди, как вы... В большинстве на Сириус записываются зеленые юнцы, бродяги, а еще те, у кого земля горит под ногами. Но вы-то летчик...
      Барри (заинтересованно). Думаете, у меня есть шансы?
      Уэс. Конечно. Более того, летчики нужны. Ведь только самолет позволяет освоить безлюдные просторы. Есть громадные территории, которых еще никто не видел, белые пятна на карте. А условия--просто идеальные для летчика! Погода почти всегда замечательная. И каждый полет--прорыв в неведомые края, открытие! Пилот, не старше тридцати... Да вам любой позавидует!
      Барри. Вы хорошо осведомлены. Уже бывали на Сириусе?
      Уэс (задумчиво). На Сириусе? Да, конечно. Бывал.
      Барри. А почему вернулись?
      Коридор меж тем расширился, превратился в подобие зала. Здесь тоже сумрачно, тоже слоняются какие-то люди, без дела, выжидающе. В боковых стенах -- ниши, закрытые двери, над ними лампы, красные или зеленые. Там и сям вывески, обычные или светящиеся: ГЛОБОРАМА.
      Уэс. Здесь начинается глоборамная зона. Театр живых впечатлений. Слыхали?
      Барри. Слыхать-то слыхал. Но сам не видел. У нас такого нет.
      Уэс (с коротким смешком). Охотно верю. Фантастическая штука. Всего несколько лет как придумана. Только в Санта-Монике. Лицензию держит "Сириус-Транзитный". Не хотите словить кайф?
      Барри. Кайф... Вы это о наркотиках?
      Уэс. Ну что вы. Я имею в виду глобораму. Ведь, собственно, это не зрелище, это непосредственное переживание, прямое участие. Потому мы и говорим "кайф", хотя наркотики здесь ни при чем. Это непревзойденный генератор иллюзий.
      На лице у Барри опять мелькает недоверие--недоверие к соблазнам этого города. Он уже готов отказаться. Но тут его взгляд падает на фотографию... Барри. Ведь это же Гас! Гас Гриффин.
      Уэс. Верно, он самый.
      Барри. Я его... его родственник. Меня зовут Барри Гриффингер. Гас фамилию укоротил.
      Уэс встречает сообщение Барри с полнейшим равнодушием. Вроде бы и не слышит.
      Уэс. Меня зовут Уэс Шнайдер. Очень приятно, Барри.
      Барри. Гас и глоборама... Какая между ними связь?
      Уэс (насмешливо фыркает). Гас Гриффин--знаменитость. Он все сделал, чтобы стать популярным. Своим успехом он и обязан этой популярности. Ему ничего не стоило сняться в кино, участвовать в шоу. Теперь у него нет на это времени, а жаль.
      Барри присматривается к снимкам внимательней -- в основном это полетные сцены. В нем просыпается интерес.
      Барри. Здесь что, особая программа? И она имеет отношение к полетам?
      Из полутьмы выходит пожилой мужчина в берете с вышитой эмблемой "СТ".
      Билетер. Само собой, мистер, тут вы сможете полетать. В ракете, пилотом. Подниметесь высоко в небо -- неповторимое впечатление. Можно быть полным профаном в этом деле--и все равно будешь вести машину, что называется, с закрытыми глазами. Доставьте себе удовольствие, мистер. Не пожалеете...
      Барри еще сомневается, но тут билетера поддерживает Уэс.
      Уэс. А почему бы и нет, Барри? Всего-то несколько долларов, для тебя сущий пустяк. Ты же не из той голытьбы, которая норовит пробраться сюда любыми способами. Они за это последнюю рубаху отдадут. Но впечатление и впрямь необычайное, поверь.
      Барри (билетеру). Сколько же вы берете?
      Билетер. Десять долларов. Прошу, кабина свободна. Заходите.
      Уэс (вдогонку Барри). Это недолго, каких-то несколько минут, я подожду!
      ДЕНЬ ГЛОБОРАМА
      Барри входит в демонстрационную кабину. Это круглое помещение, вместо стен и потолка--серовато-белый купол экрана. Посредине одно-единственное зрительское место, удобное кресло с толстой мягкой спинкой и подлокотниками. Перед креслом пульт, точь-в-точь как в кабине ракеты. Билетер приглашает Барри сесть.
      Билетер. Пристегните ремни! И наденьте вот этот шлем!
      Тихий шорох из динамика.
      От шлема к штепсельному контакту на приборной доске ведет кабель. Билетер проверяет, правильно ли вставлена вилка. Подтягивает ремни, плотно обхватывающие бедра и плечи Барри.
      Билетер. Все в порядке, сейчас начнем! Приятных развлечений, мистер!
      Билетер выходит из кабины, закрывает дверь, купол экрана смыкается. Барри один.
      Свет гаснет... Мгновение тьмы, затем мигающие сполохи огня, тревожные, резкие. На слепяще-оранжевом фоне четкими линиями прорисовывается оправа выпуклых кварцевых стекол кабины.
      Свистящее шипение и треск.
      Металлический голос из микрофона. Десятисекундная готовность! Десять, девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один... пуск!
      Последнее слово тонет в оглушительном реве старта.
      Тяжесть, кровь отливает от мозга. В этот миг огненные сполохи уходят вниз, на секунду в поле зрения обозначаются силуэты зданий, а еще через несколько мгновений открывается широкая панорама Земли... Затем горизонт вдруг наклоняется, мимо летят клочья облаков.
      Свистящий шум, ракета вибрирует, и внезапно все успокаивается...
      Невесомость, мягкое плавное покачивание. Облачный покров далеко внизу удаляется все быстрее, и вот уже перед глазами вся планета, знакомый любому астронавту голубовато-зеленый шар. Какой восторг--с головокружительной скоростью мчаться вперед, все дальше от Земли, ощущать за собой могучую силу, которая способна взорвать вековечные оковы тяготения. Голубизна неба давно потемнела, уступив место черной бездне открытого Космоса. Появляются звезды. Затем почти прямо по курсу возникает светящаяся точка-- какое-то раскаленное тело, быстро увеличиваясь в размерах, летит на Барри.
      Он мгновенно забывает о своих восторгах, настораживается. Руки автоматически хватают рычаг управления. Взгляд на приборную доску--и решение принято. Не раздумывая он перебрасывает рычаг влево... Неизвестный снаряд проносится мимо...
      Нарастающая перегрузка вдавливает Барри в кресло. Поворотный маневр, надо открыть задний обзор: там неведомый объект круто меняет направление, сперва медленно, потом все быстрее, и опять летит прямо на Барри.
      Секунду он промедлил, поддался чувству радостного удовлетворения, оттого что мгновенная реакция уберегла его от беды. Но это не случайность, не ошибка навигаторов. Это умысел, агрессия!
      Секунды три Барри потерял, но вновь сосредоточился. Он рывком перебрасывает рычаг управления, боковые двигатели плюются огнем, первозданная мощь вдавливает его в сиденье, сознание затуманивается. Но он берет себя в руки, следит за приборами, ищет противника. Вот он, на экране радара; Барри атакует с тыла, однако противник опять уходит в головоломном вираже. Вскоре Барри свободно и уверенно владеет ракетой, будто всю жизнь только и делал, что управлял ею.
      Перепады давления, вибрация.
      Град трассирующих снарядов... Еще бы чуть-чуть и... Рука Барри тянется к спусковому механизму собственных орудий, не задумываясь находит его и тоже выпускает очередь фугасов.
      Бой продолжается минуты две, не больше, но время в такие мгновения течет по-иному... С тем же успехом могли пройти и два часа, и два дня.
      Рефлексы у Барри действуют с автоматической точностью. В одиночестве Космоса ракеты ведут уже не бой на жизнь или смерть, нет, это танец, демонстрация изящества, отраженного в законах силы, массы и ускорения. Вот Барри взял противника на мушку, держит его в перекрестье прицела, жмет на спуск и какие-то доли секунды видит снаряды на линии визира. А потом чужак мгновенно как бы наливается жаром и, точно шутиха, рассыпается огненным цветком. Внезапная невесомость.
      Руки Барри снова машинально нащупывают рычаг управления, на миг он закрывает глаза, вокруг становится все светлее, затем мягкий толчок... И внезапно он опять в кабине глоборамы, в зрительском кресле, под куполом экрана.
      Барри замечает, что совершенно измучен.
      Он расстегивает ремни, но тут же хватается за подлокотники: кружится голова. Чтобы прийти в себя, он несколько раз глубоко вздыхает. Потом встает. На ватных ногах идет к двери, которая сама распахивается перед ним.
      ДЕНЬ ВЕСТИБЮЛЬ ГЛОБОРАМЫ
      Билетер и Уэс подходят к Барри, жмут ему руку, хлопают по плечу.
      Билетер. Отличная работа, мистер. Я ведь не знал, что вы летчик. Но все равно... (Облизывает губы.)
      Уэс. В самом деле, отличная работа. (Кивает на монитор.) Мы следили за ходом боя на экране. Уму непостижимо, как ты владел ракетой. Ты что, на курсах учился?
      Барри качает головой.
      Тупая тяжесть в голове, колени слегка дрожат, но он быстро приходит в норму.
      Барри. Я кое-что об этом читал, ракетоплавание меня очень интересует, как ты понимаешь. С приборами я знаком. Если умеешь водить самолет, управлять ракетой невелика премудрость. Но скажи, что происходит с теми, кто ничего в этом деле не смыслит? Они же совершенно беззащитны перед противником.
      Уэс. Все равно победа за ними. Игра идет тогда несколько иначе, приспосабливается к конкретному субъекту. Глоборама есть глоборама: в итоге ты непременно побеждаешь. Потому парни так сюда и рвутся.
      Он кивает на мужчин, которые мало-помалу начинают прислушиваться и подходят ближе.
      Уэс тянет Барри за собой.
      Уэс. Не знал, что ты такой хороший пилот. С твоими данными работа на Сириусе, считай, обеспечена. У меня есть кой-какие связи, если хочешь, помогу.
      Барри. Мне обещали... завтра я должен...
      Уэс (перебивает). Они так и будут кормить тебя завтраками. Им же невдомек, какой ты мастер! Нет-нет, через этих бюрократов ты ничего не добьешься. Решено: замолвлю за тебя словечко! Кстати, одолжи сотню--это мне облегчит дело.
      Барри с некоторым сомнением смотрит на Уэса. Увы, похоже, и этот зарится на его деньги. А впрочем, кто его знает. Он достает из бумажника стодолларовую купюру, протягивает Уэсу.
      Уэс. Спасибо, Барри! Можешь на меня рассчитывать. Жди известий!
      Барри открывает рот, хочет что-то крикнуть ему вслед, но Уэс уже скрылся в одном из боковых коридоров.
      Дни шли за днями, уходили недели, месяцы, годы, проплывали мимо, словно на транспортере с вечным, бесперебойно работающим мотором,-- бегучая лента, с которой не соскочить, попутные события, мельканье огней, мимолетные образы, блекнущие, не успев еще толком запечатлеться... Годы без зимы, без лета, без погожих и дождливых сезонов, без жары и холода--вечное однообразие искусственного климата, унылый свет ядерных светильников, вяло струящийся затхлый воздух... Все происходило, как бы не затрагивая сути бытия, вне связи с общей судьбой -- изолированные процессы, случайности, следствия без причин, процессы без последствий, краткие разрывы бесформенной зыбкой монотонности, материал для дискуссий и рассказов, в целом ничтожный.
      Подлинные изменения происходили незаметно: мальчики становились старше, подрастали, узнавали великое множество вещей, не ведая, что важно, а что нет. Школа была доведенным до совершенства механизмом, автономной системой, на первый взгляд никак не связанной с тем, что происходило вовне. Она работала безостановочно, хотя и не безукоризненно, функционировала в силу законов, а не в силу осознания собственной необходимости, впрочем, доказать эту необходимость было бы весьма трудно, ведь никто не задумывался над тем, какие задачи и требования может выдвинуть будущее.
      Нет, корни изменений надо было искать не в школе и не в семье, которая так и осталась оптимальной ячейкой человеческого общества, хотя время от времени и приходилось обращаться к помощи психолога из социальной службы.
      И все же перемены были, перемены, которые не ощущались как таковые, проходили незамеченными, переломные рубежи, минуты решений... Братья давно вышли из того возраста, когда увлеченно играли в запретной зоне в войну, и пусть не вполне еще забыли эти игры, но уже посмеивались над ними -- время романтических чувств, ребячеств, мечтаний и стремлений, которые теперь вызывали только недоумение, если о них вообще заходила речь.
      Отныне школа занимала в их жизни больше места, к аудиовизуальным урокам в учебных кабинах и к групповым занятиям прибавились разнообразные предметные курсы, якобы подобранные в расчете на будущую профессиональную деятельность,-- языки программирования, количественная логика, психология информации, социокибернетика. Занятия продолжались до трех-четырех часов дня, а досуг сместился на вечер. Теперь никто из домашних уже не спрашивал, когда они уходят и когда возвращаются. Радиус их походов увеличился, подземкой или монорельсом они уезжали за двадцать, тридцать, сорок километров от дома. Тем самым они узнали множество интересного, в их жизнь вошли новейшие завоевания развлекательной индустрии, невероятные возможности убить свободное время--только выбирай, чем заняться, что испробовать. Например, были огромные, площадью в несколько квадратных километров, катки с круговыми дорожками, которые движет ветер, со спусками, по которым можно было мчаться со скоростью мотоцикла, хоккейные поля и танцевальные площадки. Был плавательный стадион с двумя десятками бассейнов, в том числе один огромный, с морским прибоем, а еще коралловый сад с погруженными в воду воздушными павильонами, длинная скоростная вода, где можно было буквально лететь за реактивным катерком, полоса препятствий для байдарок с искусственным течением и скалами из железобетона, круглый зал для спектаклей балета на воде, дельфинарий и "плавучий цирк" -- купол для прыгунов в воду. Рекорд по высотным прыжкам составлял ныне около девяноста метров -- при такой высоте у зрителя сердце замирало от страха, что прыгун не попадет в бассейн и разобьется о кафельный борт. Но даже если промаха не было, это вовсе не означало, что спортсмен остался цел и невредим-- легкое отклонение от вертикали, плохая выправка, отставленная рука, разведенные ноги... тогда поверхность воды словно превращалась в дощатую стену. Не одного претендента на большой приз доставали из бассейна сетями и увозили прочь. О некоторых никто больше никогда не слышал, а спустя неделю-другую они уже были забыты...
      Многих привлекал и мотодром, превосходный гоночный трек для мотоциклов первого и второго класса, скоростных глайдеров и обычных мопедов; с многоярусных трибун, частью подвешенных на тонких опорах, словно птичьи гнезда, были отлично видны все изгибы и витки, повороты и серпантины, туннели и петли трассы. Каждое воскресенье здесь рождались новые сенсации.
      На первых порах все было непривычно и волнующе в этом мире, который только еще предстояло для себя открыть, но постепенно они осваивались в нем, заодно мотая на ус мелкие хитрости, без которых на даровщинку ничего не увидишь,--тайные подвальные ходы, карабканье через ощетиненные острыми пиками барьеры, поддельные магнитные билеты, которые электронный контролер принимал за настоящие. Скоро они знали, с каких мест видно лучше всего, как пролезть в первый ряд, какие есть способы взобраться на осветительные мачты, чтобы следить за состязаниями чуть ли не с птичьего полета,-- так раньше боги, наверно, взирали вниз с Олимпа на забавный людской мирок.
      И они наперечет знали героев соревнований, бегунов и прыгунов, байдарочников и серферов, гонщиков и пшютов. Они были очевидцами многих громких событий; к примеру, у них на глазах Карло Буэновенте вышвырнуло из мертвой петли, у них на глазах, совершая высотный прыжок, разбился Джек Лентэм, у них на глазах рухнула южная трибуна автодрома -- как раз когда под ней находились гонщики... Само собой, они были не одиноки, нашлись сверстники, разделявшие их увлечения и интересы, ходившие на те же соревнования, выбиравшие своих фаворитов. Тесных отношений, как раньше в запретной зоне, не возникало, разве что временные группы, компании, которые отдавали предпочтение одним и тем же командам и во всю глотку их поддерживали, имели на стадионах свои сборные пункты, бесцеремонно занимали лучшие места и, наблюдая за происходящим, вырабатывали чувство локтя. Какая встряска--стоять в стотысячной толпе, быть живой ее клеткой, неотторжимой и все же обособленной частицей, пассивным зрителем и все же деятельным участником, всецело захваченным состязаниями. Там, внизу, соревновались немногие: боролись за сотые доли секунды, за миллиметровые преимущества, измеримые лишь с помощью точнейшей электроники, старались провести мяч в ворота или предотвратить гол, оказаться сильнее и ловчее других, жаждали вырвать победу, а значит, славу и деньги,-- а они сопереживали этому, принимали во всем не менее горячее участие, чем спортсмены на беговых дорожках, на игровом поле, на воде. Быть может, их ощущения даже отличались большей яркостью: во-первых, смотрели они со стороны, во-вторых, вынужденная неподвижность позволяла им сосредоточиться на главном -- и притом не надо было бороться с усталостью, недостатком сосредоточенности, сомнениями и страхом,-- вот почему они переживали то же, но по-другому, в каком-то смысле даже ярче и сильнее. А когда знаменитости, грязные и измученные, шалые и опустошенные, принимали там внизу награды, энергия молодежи разряжалась восторгом или яростью, смотря по тому, выиграл их фаворит или нет, и они еще долгими часами сидели на трибунах, от избытка силы оглашали гулкие помещения неистовыми криками, размахивали флагами и значками, скандировали стихи и лозунги. Порой случались столкновения с другими группами, и тогда дело доходило до жутких драк; порой они, остервенев из-за проигрыша, крушили сиденья и перила, а порой, после победы, шатались по улицам, сбившись кучей, катались на движущихся тротуарах, горланя, врывались в станционные залы ожидания и перекрывали целые улицы, исполняя странный ритуал, который слагался из танцевальных па, жестов и пения.
      Но мало-помалу и соревнования, и вообще спорт теряли свою привлекательность, а сами они опять-таки ничего не замечали, все шло своим чередом, они ссорились из-за дешевых билетов и удобных мест, обсуждали игроков, тренеров и стратегию матчей, стремясь блеснуть знаниями, которые день ото дня ценили все меньше и меньше.
      Их интересы обратились на совсем другое, важность вдруг обрели вещи второстепенные, вчерашние средства для достижения цели сами стали целью.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9