Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Сокровенное сказание Монголов

ModernLib.Net / Древневосточная литература / Эпосы, легенды и сказания / Сокровенное сказание Монголов - Чтение (стр. 7)
Автор: Эпосы, легенды и сказания
Жанр: Древневосточная литература

 

 


Отойдя от Чахир-маудов, Найманы расположились по южному полугорью Наху-гуна. Наш караул, гоня перед собою Найманекий караул, вплотную прижал его к их главным силам на полугорье Наху-гуна. Таян-хан, наблюдая за этим преследованием, обратился к Чжамухе, который принимал участие в походе на стороне Найманов: «Что это за люди? Они подгоняют так, как волк подгоняет к овчарне многочисленное стадо овец. Что это за люди, которые так подгоняют?» На это Чжамуха, ответил: «Мой анда Темучжин собирался откормить человеческим мясом четырех псов и привязать их на железную цепь. Должно быть, это они и подлетают, гоня перед собою наш караул. Вот они, эти четыре пса:

Лбы их – из бронзы,

А рыла – стальные долота.

Шило – язык их,

А сердце – железное.

Плетью им служат мечи,

В пищу довольно росы им,

Ездят на ветрах верхом.

Мясо людское – походный их харч,

Мясо людское в дни сечи едят.

С цепи спустили их. Разве не радость?

Долго на привязи ждали они!

Да, то они, подбегая, глотают слюну.

Спросишь, как имя тем псам четырём?

Первая пара – Чжебе с Хубилаем.

Пара вторая – Чжельме с Субетаем».

[«У этих четырёх псов лбы – бронзовые, морды – как долото, языки – что шила, сердца – железные, а плети – мечи. Питаются росою, а ездят верхом на ветрах. Во время смертных боев едят они мясо людей, а на время схваток запасаются для еды человечиной. Это они сорвались с цепей и ныне, ничем не сдерживаемые, ликуют и подбегают, брызжа слюной. Это они!» – «Кто же они, эти четыре пса?» – спросил хан. – «Это две пары: Джебе с Хубилаем, да Джельме с Субетаем».]

– «Ну, так подальше, – говорит Таян-хан, – подальше от этих презренных тварей!» и, поднявшись выше, остановился на полугорье. Тут заметил Таян-хан, что вслед за ними, ликуя, мчатся и окружают их витязи. И спросил Таян-хан Чжамуху:

«Кто же вон те и зачем окружают?

Будто с зарёй сосунков-жеребят

К маткам своим припустили.

Маток они обегают кругом,

Жадно к сосцам приникая».

[«А кто эти и зачем окружают их, наподобие жеребят, которые выпущены рано поутру и теснятся вокруг своих маток, приникая к сосцам их».]

И Чжамуха отвечал так:

«To по прозванью Манхуд-Урууд.

Страшной грозой для злодея слывут.

Витязя, мужа с тяжелым копьем,

Им, заарканив, поймать нипочем.

Витязя ль, мужа с булатным мечом,

Или в крови своих жертв палача

Свалят, нагнав, и порубят с плеча.

Это с восторгом они обступают,

Это, ликуя, они подлетают».

[«Это – так называемые Уруудцы и Манхудцы, которые, настигая, валят с ног, убивают и ограбляют носящих мечи кровавых грабителей, которые осыпают проклятьями носящих копья: то приближаются они, ликуя и блистая».]

– «Лучше всего, – говорит Таян-хан, – лучше сего подальше от этих презренных! И поднимается ещё выше на гору. И спрашивает тут Таян-хан у Чжамухи: «А кто же это позади них? Кто это едет, выдавшись вперёд и глотая слюну, словно голодный сокол?» Чжамуха же сказал ему в ответ:

«Тот, кто передним несется один,

То побратим мой, анда Темучжин.

Снизу доверха в железо одет:

Кончику шила отверстия нет.

Бронзой сверкающей весь он залит:

Даже иглою укол не грозит.

Это мой друг, мой анда Темучжин,

Словно голодная птица-ловец,

Мчится, глотая слюну, молодец.

[«Это подъезжает мой анда Темучжин. Всё тело его залито бронзой: негде шилом кольнуть; железом оковано: негде иглою кольнуть. Разве не видите вы, что это он, что это подлетает мой друг Темучжин, глотая слюну, словно голодный сокол…»]

Смотрите же, друзья Найманы. Не вы ль говорили, что только бы увидать вам Монголов, как от козленка останутся рожки да ножки?» Тогда Таян-хан говорит: «А ну, взберемся-ка по этой пади на гору». И взбирается повыше на гору и опять спрашивает Чжамуху: «А кто это так грузно двигается позади него?» Чжамуха отвечает:

«Мать Оэлун одного из сынков

Мясом людским откормила.

Ростом в три сажени будет,

Трехгодовалого сразу быка он съедает,

Панцырь тройной на себя надевает,

Трое волов без кнута не поднимут.

Вместе с сайдаком людей он глотает:

В глотке у витязя не застревает.

Доброго молодца съест он зараз:

Только раздразнит охоту.

Если же во гневе – не к часу сказать! –

Пустит, наладив стрелу-анхуа он –

Насквозь пройдя через гору, к тому ж

Десять иль двадцать пронзит человек.

Если ж повздорит он с другом каким –

Будь между ними хоть целая степь –

Кейбур-стрелу, ветряницу, наладив,

Всё ж на стрелу он нанижет его.

Сильно натянет – на девять сотен алданов сшибёт,

Слабо натянет – на пять он сотен достанет.

Чжочи-Хасар прозывается он.

То не обычных людей порожденье:

Сущий он демон-мангус Гурельгу».

[«Мать Оэлун откормила одного своего сына человеческим мясом. Ростом он в три алдана, моховых сажени. Съедает, трехлетнюю корову. Одет в тройной панцирь. Трех быков понукают везти его. Глотнёт целого человека вместе с колчаном – в глотке не застрянет; съест целого мужика – не утолит сердца. Осердится, пустит стрелу свою, стрелу анхуа, через гору-десяток-другой людей на стрелу нанижет. Поссорится с приятелем, живущим по ту сторону степи, пустит стрелу свою кейбур-ветряницу, так и нанижет того на стрелу. Сильно потянет тетиву – на 900 алданов стрельнёт. Слегка натянет тетиву – на 500 алданов стрельнет. Не человеком он порожден, а демоном Гурельгу-мангусом. По прозванью – Хасар. То, должно быть, он!»]

– «Раз так, – говорит Таян-хан, – давай-ка поспешим мы еще выше в гору!» Поднялся выше испрашивает у Чжамухи: «А кто же это идёт позади всех?» На это говорит ему Чжамуха:

«Будет, наверное, то Отчигин:

У Оэлуны он найменьший сын.

Смелым бойцом у Монголов слывёт,

Рано ложится да поздно встаёт.

Из-за ненастия не подкачает,

А на стоянку – глядишь – опоздает!»

[«А это – Отчигин, малыш матушки Оэлун. Слывет он смельчаком. Из-за непогоды не опоздает, из-за стоянки отстанет!»]

– «Ну, так давайте, мы взойдем на самый верх горы!» – сказал Таян-хан.

§ 196. Наговорив таких слов Таян-хану, Чжамуха отделился от Найманов и, отойдя на особую стоянку, послал передать Чингис-хану следующее известие:

«Почти уморил я Таяна словами:

Всё выше со страху он лез,

Покуда, до смерти напуган устами,

Он на гору всё же не влез.

Дерзай же, анда мой! Ведь тут

Все в горы спасаться бегут.

[«От слов моих падал в обморок, а потом спешил лезть повыше на гору. Разговорами до смерти напуган, на гору лезет. Дерзай, анда! Они на гору лезут…»]

Никакой стыд не вынудит их больше к сопротивлению, почему я ныне и отделился от Найманов!» Тогда Чингис-хан, в виду позднего вечера, ограничился оцеплением горы Наху-гун. Между тем Найманы тою же ночью вздумали бежать, но, срываясь и соскальзывая с Наху-гунских высот, они стали давить и колоть друг друга на смерть: летели волосы и трещали, ломаясь, кости, словно сухие сучья. Наутро захватили совершенно изнемогавшего Таян-хана, а Кучулук-хан, который стоял отдельно, с небольшим: числом людей успел бежать. Настигаемый нашей погоней, он построился куренем у Тамира, но не смог там удержаться и бросился бежать дальше. На Алтайском полугорье наши забрали весь Найманский народ, который находился в состоянии полного расстройства. Тут же сдались нам и все бывшие с Чжамухой: Чжадаранцы, Хатагинцы, Салчжиуты, Дорбены, Тайчиудцы и Унгираты. Когда же к Чингис-хану доставили Таян-ханову мать Гурбесу, он сказал ей: «Не ты ли это говоришь, что от Монголов дурно пахнет? Чего же теперь-то явилась?» Гурбесу Чингас-хан взял себе.

§ 197. В том же году Мыши (1204), осенью, Чингис-хан вступил в бой с Меркитским Тохтоа-беки при урочище Харадал-хучжаур. Он потеснил Тохтоая, и в Сара-кеере захватил весь улус его, со всеми подданными жильем их. Но Тохтоа, вместе со своими сыновьями Худу и Чилауном, а также с небольшим числом людей, спасся бегством. Когда, таким образом Меркитский народ был покорён, Хаас-Меркитский Даир-Усун повёз показать Чингис-хану свою дочь, по имени Хулан-хатун. Встречая на пути всякие препятствия от ратных людей и увидав случайно нойона Бааридайца Наяа, Даир-Усун сообщил ему, что везёт показать свою дочь Чингис-хану. Тогда нойон Наяа и говорит ему: «Едем вместе и покажем твою дочь Чингис-хану». Задержал он их и продержал у себя три дня и три ночи, При этом задержку эту объяснял Даир-Усуну так: «Если ты поедешь как есть один, то в дороге, в такое-то смутное военное время, не только тебя самого в живых не оставят, но так же и с дочерью твоею может случиться недоброе». Когда же, потом, Даир-Усун, вместе с Хулан-хатун и нойоном Наяа прибыли к Чингис-хану, он в страшном гневе обратился прямо к Наяа и сказал: «Как ты смел задержать их? Тотчас же подвергнуть его самом строгому допросу и предать суду!» Когда же его стали было допрашивать! Хулан-хатун говорит: «Наяа сказал нам, что состоит у Чингис-хана в больших нойонах. А задерживал нас объясняя, что поедем, мол, показать свою дочь хагану вместе. Потому что на дороге, говорит, неспокойно. Попадись мы в руки не нойона Наяа, а к другим каким военным, не иначе, что вышло бы недоброе. Кто знает? Может быть, встреча с Наяа нас и спасла. Если бы теперь, государь, пока опрашивают Наяа-нойона, соизволил вопросить ту часть тела, которая по небесному изволению от родителей прирождена…» Наяа же на допросе показал:

«Хану всегда я служил от души.

Жён ли прекрасных, иль дев у врага

Только завидев, я к хану их мчу.

Если иное что было в уме,

Я умереть тут всечасно готов».

[«Что говорил при хане, то и сейчас скажу: нет у меня другого лица против того, что было при хане! Когда попадаются иноплеменные красавицы или добрых статей мерина, я всегда мыслю, что они хановские. Если есть что другое, кроме этого, в мыслях моих, то пусть умру я».]

Чингис-хану понравились слова Хулан-хатуны. Её освидетельствовали тотчас же, и всё оказалось, как она говорила намёком. Очень пожаловал Чингис-хан Хулан-хатуну и полюбил ее. А так как и слова Наяа-нойона оказались справедливыми, то Чингис-хан милостиво сказал ему: «За правдивость твою я поручу тебе большое дело».

VIII. КУЧУЛУК БЕЖИТ К ГУР-ХАНУ ХАРА-КИТАДСКОМУ НА РЕКУ ЧУЙ, А ТОХТОА – К КИПЧАКАМ. ЧЖЕБЕ ПОСЛАН ПРЕСЛЕДОВАТЬ КУЧУЛУКА, А СУБЕЕТАЙ – ТОХТОАЯ. СМЕРТЬ ЧЖАМУХИ. ВОЦАРЕНИЕ ЧИНГИСА. НАГРАДЫ И ПОЖАЛОВАНИЯ СПОДВИЖНИКАМ

§ 198. При покорении Меркитов Огодаю была отдана Дорегене, дочь Худу, старшего сына Тохтоа-беки. У Худу было две дочери: Тугай и Дорегене. Половина же Меркитского улуса, засев в укреплении Тайхая, не сдавалась. Тогда Чингис-хан приказал осадить засевших в крепости Меркитов войском Левой руки под командою Чимбо, сына Сорган-Ширая. Сам же Чингис-хан выступил преследовать Тохтоа-беки, который бежал со своими сыновьями Худу и Чилауном и небольшим числом людей. Зимовал Чингис-хан на южном склоне Алтая. Затем, когда весною, в год Коровы (1205), он перевалил через Алтай и двинулся далее, то у истоков Эрдышской Бух-дурмы оказалось стоящим наготове соединенное войско Тохтоа и Кучулука: Найманский Кучулук-хан, потеряв свой улус, решил присоединиться к Меркитскому Тохтоа в то время, когда тот сошелся с ним на пути своего бегства с небольшим отрядом людей. Подойдя к ним, Чингис-хан завязал бой, и тут же Тохтоа пал, пораженный метательной стрелой – шибайн-сумун. Сыновья его, не имея возможности ни похоронить отца на месте боя, ни увезти его прах с собою, отрезали его голову и спешно отошли. Тут уж было не до общего отпора, и Найманы вместе с Меркитами обратились в бегство. При переправе через Эрдыш они потеряли утонувшими в реке большую часть людей. Закончив переправу через Эрдыш, Найманы и Меркиты с небольшим числом спасшихся пошли далее разными дорогами, а именно Найманский Кучулук-хан пошел на соединение с Хара-Китадским Гур-ханом на реку Чуй, в страну Сартаульскую, следуя через землю Уйгурских Хурлуудов. А Меркитские Тохтоаевы сыновья, Худу, Гал, Чилаун, как и все прочие Меркиты, взяли направление в сторону Канлинцев и Кипчаудов. Возвратясь оттуда через тот же Арайский перевал, Чингис-хан расположился лагерем в Ауруутах. Тем временем Чимбо вынудил к сдаче Меркитов, сидевших в крепости Тайхал. Этих Меркитов, по повелению Чингисс-хана частью истребили, а частью роздали в добычу ратникам. Но тут попытались восстать и бежать из Ауруутов также и те которые ранее добровольно покорились. Находившиеся в Ауруутах наши кетченеры-домочадцы, подавили это восстание. Тогда Чингис-хан приказал пораздавать всех этих Меркитов до единого в разные стороны «Это им за то, – говорил он, – за то, что мы, ради покорности их, позволили им жить как раньше жили; а они еще вздумали поднимать восстание!»

§ 199. В том же, Воловьем, году Чингис-хан

Отдал приказ воеводе Субетаю

Всех сыновей Тохтоая Меркитского –

Гала, Худу с Чилауном – поймать.

Слал он его в колеснице окованной,

Требовал всех беглецов отыскать.

Слово ж в напутствие так говорил:

«Выйдя из боя бежали Меркиты.

Так иногда и с арканом хулан,

Так и олень со стрелою уйдет.

Пусть же хоть с крыльями будут они,

Пусть в поднебесье высоко летят,

Ты обернись тогда соколом ясным,

С неба на них, Субетай, ты ударь.

Пусть обернутся они тарбаганами,

В землю глубоко когтями зароются.

Ты обернися тут острой пешней [35],

Выбей из нор их и мне их добудь.

В море ль уйдут они рыбой проворной,

Сетью ты сделайся, неводом стань,

Частою мрежей слови их, достань.

Ты перережь мне и горы высокие,

Вплавь перейди мне и реки широкие.

Но береги ты коней у служивых,

Помни о дальней дороге-пути.

Так же и харч сберегай им разумно.

Конь обезножит – так поздно жалеть,

Кончится харч – его поздно беречь.

Зверь в изобилии будет в пути.

Ты ж понапрасну народ не томи

И на облавы их зря не гони,

Чаще умом ты вперед забегай.

В меру такую должна быть облава,

К общим котлам чтоб была лишь приправа.

Кроме ж законных облав, не вели

Коням подхвостник к седлу ты вязать:

Люди пусть вольною рысью идут,

Оброти скинув, узду опустив.

Как же иначе ты сможешь скакать?

Если ж такой распорядок уставишь,

То виноватых нещадно ты бей.

Тех же, кто наши указы нарушит,

К нам ты и шли, коли знаем их мы.

Тех же, кто явственно нам неизвестен,

Там же на месте ты казнью казни.

Так поступайте, как будто бы вас

Только река от меня отделяет.

Вы и помыслить не смейте о том,

Будто бы горные дали меж нами.

Если же Вечное Синее Небо,

Силу и мощь вам умножа,

В руки предаст вам сынов Тохтоа,

К нам, посылать их не стоит труда,

Там же на месте прикончить их».

Лично к Субетаю вновь обратясь,

Молвил ему государь Чингис-хан:

«Вот почему посылаю тебя.

Есть три Меркитские рода. Из них

В детстве напуган я был Удуитским:

Трижды он гору Бурхан облагал.

Ныне же враг ненавистный бежал,

Клятвой поклявшись о мщеньи.

Пусть далеко – до конца достигай,

Пусть глубоко он – до дна доставай!

Вот для чего я, в поход снаряжая,

Всю из железа коляску сковал;

Вот для чего я, людей ободряя,

Строгий наказ сего года вам дал.

Так поступай ты у нас за глазами,

Как поступал пред моими очами.

Так же служи ты, отъехав далеко,

Как и вблизи ты служил без упрека.

Будет тогда вам удачлив поход:

Помощь придет к вам с небесных высот!»

[В том же году Коровы (1205) отдавал Чингис-хан приказ. Посылал он Субеетая, посылал в железной колеснице преследовать Тогтогаевых сынов, Худу, Гал, Чилауна и прочих. Посылая же, наказывал Чингис-хан Субеетаю: «Тогтогаевы сыны, Худу, Гал, Чилаун и прочие, в смятении бежали, отстреливаясь. Подобны они заарканенным диким коням-хуланам или изюбрям, убегающим со стрелой в теле. Если бы к небу поднялись, то разве ты, Субеетай, не настиг бы, обернувшись соколом, летя как на крыльях. Если б они, обернувшись тарбаганами, даже и в землю зарылись когтями своими, разве ты, Субеетай, не поймаешь их, обернувшись пешнею, ударяя и нащупывая. Если б они и в море ушли, обернувшись рыбами, разве ты, Субеетай, не изловишь их, обернувшись сеть-неводом и ловя их. Велю тебе, потом, перевалить через высокие перевалы, переправиться через широкие реки. Памятуя о дальней дороге, берегите у ратников коней их, пока они еще не изнурены. Берегите дорожные припасы, пока они еще не вышли. Поздно беречь коней, когда те пришли в негодность; поздно беречь припасы, когда они вышли. На пути у вас будет много зверя. Заглядывая подальше в будущее, не загоняйте служивых людей на звериных облавах. Пусть дичина идет лишь на прибавку и улучшение продовольствия людей. Не охотьтесь без меры и срока. Иначе, как для своевременных облав, не понуждайте ратных людей надевать коням подхвостные шлеи. Пусть себе ездят они, не взнуздывая коней. Ведь в противном случае как смогут у вас ратные люди скакать? Сделав потребные распоряжения, наказывайте нарушителей поркою. А нарушителей наших повелений, тех кто известен нам, высылайте к нам, а неизвестных нам – на месте же и подвергайте правежу. Поступайте так, будто бы нас разделяет только река. Но не мыслите инако и особо, будто бы вас отделяют горные хребты (будто бы вы „за горами – за долами“). Не мыслите один одно, другой – другое. Тогда Вечное Небо умножит силу и мощь вашу и предаст в руки ваши Тогтогаевых сыновей. К чему непременно хлопотать о доставке их к нам? Вы сами прикончите их на месте». И еще наказывал Чингис-хан Субеетаю: «Посылаю тебя в поход ради того, что в детстве еще я трижды был устрашаем, будучи обложен на горе Бурхан-халдун Удуитами, из трех Меркитов. Эти столь ненавистные люди ушли опять, произнося клятвы. Достигайте же до конца далекого, до дна глубокого». Так, возбуждая дух его к преследованию, приказал он выковать ему железную колесницу и в год Коровы напутствовал его в поход словами: «Если вы будете поступать и мыслить за глазами у нас так, как бы на глазах наших вдали – как будто бы вблизи, то Вечное Небо будет вам покровительствовать!»]

§ 200. Когда было покончено с Найманами и Меркитами, то и Чжамуха, как бывший вместе с ними, лишился своего народа. И он также бродить и скитаться с пятью сотоварищами. Убили как-то, взобравшись гору Танлу, убили дикого барана, зажарили его и ели. Тут Чжамуха и говорит своим сотоварищам: «Чьи и чьи сыновья, каких родителей сыновья кормятся теперь вот так охотой за дикими баранами!» Тогда пять спутников Чжамухи, тут же за едой, наложили на него руки да и потащили к Чингис-хану. Приведенный к Чингис-хану, Чжамуха сказал им: «Приказываю вам доложить государю вот как:

Собралася галка,

Загадала черная

Селезня словить.

Вздумал простолюдин,

Чернокостный раб,

На его владыку

Руку поднимать.

Друг мой, государь мой.

Чем же наградишь?

Мышеловка [36] серая

Курчавую утку

Собралась словить.

Раб и домочадец

Вздумал государя

Своего предать.

Друг ты мой священный,

За отцеубийство

Чем ты наградишь?»

[«Черные вороны вздумали поймать селезня. Рабы-холопы вздумали поднять руку на своего хана. У хана, анды моего, что за это дают? Серые мышеловки вздумали поймать курчавую утку. Рабы-домочадцы на своего природного господина вздумали восстать, осилить, схватить. У хана, анды моего, что за это дают?»]

На эти слова Чжамухи, Чингис-хан изволил ответить: «Мыслимо ли оставить в живых тех людей, которые подняли руку на своего природного хана? И кому нужна дружба подобных людей?» И тотчас же повелел: «Аратов, поднявших руку на своего хана, истребить даже до семени их!» И тут же на глазах у Чжамухи предал казни посягнувших на него аратов. И сказал Чингис-хан: «Передайте вы Чжамухе вот что:

Вот и сошлись мы. Так будем друзьями.

Станем в одной колеснице оглоблями.

Разве помыслишь тогда своевольно отстань ты?

Напоминать мы забытое станем друг другу,

Будем друг друга будить, кто заспится.

Пусть ты иными путями ходил,

Все же ты другом священным мне был.

Если и бились подчас не на шутку,

Дружеским сердцем ты горько скорбел.

Пусть иногда не со мною ты был,

Все же в дни битв роковых

Сердцем, душой ты жестоко болел.

Вспомним, когда это было меж нами.

В ночь перед битвой в песках Харгальчжит,

Мне предстоявшей со всем Кереитом,

Ты мне Ван-хановы речи сполна

Передал, сил расстановку раскрыл мне.

Но и другая услуга твоя – первой не меньше была.

Помнишь, как образно ты извещал:

Наймана словом своим уморил я,

На смерть его своим ртом напугал!».

[«Вот мы сошлись с тобою. Будем же друзьями. Сделавшись снова второю оглоблей у меня, ужели снова будешь мыслить инако со мною? Объединившись ныне, будем приводить в память забывшегося из нас, будить – заспавшегося. Как ни расходились наши пути, всегда все же был ты счастливым, священным другом моим. В дни поистине смертных битв болел ты за меня и сердцем и душой. Как ни инако мыслили мы, но в дни жестоких боев ты страдал за меня всем сердцем. Напомню, когда это было. Во-первых, ты оказал мне услугу во время битвы с Кереитами при Харахалджит-элетах, послав предупредить меня о распоряжениях (перед боем) Ван-хана; во-вторых, ты оказал мне услугу, образно уведомив меня о том, как ты напугал наймана, умерщвляя словом, убивая ртом».]

§ 201. Когда эти слова передали Чжамухе, он ответил так:

«Некогда в юные дни,

В счастливом Чжубур-хорхонаке,

Братство свое мы скрепили.

Трапезе общей вовек не свариться,

Клятвам взаимным вовек не забыться!

Помнишь одним одеялом с тобой

Ночью мы дружно делились.

Нас разлучили завистники злые,

Подлые слуги коварно поссорили.

Думал потом в Одиночестве я:

«Мы же от сердца ведь клятвы твердили!»

Другу в глаза я не мог посмотреть –

Жег меня теплый очей его взгляд,

Будто бы к сдернутой коже с лица

Кто беспощадный рукою коснулся.

Думал я: «Клятвой ведь мы незабвенной клялись!»

Будто мне кожу содрали с лица,

Жег меня взгляд проницательных глаз,

Глаз Темучжина правдивых.

Ныне пожалуй меня государь:

В путь проводи поскорее,

В путь невозвратно далекий.

Я и в дни дружбы с тобою не смог

Все же как должно сдружиться.

Ныне ж, народы окрест замирив,

Всех чужедальних к себе ты склонил.

Ханский престол присудили тебе.

Что тебе ныне от дружбы моей, –

Мир пред тобою склонился!

Только ведь сны твои в темную ночь

Буду напрасно тревожить.

Только ведь думы твои белым днем

Я утруждать буду даром.

Вошью на шее я стал у тебя

Или колючкой в подкладке.

Велеречива жена у меня.

Дальше анды своей мыслью стремясь,

Стал я обузой для друга.

Ныне ведь в целой вселенной прошла,

С краю до края везде пронеслась

Слава об наших с тобой именах.

Мудрая мать у анды моего,

Младшие ж братья и витязи с виду

И с просвещенным умом.

Семьдесят три на конях орлука.

Служат в дружине твоей.

Вот чем, анда, ты меня превзошел.

Я ж с малых лет сиротой,

Даже без братьев остался.

Сказывать были жена мастерица.

Верных друзей я не встретил.

Вот почему побежден я андой,

Взысканным милостью неба.

Если меня ты пожалуешь, друг,

Если меня поскорей ты отправишь,

Сердце тогда ты свое, о мой друг,

Сердце свое успокоишь.

Если казнишь, то казни ты меня

Лишь без пролития крови.

Смертным забудусь я сном.

Мертвые ж кости в Высокой Земле

Будут потомкам потомков, твоих

Благословеньем во веки.

Ныне же весь я молитва.

Был одинок от рождения я.

Счастьем анды, одаренного всем,

Я побежден и раздавлен.

Этих последних речей моих вы, –

Буду просить – не забудьте.

Утром и вечером их вы всегда

В память мою повторите.

Ныне ж скорей отпустите меня!

Вот вам ответ мой последний».

[«В далекой юности, на урочище Хорхонах-джубур, в ту пору, когда братались мы с ханом, другой моим, ели мы пищу, которой не свариться, говорили речи, которым не забыться, делились одним одеялом. Но вот подстрекнули нас противники, науськали двоедушные, и мы навсегда разошлись. „Мы ж говорили друг другу задушевные речи!“ – думал я, и будто бы кожу содрали с темного лица моего, я не терпел к нему прикосновенья, я не мог выносить горячего взгляда хана, анды моего. „Говорили друг другу незабвенные слова!“ – думал я, и будто бы содрана была кожа с моего кроваво-красного лица, я не мог выносить правдивого взгляда проницательного друга моего. Ныне, хан мой, анда, ты милостиво призываешь меня к дружбе. Но ведь не сдружился же я с тобою тогда, когда было время сдружиться. А теперь, друг, теперь ты замирил все окрестные царства, ты объединил разноплеменные народы, тебе присудили и царский престол. К чему ж тебе дружба моя, когда перед тобою весь мир? Ведь я буду сниться тебе в сновидениях темных ночей; ведь я буду тяготить твою мысль среди белого дня. Я ведь стал вошью у тебя за воротом или колючкой в подоле. Болтлива больно старуха у меня, и в тягость я стал, стремясь мыслью дальше анды. Теперь по всему свету разнеслась слава наших имен, от восхода до захода солнца. У друга моего – умная мать, сам он – витязь от роду; братья – с талантами; да стало у тебя в дружине 73 орлюка – 73 мерина: вот чем ты победил меня. А я, я остался круглым сиротой, с одной лишь женой, которая у меня сказительница старины. Вот почему ты победил меня. Сделай же милость, анда, поскорей „проводи“ меня, и ты успокоишь свое сердце. Если можно, мой друг, то, предавая меня смерти, казни бея пролития крови. Когда буду лежать мертвым, то и в земле, Высокой Матери нашей, бездыханный мой прах во веки веков будет покровителем твоего потомства. Молитвенно обещаю это. Моя жизнь одинока с самого рождения, и вот я подавлен Великим Духом (Счастливым Духом) многосемейного друга моего. Не забывайте же сказанных мною слов, вспоминайте иповторяйте их и вечером и утром. Ныне поскорей отпустите меня».]

Выслушав эти слова, Чингис-хан сказал: «Как ни различны были наши пути, но не слышно было, как будто бы, ни об оскорбительных, речах моего друга-анды, ни о покушениях на самую жизнь. И мог бы человек исправиться, да вот не хочет. Гадали уж о предании его смерти, но жребьем то не показано. Человек же он высокого пути. Не должно посягать на его жизнь без основательной причины. Пожалуй что, выставьте ему вот какую причину. Скажите ему: «Друг Чжамуха, а помнишь ли ты, как некогда загнал меня в Цзереново ущелье и навел тогда на, меня ужас? Ты тогда несправедливо и коварно поднял брань по делу о взаимном угоне табуна между Чжочи-Дармалой и Тайчаром. Ты напал, и мы бились в урочище Далан-бальчжут. А теперь – скажите – ты не хочешь принять ни предложенной тебе дружбы, ни пощады твоей жизни. В таком случае да позволено будет тебе умереть без пролития крови. Так скажите ему и, позволив ему умереть без пролития крови, не бросайте на позорище его праха, но с подобающей почестью предайте погребению». Тогда предали смерти Чжамуху и погребли его прах, «подняли кости его».

§ 202. Когда он направил на путь истинный народы, живущие за войлочными стенами, то в год Барса (1206) составился сейм, и собрались у истоков реки Онона. Здесь воздвигли девятибунчужное белое знамя и нарекли ханом – Чингис-хана. Тут же и Мухалия нарекли Го-ваном. И тут же повелел он Чжебею выступить в поход для преследования Найманского Кучулук-хана. По завершении устройства Монгольского государства, Чингис-хан соизволил сказать: «Я хочу высказать свое благоволение и пожаловать нойонами-тысячниками над составляемыми тысячами тех людей, которые потрудились вместе со мною в созидании государства». И нарек он и поставил нойонами-тысячниками нижепоименованных девяносто и пять нойонов-тысячников:

1) Мунлик-эциге;

2) Боорчу;

3) Mухали Го-ван;

4) Хорчи;

5) Илугай;

6) Чжурчедай;

7) Хунан;

8) Хубилай;

9) Чжельме;

10) Туге;

11) Дегай;

12) Толоан;

13) Онгур;

14) Чулгетай;

15) Борохул;

16) Шиги-Хутуху;

17) Гучу;

18) Кокочу;

19) Хоргосун;

20) Хуилдар;

21) Шилугай;

22) Чжетай;

23) Тахай;

24) Цаган-Гова;

25) Алак;

26) Сорхан-Шира;

27) Булган;

28) Харачар;

29) Коко-Цос;

30) Суйкету;

31) Наяа;

32) Чжунсу;

33) Гучугур;

34) Бала;

35) 0ронартай;

36) Даир;

37) Муге;

38) Бучжир;

39) Мунгуур;

40) Долоадай;

41) Боген;

42) Худус;

43) Марал;

44) Чжебке;

45) Юрухан;

46) Коко;

47) Чжебе;

48) Удутай;

49) Бала-черби;

50) Кете;

51) Субеетай;

52) Мунко;

53) Халчжа;

54) Хурчахус;

55) Гоуги;

56) Бадай;

57) Кишлык;

58) Кетай;

59) Чаурхай;

60) Унгиран;

61) Тогон-Темур;

62) Мегету;

63) Хадаан;

64) Мороха;

65) Дори-Буха;

66) Идухадай;

67) Ширахул;

68) Давун;

69) Тамачи;


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11