Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Воители трех миров

ModernLib.Net / Религия / Фёдоров В. / Воители трех миров - Чтение (стр. 10)
Автор: Фёдоров В.
Жанр: Религия

 

 


      А коли уж речь зашла о женщинах с бубном, вспомним еще раз Анну Павлову—Алысардах Удаган, точнее, те бытующие в народе сюжеты о ней, которые собрал Н.Баишев. Как-то раз Анна, еще молодая и не слишком известная, решила объехать свой улус. Дорога был трудной, она устала, проголодалась, а тут как раз на пути встретилась чья-то усадьба. На беду, хозяева оказались людьми жадными и с порога заявили, что у них нечем угостить, кроме остатков старой лепешки да чашки спитого чая. Анна поблагодарила и на этом, а потом попросила нож, и вдруг... срезала солидный пласт мяса с собственной ноги. Положив его на стол, она пригласила потрясенных хозяев присоединиться к трапезе. Конечно же, они не пожелали есть человечины. Дождавшись, когда гостья уедет, хозяева решили наконец-то поужинать и отправили слугу в амбар за висевшим там окороком. Вернувшись, он принес... почти голые кости, с которых вся мякоть была аккуратно срезана ножом. Переглянувшись, скряги без слов все поняли и стали испуганно креститься.
      В другой раз Анна наоборот помогла одному якуту, у которого куда-то пропала пешня — то ли украли, то ли просто затерялась. Железные вещи стоили в ту пору дорого, лишних денег, чтобы заказать пешню, у бедняка не было, а без нее он не смог бы больше ни рыбачить, ни поддерживать открытой прорубь для водопоя скота. В отчаянье бедняк и пришел к удаганке. Та ничего не ответила на его мольбу, но буквально через миг крикнула: "А ну, осторонись, пешня летит!" И тут же в воздухе просвистела пропажа и воткнулась в снег прямо у ног потрясенного просителя.
      Другой сюжет рассказывает о том, как во время сильного пожара земляки буквально заставили улусного голову поехать к Анне и попросить ее вызвать дождь. Сам голова не верил в ее силы и в разговоре с удаганкой все ходил вокруг да около. Наконец Анна не выдержала и строго сказала: "Не юли, старик. Я знаю, зачем ты приехал, ты хочешь дождя. Ладно, завтра в полдень он будет".
      Наутро небо вновь было безоблачным, и голова начал посмеиваться над самим собой и наивностью мужиков, заставивших его заниматься глупостью. В то же время было уже не до смеха: если пожар не пошел бы на убыль, он мог погубить не только все угодья, но и само селение. Противопоставить же ему горстка мужчин ничего не могла И вот перед самым полуднем с запада вдруг поднялась и поползла к зениту одинокая темная туча, быстро увеличиваясь в размерах Прошло буквально несколько минут, и с неба хлынул сильнейший ливень, который полностью загасил пожар.
      Последняя история скорее напоминает анекдот, чем легенду. Произошла она уже в тридцатые годы, когда сотрудники НКВД ездили по селам и насильно отбирали у шаманов их костюмы и бубны. Многие оиуны тогда лишились своих ритуальных принадлежностей, лишь у Алысардах Удаган и Спиридона Герасимова никак не удавалось реквизировать их костюмы.
      Приехав к Анне Павловой, милиционеры, представители улусной власти и понятые обратились к ней с иронией
      — Говорят, ты великая удаганка Покажи нам какое-нибудь чудо, может, и мы поверим.
      — Это, детки, сделать не трудно, — миролюбиво ответила Анна, — разве вы не заметили, что юрта наполняется водой.
      И впрямь из-под пола стала быстро подниматься вода. Представители власти явно испугались.
      — Не бойтесь, детки, — усмехнулась Анна. — она поднимется лишь до колен. Видите, ней плавают щучки, ловите их, но только по одной, а то плохо будет. В воде действительно показались рыбины, и милиционеры с чиновниками ухватили по щуке. И тут они услышали старческий смех удаганки и едкие слова.
      — Говорят, новая власть, новая власть, а она вон какая бесстыжая! Я хоть и старуха, но все-таки женщина. Разве можно стоять мужчинам перед женщиной в таком непристойном виде!
      И тут представители власти вдруг увидели, что в юрте нет ни воды, ни щук, а сами они стоят, спустив штаны, и сжимают в руках свои детородные органы. После подобной сцены им было не до конфискации костюма, который, говорят, так и похоронили вместе с удаганкои.
      Продолжая речь о легендах, где в роли властительниц духов выступают "особы женску полу", нельзя в конце концов не погрузиться в доисторические "преданья старины глубокой" и не вспомнить знаменитый якутский эпос олонхо. Как мы уже говорили, в мифическое время удаганки в количественном отношении явно превалировали над ойунами, да и в смысле волшебной силы и магической "квалификации" женщины с бубном стояли выше мужчин и в переносном, и в прямом смысле — они жили и властвовали в верх- нем мире, а ойуны туда только летали. Поэтому именно небесные удаганки чаще всего были покровительницами главных эпических героев.
      Более того, как бы не были отважны и всесильны эти герои-богатыри, очень часто в критические минуты сражений и испытаний вопрос их жизни и смерти находился в руках у далеких, но спешащих по первому зову на помощь "сестер", "матерей" или "бабушек".
      Так, например, в самом известном якутском олонхо поединок главного защитника среднего мира Нюргуна Боотура с подземным демоном-абаасы (адьараем) Эсэх Харбыыром в завершающем эпизоде по сути превращается в поединок шаманок. Оказавшись на скользком ледяном острове посреди огненного моря и пытаясь скинуть туда друг друга, и светлый, и черный ратоборцы обращаются каждый за помощью к своей "родственнице". Естественно, на зов исчадия ада появляется соответствующая удаганка нижнего мира.
      Не успел он заклятье произнести,
      Не успел дыханье перевести,
      Как на северной стороне
      Распахнулся темный провал,
      Словно зияющее жерло
      Чудовищной дымоходной трубы...
      Оттуда вылетела, свистя,
      Трехголовая,
      С раздвоенным хвостом,
      Которым играл безумный илбис, Взвилась на крыльях железных своих,
      Перьями коваными звеня —
      Острыми, как лезвия
      Копий отточенных боевых,
      С хищно изогнутыми когтями
      На медных лапах кривых,
      Взмыла птица огромная
      Эксекю.
      Медленно опустилась она
      На вершину ближней горы,
      Простерлась,
      Как черный костер,
      Устремила огненные глаза —
      Молнией бьющий взгляд
      В спину могучего богатыря,
      Сына небесных айыы,
      Чтобы смертоносным лучом
      Дюжее тело его пронзить,
      Душу его поразить.
      Но едва начинает победно злорадствовать демон, как Нюргун Боотур "горячую посылает мольбу к старшей сестре своей, прославленной удаганке небес, прекрасной Айыы Ум-сур". И в тот же миг:
      В разрыве туч,
      С высоты небес
      Брызнул ослепительный свет;
      Словно падающая звезда,
      Рассыпая искристый след,
      Рассекая воздух острым крылом,
      Опустился небесный орел
      С серебряным
      Восьмиветвистым хвостом
      Белые звенящие перья орла
      Блестели, как боевые мечи .
      Не серебряный небесный орел,
      А звенящая серебром
      Колдовских подвесок своих.
      Сверкающая драгоценным шитьем,
      В одежде с шелковой бахромой,
      С мерцающим на груди
      Золотым эмэгэтом своим,
      Солнцем железным блестя,
      Бубенчиками звеня,
      Заклинательница восьми небес,
      Врачевательница девяти небес,
      Удаганка Айыы Умсур,
      Голосом звенящим своим
      Запела заветную песнь,
      Заклятье говорить начала...
      Произнеся свое заклинание, Айыы Умсур бросила богатырю прямо в рот "будто утки-гоголя яйцо, желтый небесный сок, сгусток силы, солнечную благодать". И тут же десятикратно возросла сила Нюргун Боотура, "увеличился ростом он, расширился грозно в плечах". Но и подземная удаганка не растерялась, она тоже "метнула сгусток крови, черный зловонный ком. Адьарай разинул широкую пасть, брошенное поймал, проглотил, силу новую ощутил". И опять схватились богатыри не на жизнь, а на смерть.
      Скорее всего, поединок мог бы закончиться плачевно для защитника рода человеческого: демон поднял его в воздух и бросил в пылающее море. Но именно в этот миг Айыы Умсур подставила свой бубен и поймала в него Нюргун Боотура. Когда же очередь лететь с холма наступила для адьарая, то черная шаманка, конечно же, тоже попыталась спасти его аналогичным способом, но:
      Не тут-то было! Айыы Умсур
      Дохнула жарким дыханьем своим,
      Продула дыханьем огневым,
      Прожгла она в бубне дыру.
      Порожденный в воинственный век,
      Богатырь подземной страны
      Сквозь прожженный бубен сестры
      Пролетел и рухнул в водоворот,
      В кипящую глубину,
      Сомкнувшуюся над его головой...
      Великий воин средней земли,
      Увидев гибель врага, Воскликнул:
      — Уруй! Уруй! Слава и торжество!
      Кому слава? Прежде всего, наверное, небесной удаганке. А она, безо всякой претензии на славу фактической победительницы, тут же превратилась
      В стерха, белого журавля,
      С красными ножками,
      С клювом граненым,
      С темными дужками на глазах.
      Звонким голосом прокричав,
      Шумно птица-стерх поднялась,
      В высоту стрелой понеслась
      И растаяла облачком снеговым
      В блистающей синеве.
      Судя по собственным словам Айыы Умсур, колдовская сила ее были огромной, ей ничего не стоило исполнить то самое чудо с оживлением мертвого, о котором мы говорили в предыдущих главах.
      На колени словом одним
      Поднимала, бывало, я
      Мертвецов, пролежавших
      По девять лет,
      Чьи в могиле сверху тела
      На три пальца плесенью обросли,
      Чьи на шесть пальцев снизу тела
      Промокли, гнилью пошли...
      На ноги поднимала я
      Пролежавших семь лет под землей.
      На призыв мой убитые богатыри,
      По три года лежавшие в земле,
      С кликом поднимались на бой...
      И в следующем эпизоде Айыы Умсур демонстрирует эти возможности, сначала оживляя, а потом поднимая на волшебном золотом волосе из преисподней сраженного богатыря Юрюнг Уолана.
      Дымом пусть отлетит от тебя
      Дыханье подземных бездн,
      Пусть отхлынет, отринется от тебя
      Наважденье адьарайских чар.
      Плесень белая, выросшая на тебе,
      Пусть осыплется без следа!
      Плесень желтая, выросшая под тобой,
      Пусть отвалится от тебя!
      Доом-эрэ-доом!
      Громче, песня моя, звучи,
      Звонче, бубен, греми!
      Так, все звучней и звучней
      Колотушкой прозрачной своей
      В бубен тугой
      "Дор-дор" стуча,
      "Дом-дом" крича,
      Все быстрей и быстрей кружась,
      Бубенцами бряцая,
      Кистями мелькая,
      Изгибаясь станом своим,
      Из волоса золотого она
      Сверкающий длинный аркан свила;
      Золотую
      Звонко звенящую нить
      В провал опускать начала...
      Звонкая нить золотая,
      Ярко сверкая, мелькая,
      Молнией ниспадая,
      Пала на глубокое дно,
      Прямо на широкую грудь
      Всадника-удальца,
      Юрюнг Уолана-богатыря.
      Ожило сердце застывшее в нем...
      К услышанному надо добавить и то, что многие мифические богатыри разных эпосов, обладающие особыми волшебными силами и свойствами, получали их, как правило, с помощью великих шаманок. В качестве яркого тому примера Е.С.Сидоров называет сюжет олонхо "Непобедимый Мюль-джю-Силач", записанное от сказителя Д.М.Говорова.
      Этот богатырь родился калекой и, подобно Илье Муромцу, тридцать лет лежал без движения. Но когда возникла смертельная угроза его родине, поднялся и стал чудо-богатырем. Однако обрел он свою неземную силу не просто так, а через посвящение. Сначала "девяти великих небес священный кузнец" положил Мюльджю "на пылающую наковальню, горячим пламенем горна богатырское тело закалял, молотом величиной с медведя-самца крепкие кости отбивал — трижды он смерть познал". А потом за дело принялась шаманка — "дочь безжалостно бедовых небес, имеющая девяносто обличий, прошедшая семьдесят смертных наук". Она трижды бросила богатыря "в огненное море семикратного жара", где он снова трижды испытал смерть и где до него бесследно сгорели девяносто девять витязей. После такого испытания шаманка изрекла:
      Науке превращений
      Я тебя научила,
      Хитростей мудреных
      Мастером сделала:
      Быстрейшим из пернатых
      Сможешь парить,
      Мощнейшим из четвероногих
      Будешь рыскать,
      Дьяволом восьминогим,
      Когда нужно, явишься...
      "Подобные испытания прошли и соперники Мюльджю, — пишет Е.С.Сидоров, — тунгусский богатырь Арджамаан-Джарджамаан, три души которого хранится в разных местах: душа-земля в преисподней гнездится, душу-мать бог рока оставил у себя, душу-воздух хозяин с собой носит... и главный противник — богатырь нижнего мира страшный Бюгюстян Хара, что также при помощи шаманов родился железным мальчиком внутри четырехугольной глыбы камня".
      Самое примечательное в этом эпосе то, что души богатырей после их появления на свет какое-то время "вскармливались" в гнездах на особом волшебном дереве, "растущем на мрачном кургане у восточной окраины огненного моря", то есть они прошли тот же путь, что обычно проходят шаманские души... И уж поскольку мы невольно возвратились к процессу воспитания шаманов, логично будет завершить главу пересказом легенды на эту тему, записанной А.С.Порядиным в 1945 году в селе Тулагино. Тем более что она заканчивается весьма символическим финалом и включает некоторые интересные детали.
      Жил когда-то на свете большой шаман Тулуурдаах (Терпеливый), но прежде чем стать великим ойуном, он (а точнее — известная часть его души-кут) воспитывался в нижнем мире у Старухи, которая была "матерью всех знаменитых шаманов земли". В подземную "семью", кроме шаманской кут и Старухи, входили ее молодая дочь и огромный бык-пороз. Из шерсти этого быка и было сооружено нечто вроде гнезда в железной колыбели, где нянчился будущий ойун. Он был еще "маленьким", но уже все слышал и понимал. Однажды Старуха как-то заметила дочке, что, мол, давненько уже не пробовала ничего "сладкого" и не пора ли наведаться в средний мир и принести оттуда позабытое лакомство. Дочка тут же согласилась, поскольку и сама тоже была не прочь отведать "вкусного". Возвратилась она довольно быстро и явно в хорошем настроении, поскольку, по ее словам, "попала в знатную человеческую семью", где "имели дочь, необыкновенную женщину". Посланница тут же напугала ее и "поймала одной рукой" отлетевшую от страха душу-кут женщины. С ней она и вернулась восвояси, не тронув добычу по пути и предоставив матери право первой ее попробовать. Старуха похвалила дочку и стала на глазах шамана-младенца лизать "что-то круглое, похожее на дивный, совершенно прозрачный кусок хрусталя". Причем те места, которых касался язык старухи, тут же чернели. Затем наступил черед дочки получить свое удовольствие. Передавая добычу друг другу, они благодарили судьбу за то, что теперь смогут довольно долго лакомится сладким. Но не тут-то было... "Вдруг затряслись восемь столбов их балагана, чуть не рассыпался в разные стороны их потолок, зашатались стены их жилища. Затем послышались три рыка великого шамана".
      Спасая похищенное, девушка быстро засунула наполовину почерневшую душу в ноздрю быка. "Тем временем все ближе и ближе слышался бубен великого шамана, звон подвесок на его костюме. Он открыл дверь и, стоя за нею, стал различными заклинаниями умолять старуху отдать кут женщины". В ответ та произнесла, что ничего об этом не знает. Тогда шаман сначала опустился в мольбе на колени, а затем и вовсе "стал просить-заклинать лежа", называя Старуху "милой матушкой" и увещевая в том, что он очень редко просит ее о подобном, что она не должна позорить его перед людьми и делать посмешищем как слепца и глупца.
      Но старуха стояла на своем и даже попыталась указать посланнику на дверь. И вот тогда он сменил покорность на гнев, разразился угрозами, "накрутил на свои руки жесткие, как кустарник, железные волосы старухи и начал сильно сечь нагайкой из железного прута. А старухино тело, оказывается, все же чувствовало боль, она учинила отчаянный вопль и крик. Но все же пытатась отпереться. Шаман сек ее еще сильнее". А потом прошелся плетью и по девушке. Не вытерпев боли, она прокричала: "Может, это знает тот парень, что лежит в колыбели!" Шаман ринулся к младенцу, но он мгновенно превратился в булыжник и таким образом ушел от ответа. Девушке снова пришлось подставлять свою спину, и она в конце концов указала на быка. Шаман сунул в его ноздрю свою нагайку, бык чихнул, и кут вылетела в руку шамана. Возмущенный шаман, обличив в пространной речи обманщиц, пригрозил им в случае повторения чего-либо подобного расправиться так, что они "потеряют разум, разрушатся дотла, развеются туманом". Гул его бубна растаял вдали.
      Побитая Старуха принялась причитать, пеняя на черную неблагодарность взращенных ею шаманов: "Ведь это, привязывая к колыбели волшебной веревкой, сплетенной из волос с голов семидесяти диких приведений, раскачивая, вскармливая и растирая слюной быка-дракона смерти, сотворяла из них самых могучих кудлатых шаманов, обладающих бессмертной сутью, железным телом, нерушимым скелетом, владеющих семьюдесятью уловками, восьмьюдесятью чарами, девятью десятками оборотничества. И хоть бы один из них подумал, что вот, наверное, наша бедная матушка изголодалась совсем, отощала от голодовки и поднес бы мне хоть какого-нибудь старика или старуху, утолил бы страдания. Где уж там! Вместо этого старший мой сын разодрал мою толстую кожу, пролил мою черную кровь... Раз так, то пусть навсегда прервется мой долг воспитывать великих шаманов!"
      Она тут же поклялась огнем своего очага, развязала веревку, спутывавшую шамана-младенца, и "выдула его кут в средний мир", так сказать, навсегда закрыв подземную школу ойунов.
      Поэтому Тулуурдаах утверждал, что он был "последним по-настоящему великим шаманом, воспитанным в изначальном месте рождения". И теперь в среднем мире "станут появляться только слабые шаманы, изгоняющие мелких бесов, а также ложные шаманы, камлающие из желания найти пропитание..." Насколько эти заявления соответствовали действительности, мы увидим из дальнейшего повествования.
 

ВДОХНОВЕНИЕ ОТ СИНИЛЬГИ, ИЛИ ОТКУДА РОДОМ ТАЛАНТЫ

      "...На двух врытых высоких столбах лежала колода. Она сверху была прикрыта широкими кусками бересты. Береста голубела и, казалось, вздрагивала, словно лежавший под ней мертвец тяжко вздыхал.
      "Это ветром", — одинаково подумали оба, но голубой тихий воздух не колебался. Месяц привстал на цыпочки и никак не мог подняться над тайгой, только лениво поводил серыми бровями. В щель колоды свисал плетью черный жгут.
      — Это ее коса... Шаманки-то...
      — Черная какая!
      Голоса их казались чужими, словно звучали из-под корней тайги. Взглянули друг на друга: лица бледно-зеленые, как у мертвых. Прохор ощутил в груди щемящий холодок. Вдруг, внезапно вскрикнув, они кинулись прочь. Жуткий страх мчал их через тьму и непролазную трущобу, как белым днем по широкой степи...
      — Бойе...Проснись, бойе...
      Прохор открыл глаза. Склонившись над ним, сидела девушка. Маленькие яркие губы ее улыбались, а прекрасные глаза были полны слез.
      — Значит, хочешь уйти, покинуть?
      — Да, хочу... — сказал Прохор, и ему стало жаль девушку. — А может быть, останусь. Поплывем с нами.
      — Нет, нельзя... Я в тайге лежу. Меня караулят.
      — Что значит — лежу? Кто тебя караулит?
      — Шайтаны, — сказала она и засмеялась печальным смехом. — Еще караулит отец. — Она совсем, совсем хорошо говорила по-русски, и голос ее был нежный, воркующий.
      Прохор взял ее маленькую руку и погладил.
      — Как тебя звать?
      — Синильга. Когда я родилась, отец вышел из чума и увидел снег. Так и назвали Синильга, значит — снег... Такая у тунгусов вера...
      Звезд на небе было много. Но самоцветных бусинок на костюме девушки еще больше. Прохор ласково провел рукой по нагруднику-халми. Грудь девушки всколыхнулась. Девушка откинула бисерный халми и прижала руку юноши к зыбкой своей груди:
      — Слушай, как бьется птичка: тук-тук! — Она совсем близко заглянула в его глаза. Нашла его губы, поцеловала. — Бойе, милый мой! — В голосе ее укорчивая тоска, молящий стон.
      Прохору стало холодно, словно метнуло на него ветром их мрачного ущелья.
      — Вот лягу возле тебя... Обними... Крепче, бойе, крепче!... Согрей меня... Сердце мое без тебя остынет, кровь остановится, глаза превратятся в лед. Не ветер сорвет с моих щек густоцвет шиповника, не ночь погасит огонь моих глаз. Ты, бойе, ты! Неужели не жаль меня?.. Оставайся здесь, оставайся! Я научу тебя многому. Любишь ли ты сказки страшные-страшные? Я — сказка. Любишь ли ты песни грустные-грустные? Я — песня, а мое сердце — волшебный бубен. Встану, ударю в бубен, поведу тебя над лесом, по вольному бездорожному воздуху, а лес в куржаке, в снегу, а сугробы глубокие, а мороз лютый, и возле месяца круг. Ха-ха-ха! Ой, горько мне, душно!
      И она заплакала и стала срывать с себя одежду, но не могла этого сделать: словно холодное железо, пристыла одежда к ее телу...
      — Бойе! Поцелуй меня жарко-жарко. Брось в костер своего сердца, утопи меня в горячей своей крови, тогда я оживу. Ох, тяжко мне в гробу лежать одной и хо-о-лодно...
      Прохору стало жутко.
      — Значит, ты шаманка? Та самая, что...
      — Та самая.
      Словно льдина прокатилась по спине его..." Когда перед глазами пробегают эти строки из "Угрюм-реки" Вячеслава Шишкова, думаю, озноб охватывает любого, читающего книгу. Во всяком случае, лично на меня в юности из всего романа едва ли ни самое большое впечатление произвели именно моменты таинственных видений Прохора Громова, его мистических свиданий с Синильгой. Может быть, случилось это еще и потому, что в "Угрюм-реке" я впервые встретил шаманку в литературном произведении.
      Да к тому же не в виде примитивной атеистической карикатуры, а полноценного художественного образа, потрясающего своей пронзительностью, смертельной таинственностью и, как ни странно, ощущением абсолютной достоверности. Не случайно позже подобный метод письма стали называть мистическим реализмом.
      И еще. Сцены первых встреч с Синильгой и приведенное чуть дальше описание камлания свидетельствуют о том, что автор многое знал о шаманизме, наверняка не раз и не два воочию наблюдал древние ритуалы. Об этом говорит и его биография. Еще до революции почти двадцать лет Вячеслав Шишков провел в Сибири в качестве техника-изыскателя, забираясь в самые глухие ее места, проходя по местам будущих дорог и речных путей, в том числе исследуя Якутию и Алтай. Данью алтайскому шаманизму стала повесть "Страшный кам" (1920 год), где автор выступил в весьма своеобразной роли, охарактеризованной тогдашней литературной критикой тоже не совсем естественно для большевистскою менталитета: "Прежде всего, писатель не только подверг беспощадному разоблачению изуверство кулаков, учинивших расправу над алтайским шаманом, но и вскрыл всю пагубность религиозных суеверий, с одной стороны, а с другой — осудил позорные, исстари принятые мероприятия миссионеров, насаждавших христианство "крестом и бичом". К сожалению, мне пока не удалось прочитать этой повести, но выходит, что, по сути, Шишков встал тогда на защиту шамана. И в самом поэтичном и еще более раннем его произведении "Колдовской цветок" (1915 год) говорится о "самых страшных, самых могучих" тунгусских шаманах, таких, что "умирать будешь и то вспомнишь". Что же касается Угрюм-реки (в ней по воле автора соединились реальные реки Нижняя Тунгуска и Витим), то происшедшая там трагедия с юным Прохором Громовым, вполне возможно, практически отражает реальность. Дело в том, что в 1911 году сам Вячеслав Шишков едва не погиб в аналогичной ситуации на Нижней Тунгуске, застигнутый ранней зимой за тысячу километров от ближайшего жилья. Спасся он чудом и помощью "верных друзей-тунгусов", которым потом с благодарностью посвятил очерк, повествующий о трагической экспедиции. Может быть, и мистическое общение начинающего писателя с умершей красавицей-шаманкой тоже имело место? Уж больно точно в деталях, нюансах и ощущениях, больно изнутри сделаны эти страницы.
      Понятно, что Вячеслав Шишков писал их в начале своей долгой работы над произведением, в двадцатые годы, еще не зажатый в шоры пресловутого "социалистического реализма", но вот как удавалось "шаманским" эпизодам избегать ножниц цензоров все последующие десятилетия яростной борьбы с "пережитками прошлого" — загадка да и только! Ведь у других авторов порой "вычищались" из книг даже простые безобидные упоминания шаманов. Ни сама ли Синильга приложила к этому руку?..
      Так или иначе, она впрямь ожила — материализовалась в воображении множества читателей и даже в советском кино (там ей, правда, не повезло с воплощением), проникла в современный фольклор. В одной из любимых песен моих сокурсников-геологов 70-х годов, распеваемых возле вечерних таежных костров, были строчки:
      Росу золотую склевала синица,
      Над рыжим болотом струится рассвет.
      Мы снова уходим, и снова Синильга
      Березовой веточкой машет нам вслед
      И когда рано утром вдруг доводилось впрямь шагать маршрутом по "рыжему болоту", глаза время от времени невольно начинали искать где-то на мысках березовых островков прекрасный и пугающий силуэт юной удаганки .
      Конечно, Синильга была не первой шаманской музой сибирских писателей и Шишков — не первопроходцем темы. Другое дело, что он создал, как уже говорилось, один из наиболее ранних ярких образов.
      Уже в повествовании так называемого Кунгурского летописца, датированном приблизительно 1620—1640 годами, но, к сожалению, полностью до нас не дошедшем, наряду с красочно поданными ратными подвигами Ермака упоминалось и о камлании шамана. Через полтора столетия внес было свой вклад в эту струю во время сибирского путешествия и мятежный Александр Радищев, также проехавший по "Угрюм-реке" и сообщивший в письме в столицу, что "составил описание религиозного обряда тунгусов", но само это описание бесследно исчезло.
      Что же касается собственно художественной литературы и, в частности, поэзии, то тут наибольшую известность и в какой-то мере приоритет получила баллада "Саатырь", написанная в 1828 году декабристом Александром Бестужевым-Марлинским во время его ссылки в Якутск. Главной героиней сочинения по мотивам легенды хоть и является не властительница, а, скорее, жертва духов, но оно впервые для русскоязычного писателя так наполнено шаманскими приметами и терминологией, в которых автор хорошо осведомлен.
      Молодая якутка по имени Саатырь, пытаясь ускользнуть от нелюбимого мужа к желанному князю Буйдукану, имитирует болезнь и смерть, а перед "уходом из жизни" по понятным соображениям просит, чтобы ее гроб "не вешали на лесной вышине" и не зарывали в землю, а поставили в некое подобие склепа и "кровлей замкнули величавой". Родные так и поступили.
      Наутро, где Лена меж башнями гор
      Течет под завесой туманов
      И ветер, будя истлевающий бор,
      Качает гробами шаманов,
      При клике родных Саатырь принесли
      В красивой колоде кедровой,
      И тихо разверстое лоно земли
      Сомкнулось над жертвою новой.
      И вот на погост опустилась осенняя вечерняя темень с пугающими кладбищенскими приметами:
      Что крикнул испуганный вран на скале,
      Блюститель безмолвия ночи?
      Что искрами сыплют и меркнут во мгле
      Огнистые филина очи?
      Не адский ли по лесу рыщет ездок
      Заглохшей шаманскою тропкой?
      Как бубен стуча, отражаемый скок
      Гудит по окрестности робкой...
      Вот кто-то примчался — он бледен лицом,
      Как идол, стоит на холме гробовом.
      Конечно же, это прискакал за возлюбленной князь Байдукан, спешащий побыстрее вызволить ее из страшного плена, торопливо взламывающий кровлю и спускающийся в склеп.
      И вот поцелуев таинственный звук
      Под кровом могильной святыни,
      И сладкие речи...
      Но вдруг и вокруг
      Слетелися духи пустыни,
      И трупы шаманов свились в хоровод,
      Ударили в бубны и чаши...
      Внимая, трепещут любовники. Вот
      Им вопят: "Вы наши, вы наши!
      Не выдаст могила схороненный клад;
      Преступников духи карают, казнят!"
      И падают звезды, и прыщет огонь...
      Испуганный адскою ловлей,
      Храпит и кидается бешеный конь
      На кровлю — и рухнула кровля!
      Вдали огласился раздавленных стон...
      Погибли. Но тень Саатыри
      Доныне пугает изменчивых жен
      По тундрам Восточной Сибири.
      И ловчий, когда разливается тьма,
      В боязни бежит рокового холма...
      Мораль сей баллады, как вы поняли, заключается в том, что не надо манипулировать и ловчить со смертью и с кладбищем, особенно с таким, где "ветер играет гробами шаманов", всегда могущими восстать из своих арангасов и уже не выпустить назад тех, кто попал в их леденящие объятия.
      Примерно такой же смысл — пренебрежение законами и властью шаманских духов — приводит к гибели "нучу" ("русского") в одноименной балладе другого декабриста Николая Чижова, попавшего в якутскую ссылку практически одновременно с Бестужевым, но только в город Олекминск. О главном герое этого сочинения, опубликованного в 1832 году и сопровожденного комментарием, где, в частности, упоминается и о шаманском камлании, сам автор сообщает:
      Говорили, что он Ведал тайный закон Призывания духов, Что будил мертвецов. Что гроба вопрошал, Что шаманство он знал...
      Несколькими годами позже в Санкт-Петербурге было опубликовано стихотворение Н. Чижова "Воздушная дева" — на мотив упомянутой нами ранее легенды о якутской девушке с коромыслом и ведрами, унесенной на селену и ставшей "духом луны". В данном случае у поэта она выступает в качестве мятежного неприкаянного призрака-скитальца.
      С тех пор забыта и одна, На волю ветров отдана, В мятежном споре непогод Несусь назад, несусь вперед. Обширен мой воздушный дом, А я одна скитаюсь в нем, Одна везде, одна всегда, Чужда небес, земле чужда...
      Но, в отличие от этой "воздушной девы", литераторы-декабристы, как вы видите, при всех их прогрессивных европейских устремлениях были не чужды ни таинственным северным небесам, ни обычаям и обрядам земли сибирской, ни ее древней вере...
      Пятью годами позже Бестужева-Марлинского и уже не в качестве ссыльного, а молодого еще педагога — смотрителя школ, в Якутске появился Дмитрий Давыдов, дальний родственник знаменитого поэта-гусара Дениса Давыдова и в будущем известный "сибирский баян", автор той самой песни о бродяге, строки который доныне живут в народе:

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15