Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Врата войны (№6) - Принц крови

ModernLib.Net / Фэнтези / Фейст Раймонд / Принц крови - Чтение (стр. 7)
Автор: Фейст Раймонд
Жанр: Фэнтези
Серия: Врата войны

 

 


— Господа мои, я сочувствую вашей потере, но долг велит мне отправляться на поиски других возмутителей спокойствия в Империи. Добравшись до поста, я оставлю сообщение о том, что с вами. случилось. Если хотите, я оставлю одного из следопытов, чтобы он помог вам в поисках. Когда вы поймете, что больше ничего сделать нельзя, возвращайтесь на дорогу. — Он указал на юг. — Эта дорога ведет мимо подножий Звездных столпов к Нар-Айабу. Там много постоялых дворов и постов патрулей. Отсюда ездят курьеры в сто-лицу Империи. Если вы пошлете известие о своем прибытии, губернатор Нар-Айаба встретит вас с подобающими почестями. Он же может дать отряд всадников, чтобы они обеспечили вам безопасный проезд до самого города Кеща. — Сержант не стал говорить, что, сделай они так с самого начала, бандиты не смогли бы застать островитян врасплох. — Тем временем императрица, благословенно будь ее имя, прикажет землекопам достать тело вашего принца, чтобы можно было отвезти его домой для похорон. А пока все, что я могу, — это молить богов охранять вас на вашем пути.

Махнув на прощание рукой, сержант во главе своего отряда выехал из расщелины. Джеймс взобрался на вершину завала и оттуда посмотрел на оставшегося кешианского разведчика.

— Что ты видишь?

— Много людей, — рассмотрев следы, ответил следопыт. — Драка. Вот здесь убийство. — Он показал на темное пятно на сухой земле.

— Убийство! — воскликнул Локлир. — Ты уверен?

— Это кровь, господин мой, — ответил следопыт. — Ничего в этом необычного нет — ведь была драка. Другое дело, что лужа довольно большая, и, судя по следам, раненый не двигался и не шевелился. Скорее всего, ему перерезали горло. — Он указал на две едва заметные бороздки, которые вели от пятна крови к каменному завалу. — Два каблука — это кого-то тащили к склону, на который потом обвалили скалу. Один из них забрался вот сюда. — Он вскарабкался вверх по склону туда, где стояла его лошадь. — Они отправились на юг, к оазису Сломанных Пальм.

— Откуда ты знаешь? — спросил Локлир.

— Больше им некуда ехать, — улыбнулся следопыт, — они направились прямо в пустыню, а без вьючных лошадей они не могут добраться до Дурбина напрямую.

— Дурбин! — чуть не плюнул Эрланд. — Эта крысиная дыра. Почему они решили рискнуть и идти через пустыню?

— Потому что это надежное укрытие для любого головореза и пирата, промышляющего в Горьком море или на его берегах, — ответил Джеймс.

— И самый большой рынок рабов в Империи, — прибавил следопыт. — В центре Империи рабов очень много, но в этих краях их найти непросто. Только в Кеше и Квеге есть открытые рынки рабов. Ни в Вольных городах, ни в Королевстве работорговли нет.

— Не понимаю, — произнес Эрланд.

Джеймс развернул лошадь туда, куда указал разведчик.

— Если только двое гвардейцев или, — поспешно добавил он, — один из гвардейцев и Боуррик остались в живых, их можно весьма выгодно продать. В Империи они получили бы в три раза меньше, чем в Дурбине, а главарю надо ублажить злую и жадную банду… — говорил Джеймс со знанием дела.

— Почему бы Боуррику просто не сказать им, кто он такой? — спросил Эрланд. — За него можно получить очень хороший выкуп, гораздо больше, чем за любого раба.

Джеймс задумчиво посмотрел на солнце, уже клонящееся к закату.

— Если Боуррик жив, — сказал он, — я бы ожидал послания от бандитов — что-нибудь о том, что он жив, нам не стоит его искать, а требования о выкупе будут скоро предъявлены. Вот что я бы сделал. Я бы прежде всего избавился от солдат, наступающих мне на пятки.

— Эти бандиты могут оказаться не так сообразительны, как вы, господин мой, — отважился заметить кешианский разведчик. — Ваш принц, если он жив, мог решить, что безопаснее будет не открывать разбойникам правду, а то они могут перерезать ему глотку да и скрыться в пустыне. Может быть, он без сознания и не успел им ничего рассказать. Могут быть и другие вероятности, господин мой.

— Тогда мы должны поторопиться, — сказал Эрланд.

— Надо двигаться с осторожностью, чтобы не попасть в засаду, ваше высочество, — возразил следопыт, указывая на отдаленные холмы. — Если работорговцы устраивают нападения, значит где-то в оазисе или в другом укрытии стоит их караван. Разбойники и наемники, которые их охраняют, погонят свою добычу на рынок в Дурбин. Их слишком много для нашего маленького отряда; даже если бы мой сержант остался с нами, нас все равно было бы мало. Там, наверное, не менее сотни человек.

Эрланд, чувствуя, как тяжелый груз отчаяния начал давить ему на плечи, произнес:

— Мы найдем его. Он жив. — Но даже для него самого эти слова прозвучали не очень убедительно.

— Если мы поедем быстро, — сказал разведчик, взбираясь на свою лошадь, — то сможем добраться до оазиса Сломанных Пальм к закату, господин мой.

Джеймс отрядил двух солдат провожать раненых в таверну, где они могли бы поправиться и потом вернуться домой, в Королевство. У него оставалось всего двенадцать гвардейцев. Чувствуя себя несколько беззащитным, он отдал своему маленькому отряду приказ поворачивать в пустыню.

***

Солнце уже касалось горизонта, когда кешианский следопыт галопом подъехал к островитянам. Джеймс дал команду остановиться. Следопыт натянул поводья своей лошади.

— В сухом русле реки Сафре собирается караван — может быть, сотня солдат, а может, и больше.

Джеймс выругался.

— А мой брат? — спросил Эрланд.

— Я не смог подобраться к ним достаточно близко, поэтому мне нечего вам ответить, принц.

— Можно ли откуда-нибудь подойти к этому лагерю поближе?

— Вдоль одной стороны русла проходит неглубокая впадина, которая дальше превращается в маленький овраг, господин мой. Четыре, может быть пять, человек могут подобраться незаметно. Но это очень опасно. В дальнем конце он становится достаточно мелким, и, стоя в полный рост, можно разглядеть лагерь, но и из лагеря могут заметить человека, стоящего в овраге.

Эрланд начал спешиваться, но Джеймс остановил его.

— В этой кольчуге ты громыхаешь, как тележка жестянщика. Жди здесь.

— Я должна идти, Джеймс, — сказала Гамина. — Если мы подойдем ближе, я смогу сказать, есть ли среди них Боуррик.

— Ближе — это как близко? — спросил ее муж.

— На расстояние броска камнем, — ответила Гамина.

— Сможем мы подойти? — спросил Джеймс следопыта.

— Мы сможем подойти так близко, что увидим прыщи на лицах солдат, — ответил следопыт.

— Хорошо, — произнесла Гамина, поднимая край своего платья. Она подоткнула подол за пояс, как это делают жены рыбаков, когда ловят рыбу на отмелях.

Джеймс попытался не обращать внимания на бесподобный вид двух длинных стройных ног и попытался сосредоточиться и придумать какую-нибудь причину, чтобы не брать Гамину с собой. Ничего у него не вышло. Наверное, дело в том, думал он, спешиваясь, что человек с логическим складом ума считает женщин равными мужчинам. Тогда невозможно изобрести довод, который бы убедил их держаться подальше от опасности.

Локлир велел двум гвардейцам сопровождать Джеймса, Гамину и следопыта, и все пятеро пешком отправились в путь. К тому времени как они добрались до ближайшего конца оврага, небо приобрело сероватый цвет, а пустыня, освещенная отраженными от низких туч солнечными лучами, засияла всеми оттенками алого и розового.

В сгущающихся сумерках шум от каравана вызывал эхо; Джеймс оглянулся, чтобы посмотреть, все ли его спутники рядом. Гамина едва заметным касанием тронула его за локоть.

— Я слышу много разных мыслей.

— А Боуррик? — спросил он мысленно.

— Нет, — ответила она. — Но, чтобы, сказать наверняка, надо подойти ближе.

— Можем мы подойти еще ближе? — шепотом спросил Джеймс у следопыта, тронув его за руку.

— Впереди поворот, — тоже шепотом ответил тот. — Если мы проберемся туда, то окажемся вплотную к ним. Но будь осторожен, господин мой, — там хорошее место для свалки мусора, поэтому рядом могут оказаться солдаты.

Джеймс кивнул, и следопыт повел их вперед, в темноту.

***

Джеймс мог припомнить несколько случаев в своей жизни, когда короткий путь казался бесконечным, но ни один из них не мог, кажется, сравниться по продолжительности с этим — им и всего-то надо было добраться до конца оврага. Оттуда можно было услышать, как вполголоса переговариваются солдаты, обходящие лагерь дозором. Сам путь оказался очень опасным; кроме того, та часть оврага, что примыкала к лагерю, использовалась как помойка и отхожее место. Островитянам пришлось ползком пробираться по мусору и отбросам.

Джеймс наступил во что-то сырое и мягкое. Судя по висевшему в овраге запаху, плотному, как туман, он решил, что совсем не хочет выяснять, что же это было. И так можно догадаться. Джеймс повернулся к разведчику, а тот знаками показал, что они подобрались как могли близко.

Тогда Джеймс осторожно выглянул из оврага. На фоне огня от костра не далее чем в десяти шагах от него вырисовывались силуэты двух людей. Вокруг их ног свернулись, пытаясь согреться, почти три десятка человек. Джеймс, как ни всматривался, не видел среди них Боуррика. Были видны не все лица, но даже в мигающем свете костра рыжие волосы принца легко можно было бы заметить.

Потом к солдатам подошел человек в лиловом плаще, и сердце Джеймса сжалось. Но это был не Боуррик. Капюшон плаща был откинут, и Джеймс хорошо разглядел черную бороду и хмурое лицо мужчины — он никогда его раньше не видел. Человек (на боку у него висел меч) велел солдатам прекратить болтовню и идти дальше.

Потом он отвернулся, и к нему подошел еще один — в кожаном жилете, с меткой на руке, по которой Джеймс узнал в нем работорговца из Дурбина. Эту отметку Джеймс не видел с самого детства, но, как и все остальные пересмешники, члены гильдии воров, хорошо знал, что она означает. С работорговцами из Дурбина лучше не связываться.

Джеймс бросил на лагерь еще один взгляд И, пригнувшись, присел рядом с женой. Ее глаза были закрыты, лицо сосредоточенно — она искала мысли Боуррика среди большого количества мыслей других людей в лагере. Наконец она открыла глаза, и Джеймс услышал ее мысли, обращенные к нему:.

— Я не слышу мыслей Боуррика.

— Ты уверена? — спросил он.

— Если бы он был здесь, я бы нашла его — мы очень близко от лагеря. Я бы ощутила его присутствие, — ответила она и вздохнула. — У меня. есть только одно объяснение: он погребен под завалом камней в той расщелине, где мы нашли сапог. — Немного помедлив, она прибавила:

— Он мертв.

Джеймс посидел молча, потом махнул рукой следопыту, показывая, что надо возвращаться. Поиски были прекращены.

***

— Нет, — Эрланд отказывался принять объяснения Гамины; его лицо было мрачным, встревоженным. — Ты не можешь быть в этом уверена.

Джеймс в третий раз с момента возвращения повторил свой рассказ.

— Мы видели, что какой-то бандит ходит в его плаще, так что можно предположить, что они сняли с него и плащ, и сапоги. Но в лагере его не было. Может ли быть, что бандиты, напавшие на нас, не принадлежат к этому каравану? — спросил Джеймс у следопыта.

Тот пожал плечами, словно отвечая, что все возможно.

— Скорее всего не может, господин мой. То, что некоторых ваших людей увели, показывает: на вас вряд ли напали случайно. Если кто из ваших людей и остался в живых, он должен быть в этом лагере.

Джеймс кивнул.

— Эрланд, если бы Боуррик был жив, Гамина смогла бы поговорить с ним.

— Почему вы так в этом уверены? Гамина, постаравшись, чтобы все в лагере могли ее услышать, ответила:

— Я могу управлять моим даром, Эрланд. Я могу выбирать, с кем говорить, и, стоит мне только раз мысленно обратиться к человеку, потом я могу узнать его мысли. Мыслей Боуррика в лагере я не слышала.

— Может быть, он был без сознания.

Гамина печально покачала головой.

— Я бы ощутила его присутствие, даже если бы он был без сознания. Но он там… отсутствовал. Я не смогу объяснить вам лучше. Его не было среди других людей.

— Господин мой, — произнес следопыт, — сейчас я должен уехать, чтобы разыскать своего сержанта. Ему надо узнать об этих дурбинцах. Губернатор Дурбина и сам недалеко ушел от тех воров и ренегатов, которыми он правит, и рано или поздно весть о таком неслыханном безобразии достигнет Трона Света. Когда императрица, будь она благословенна, решит действовать, последует неминуемая расплата, и она будет ужасна. Я понимаю, что это вряд ли облегчит ваши страдания, но неуважение Лица королевских кровей, направлявшегося на празднование юбилея императрицы, — страшное оскорбление. Императрица, благословенно будь ее имя, без сомнения, примет его на свой счет и отомстит за вас.

Эрланда это не успокоило.

— Что? Губернатор Дурбина принесет свои извинения? Письменно, я полагаю?

— Скорее всего, она прикажет окружить город войсками и сжечь его вместе с жителями, господин мой. Или, если будет милосердна, то просто прикажет арестовать дурбинского губернатора и отправить его вашему королю вместе с семьей и всеми подручными, а город пощадит. Решение будет зависеть от того, в каком настроении она будет находиться, когда узнает эту новость.

Эрланд был ошеломлен. Он наконец осознал, что Боуррик, возможно, погиб. Рассказ солдата, признающего такую огромную власть за какой-то женщиной, и вовсе лишил его способностей рассуждать. Он растерянно кивнул.

Джеймс, желая отложить разговор об обсуждении тяжелой дипломатической ситуации, которая возникала со смертью Боуррика, обратился к следопыту:

— Мы попросим тебя отправить письма принцу Крондорскому — это помогло бы устранить недоразумения между нашими странами.

Солдат кивнул.

— Я, как солдат, служащий на границе, сделаю это с радостью, господин мой. — Он ушел седлать лошадь.

Джеймс поманил Локлира, и вдвоем они отошли в сторонку поговорить.

— Ну и ну, — произнес Локлир.

— Мы и раньше встречались со всякими трудностями. Нам не привыкать принимать решения.

— Думаю, надо возвращаться в Крондор, — сказал Локлир.

— Если мы вернемся, а Арута велит Эрланду ехать на празднование юбилея, мы рискуем обидеть императрицу, опоздав, — возразил Джеймс.

— Празднование продлится более двух месяцев, — заметил Локлир. — Мы еще успеем до окончания.

— Я бы все же предпочел приехать к началу, — сказал Джеймс и огляделся. — Не могу избавиться от мысли, что вокруг нас что-то происходит. — Он уставил палец в грудь Локлира. — Слишком удивительное совпадение, что напали именно на нас.

— Возможно, — не мог не согласиться Локлир, — но, если налет был намеренным, значит, те, кто стоит за его организацией, и пытались убить Боуррика в Крондоре.

Джеймс немного помолчал.

— Какой в этом смысл? Зачем им нужно убивать Боуррика?

— Чтобы начать войну между нашим Королевством и Империей.

— Это понятно. Я хочу знать, зачем кому-то нужна война?

Локлир пожал плечами.

— Почему начинают любую войну? Надо выяснить, кому в Империи будет больше всего на руку, если на северной границе начнутся беспорядки.

— А в Крондоре мы этого не узнаем, — кивнул Джеймс.

Джеймс, повернувшись и увидев, что Эрланд одиноко стоит на краю их небольшого лагеря и смотрит в ночную пустыню, подошел к нему.

— Тебе придется с этим. смириться, Эрланд, — тихо сказал Джеймс. — Ты должен перестать горевать и привыкать к новому положению дел.

Эрланд смущенно заморгал, как человек, внезапно попавший из темноты на свет:

— Что?

Джеймс, положив руку принцу на плечо, сказал:

— Теперь ты наследник. Ты будешь нашим следующим королем. И на пути в Кеш именно ты везешь судьбу всего нашего Королевства.

Эрланд, кажется, его не слышал. Он ничего не ответил, продолжая смотреть на запад, туда, где стоял караван работорговцев. Наконец он повернул лошадь и вернулся к отряду, который дожидался его, чтобы продолжить свой путь на юг, в сердце Великого Кеша.

Глава 7. ПЛЕННИК

Боуррик проснулся. Он лежал неподвижно, пытаясь прислушаться — в лагере даже ночью было шумно. Еще в полудреме ему на мгновение показалось, что кто-то позвал его по имени.

Он сел и, моргая, начал оглядываться. Пленники сидели вокруг костра, словно надеясь, что его тепло и свет хоть как-то уменьшат холодный страх, поселившийся в душе. Боуррик выбрал себе место как можно дальше от вонючей помойки, с краю от толпы рабов. Пошевелившись, Боуррик вспомнил, что его запястья сковывают наручники — две полоски серебра, которые, по слухам, сводят на нет все волшебные силы того, на кого они надеты. Боуррик вздрогнул и понял, что ночью в пустыне стало холодно. У него отняли и плащ и рубашку, так что из одежды остались только штаны. Он пошел к огню. Пленники, которых он толкал, ворчали ему вслед, но пошевелиться никто не хотел.

У костра Боуррик сел между двумя людьми, которые, кажется, и не заметили его появления, погруженные в переживания собственных несчастий.

В ночной темноте раздался визг — солдаты забавлялись с одной из пяти женщин-рабынь. Незадолго до этого шестая женщина сопротивлялась слишком активно и перекусила сонную артерию у солдата, который хотел ее изнасиловать; погибли оба: его смерть была менее долгой и мучительной.

По звуку заунывных причитаний, раздавшемуся вскоре, Боуррик решил, что этой рабыне повезло больше. Он подумал, что вряд ли кто из женщин останется в живых к тому времени, как они доберутся до Дурбина. Отдав женщин солдатам, работорговец разом избавился от проблем. Если хоть одна из них доживет до прихода в Дурбин, ее продадут в кухонные прислуги. Ни одна из них не была ни молода, ни красива, и работорговцу не надо было беспокоиться о том, чтобы держать их от солдат подальше.

Словно в ответ на мысли Боуррика работорговец появился возле костра. Он стоял в золотисто-красном свете у огня, пересчитывая свою добычу. Довольный осмотром, он повернулся к своему шатру. Касим. Насколько Боуррик помнил, его звали именно так. Боуррик хорошо его запомнил, потому что не терял надежды когда-нибудь добраться до него.

Когда работорговец отошел, его окликнул человек по имени Салайя — на нем был лиловый плащ, который два дня назад Боуррик выиграл в Звездной Пристани в карты. Когда сегодня на рассвете Боуррик появился в лагере, этот человек сразу же потребовал плащ и избил принца, решив, что тот недостаточно быстро его снимает. То, что Боуррик был в наручниках, ничего не меняло. После того, как принцу изрядно досталось, вмешался Касим и урезонил своего помощника. Принц запомнил и Салайю. Касим отдал Салайе несколько приказаний, которые тот вполуха выслушал. Потом работорговец ушел к лошадям. Скорее всего, подумал Боуррик, прибыла еще одна партия рабов.

Несколько раз он возвращался к мысли о том, чтобы сказать, кто он есть на самом деле, но всякий раз осторожность останавливала его. Он никогда не носил перстень со своей печатью — он ему мешал; вот и сейчас свидетельство его звания осталось лежать в одном из тех тюков, которые не достались бандитам. Конечно, его рыжие волосы, может быть, и заставили бы бандитов задуматься, но в Крондоре такой цвет волос не был редкостью. Светлые волосы часто встречались у людей, живших в Вабоне и на Дальнем берегу, но только в Крондоре среди жителей было столько же рыжих, сколько и блондинов.

Боуррик решил, что подождет до Дурбина, а потом попробует разыскать кого-нибудь, кто скорее поверит его рассказу. Он не доверял ни Касиму, ни его людям. Вряд ли кто-нибудь из них станет выслушивать его. Нужен кто-то более разумный, чем эти свиньи надсмотрщики. При удачном стечении обстоятельств Боуррик может снова обрести свободу.

Боуррик, утешаясь, насколько возможно, подобными мыслями, толкнул одного из задремавших пленников, чтобы тот подвинулся и дал ему место лечь. От ударов по голове он чувствовал головокружение и сонливость. Принц лег, закрыл глаза, на миг ему показалось, что земля под ним закружилась, вызывая прилив тошноты, но вскоре все прошло, и он уснул.

***

Солнце пекло, как Прандур, бог огня. Ничем не прикрытая, кожа Боуррика совсем высохла. После службы на границе его руки и лицо немного загорели, но вот спина… На второй день пути на ней вздулись пузыри, голова разламывалась от боли. Первые два дня были очень тяжелы — караван спускался с каменистого плато к песчаным пустошам, которые у местных жителей назывались Порогом Джал-Пура. Пять фургонов медленно катились по дороге, проложенной уже больше по песку, чем по утоптанной земле. Под лучами палящего солнца, медленно убивающего рабов, песок спекся большими пластами.

Вчера умерли трое. Салайе не нужны слабаки — на рабском торжище в Дурбине требовались только здоровые, сильные рабы. Касим еще не вернулся — он отлучился по какому-то делу, а в назначенном главе каравана Боуррик с первой минуты разглядел жестокого садиста. Воду давали три раза в день — перед рассветом, в полдень, когда проводники и солдаты останавливались отдохнуть, и с вечерней едой; тогда же рабов кормили — единственный раз в день. Каждому доставался кусок черствой лепешки из какой-то дряни; муки в ней было совсем мало, и сил от такой еды совсем не прибавлялось. Он надеялся, что мягкие шарики в тесте были все-таки изюминками, но на всякий случай не приглядывался. Благодаря еде он был жив, поэтому его мало беспокоило, вкусная она или нет.

Рабы мало общались между собой — каждый погрузился в свои горести. Ослабевшие от жары, они немногое могли сказать друг другу — разговор был пустой тратой сил. Но Боуррику удалось кое-что разузнать. Здесь, в пустыне, стражники не очень рьяно исполняли свои обязанности — даже если пленник освободится, куда ему идти? Пустыня была самым лучшим стражем. Придя в Дурбин, они смогут отдохнуть несколько дней, может быть, неделю, чтобы зажили кровавые мозоли на ногах и солнечные ожоги на спинах. Рабы успеют немного набрать вес и тогда их можно будет выставить на продажу. Изможденные дорогой рабы принесут мало золота.

Боуррик пытался размышлять о том, есть ли у него шансы, но жара и ожоги ослабили его, а от недостатка воды и еды он совсем отупел. Он тряхнул головой и попытался сосредоточиться, но все равно был способен только на то, чтобы переставлять ноги — поднимать их и опускать перед собой, раз за разом, пока не будет позволено остановиться.

Солнце исчезло, наступила ночь. Рабам было приказано сесть вокруг костра

— так они сидели все предыдущие ночи, слушая, как солдаты забавляются с пятью оставшимися женщинами. Те больше не сопротивлялись и не кричали. Боуррик жевал свою лепешку и прихлебывал воду. В первую ночь, проведенную в пустыне, один из пленников выпил воду залпом, а через несколько минут его вырвало. Стражники больше не дали ему воды, и на следующий день он умер. Боуррик хорошо запомнил этот урок. Как ему ни хотелось, запрокинув голову, выпить сразу всю воду, он медлил над кружкой с мутной теплой водой, прихлебывая ее маленькими глотками. Быстро пришел сон — глубокий сон без сновидений, сон, который не давал отдыха измученному телу. Всякий раз, стоило ему пошевелиться, как он просыпался от боли в обожженной спине. Если он поворачивался спиной к огню, ее начинало печь при малейшем теп-лом дуновении, а если отодвигался от костра подальше, то холод тут же пробирал его до костей. А затем пинки и удары древками копий заставляли Боуррика подниматься вместе с остальными пленниками.

В прохладе утра почти сырой ночной воздух был не чем иным, как линзой, сквозь которую обжигающее прикосновение Прандура мучило рабов еще сильнее. Не прошло и часа, как упали двое; они остались лежать там, где повалились.

Ум Боуррика спрятался. Остался только животный рассудок — рассудок злобного, дикого зверя, который не хотел умирать. Все его силы были отданы одному — двигаться вперед и не упасть. Упасть означало умереть.

После нескольких часов бездумного шагания его схватили чьи-то руки.

— Стоп! — раздался голос.

Боуррик моргнул и сквозь желтые искры, застилавшие взор, увидел лицо. Оно состояло из каких-то узлов и бугров, из изломанных плоскостей — над курчавой бородой темнела кожа цвета черного дерева. Такого отвратительного лица Боуррик еще никогда не видел. В безобразии его было даже что-то величественное. :

Боуррик начал хихикать, но из пересохшего горла раздалось только сипение.

— Сядь, — сказал солдат с неожиданной предупредительностью. — Пришло время полуденного отдыха. — Оглядевшись, не смотрит ли кто, он открыл свой собственный бурдюк и налил немного воды на ладонь. — Вы, северяне, так быстро мрете от жары, — он смочил Боуррику затылок и вытер руку о волосы юноши, немного охладив ему голову. — Слишком много людей умерло в пути, Касиму это не понравится.

Потом другой стражник принес еще один бурдюк и кружки, и началась свара вокруг воды. Каждый раб, который еще мог хоть что-то сказать, сразу начал говорить о том, как ему хочется пить, — словно если он будет молчать, то и воды не получит.

Боуррик едва мог двигаться; каждое движение вызывало мелькание перед глазами белых, красных и желтых пятен. Почти вслепую он протянул руку и взял металлическую кружку. Вода была теплой и горькой; потрескавшимся губам Боуррика она неожиданно напомнила тонкое наталезское вино. Он отхлебнул вина, стараясь подержать его во рту, как учил отец, чтобы темно-красная жидкость протекла по языку и язык отметил бы все оттенки аромата вина. Едва заметная горечь, скорее всего, от пригоршни стеблей и листьев, которые винодел специально оставил в чане, чтобы перед тем как разлить вино по бочкам, довести его до нужной степени ферментации. А может быть, вино немного не добродило. Боуррик никак не мог понять, что это за вино — в нем не хватало характерных привкусов, да и горьковато оно было. Не очень хороший сорт. Надо будет узнать, пробовали ли его папа и Эрланд, просто поставить на стол кувшин, а потом посмотреть — пили они его или нет.

Боуррик заморгал слипающимися от сухости и жары глазами — он никак не мог разглядеть, где же плевательница. Как он может сплюнуть вино, если нет плевательницы? Он не должен его пить, иначе будет очень пьяным — он же еще совсем маленький мальчик. Наверное, если он отвернется и сплюнет под стол, никто и не заметит.

— Эй! — закричал кто-то. — Этот раб выплюнул воду!

Из рук Боуррика вырвали кружку; он упал на спину. Он лежал на полу столовой отца и раздумывал — почему плитки такие теплые? Они должны быть холодными. Какими были всегда. Почему они так нагрелись?

Потом пара рук подняла его, а еще одна помогла ему стоять.

— Что такое? Хочешь умереть, отказываясь от воды?

Боуррик приоткрыл глаза и заметил перед собой абрис чужого лица.

— Я не знаю, что это за вино, папа, — слабым голосом ответил он.

— У него лихорадка, — произнес голос. Его подняли и понесли, и вот он оказался где-то, где было немного потемнее. Ему на лицо вылили воду, и она потекла по шее, по рукам. Чей-то голос вдалеке сказал:

— Салайя, клянусь богами и демонами, у тебя мозгов еще меньше, чем у кошки, сдохшей три дня назад. Если бы я не выехал к вам навстречу, ты бы угробил и этого, да?

Боуррик почувствовал, что по лицу течет вода, и, открыв рот, начал ее пить. Вода была почти свежей.

Раздался голос Салайи:

— Слабые ничего нам не принесут. Мы сэкономим, если они умрут по дороге — тогда не надо будет их кормить.

— Болван! — закричал другой. — Это же один из лучших рабов! Ты посмотри — он молодой, ему не больше двадцати лет, и выглядит довольно неплохо. Если не считать волдырей, он здоров или будет здоров через несколько дней. Эти тонкокожие северяне не могут переносить жару так, как те, кто родился в Джал-Пуре. Немного воды, одеть его, и он был бы готов к торгам на следующей неделе. А теперь мне придется ждать две недели, пока заживут ожоги и он окрепнет.

— Хозяин…

— Хватит, держите его под повозкой, а я посмотрю остальных. Если я вовремя найду их, можно будет спасти и других. Не знаю, что сталось с Касимом, но черным стал для гильдии тот день, когда ты был поставлен во главе каравана.

Боуррику этот разговор показался очень странным. А что случилось с вином? Он продолжал размышлять ни о чем, лежа под повозкой, а мастер гильдии дурбинских работорговцев осматривал рабов, которые через день должны быть доставлены в лагерь.

***

— Дурбин! — воскликнул Садман. Его составленное из темных узлов лицо расплылось в широкой улыбке. Он правил последним фургоном — тем, в котором ехал Боуррик. Два дня с тех пор, как Боуррика перенесли в тень повозки, вернули его к жизни. Сейчас он ехал вместе с тремя другими рабами, которые так же, как и он, оправлялись после теплового удара. Они могли пить воду, сколько хотели, а ожоги от солнца были смазаны каким-то мягким маслом с травяной вытяжкой — благодаря мази жгучая боль превратилась в терпимый зуд.

Фургон запрыгал по камням мощеной дороги, и Боуррик, шатаясь, поднялся на ноги. Он не увидел ничего особенного — город как город, разве что окружающие земли стали более зелеными. Уже полдня они то и дело проезжали мимо мелких ферм. Боуррик стал вспоминать, что ему известно о Дурбине, этом оплоте пиратов.

Дурбин был главным городом на единственном клочке орошаемых земель между Долиной Грез и Горами Троллей, а также единственным удобным портом на побережье от Края Земли до Рэнома. Вдоль всего южного берега Горького моря предательские рифы поджидали корабли и лодки, которых невезение подводило под влияние северных ветров. На протяжении многих веков Дурбин был родным домом пиратов, грабителей разбитых судов и работорговцев.

Принц кивнул Салману. Этот бандит оказался веселым и в то же время ужасно болтливым.

— Я прожил здесь всю жизнь, — сказал разбойник, улыбаясь еще шире. — И отец мой тоже родился здесь.

Когда несколько сотен лет назад люди пустыни Джал-Пур завоевали Дурбин, они нашли выход к морским перевозкам и торговле, а когда Империя завоевала этот край, Дурбин был столицей народа пустыни. Теперь в городе жил губернатор, назначенный императрицей, но ничего не переменилось. Дурбин оставался Дурбином.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20