— Кто эти бандиты, которые успели убежать? — спросил Валентин после некоторого молчания, — мой брат их знает?
— Курумилла знает их, — отвечал вождь, — это одни из самых виновных. Первый называется капитаном Кильдом, второй — Линго, а третий простой пират. Но они разбиты и потеряли все, исключая оружия; ящик, обитый жестью и наполненный бумагами и драгоценностями Кильда, находится в руках Курумиллы: волки свободны, но не могут кусать, потому что зубы у них вырваны; скоро они будут взяты силой, как дикие быки. Десять воинов Сожженных лесов под командой храброго бледнолицего охотника Бенито Рамиреса отправились преследовать их и не замедлят привести их сюда.
— Я не в силах высказать вам всей глубокой признательности моей, — сказал Валентин твердым голосом, — за услугу, оказанную вами не только для нас, но для всего человечества, очистив местность от этих ненавистных бандитов, наводивших ужас на всю пустыню. Отнятые вами драгоценности, нажитые неправым путем, не должны попасть в наши руки, потому что тогда нас могут обвинить в нападении на этих бандитов с гнусным намерением воспользоваться их имуществом.
— Оно, — продолжал Валентин, — должно возвратиться по назначению: наши братья краснокожие больше всего пострадали от грабежа этих мерзавцев; отдадим же, товарищи, им эти вещи, потому что они им принадлежат, и очистим таким образом себя от нареканий. Согласны ли вы на то, товарищи?
— Да! — отвечали все охотники в один голос. — Валентин прав, вся добыча должна достаться нашим союзникам, краснокожим.
— Бледнолицые охотники храбры и благородны, — отвечал Красный Нож. — Валентин истинно любит краснокожих воинов, он для них больше, чем союзник: он их друг, их брат. Сахемы считают за особенную для себя честь принять этот богатый подарок из рук бледнолицых охотников и никогда не забудут щедрости и великодушия величайшего охотника из бледнолицых. Я сказал.
Все прочие сахемы наклонили головы в знак согласия.
— Прикажите, — сказал Валентин, обращаясь к Бальюмеру, — принести тотчас же все тюки с вещами в лагерь великих братьев красных воинов.
Бальюмер тотчас же встал, сделал знак нескольким охотникам следовать за ним и удалился.
Снова наступило минутное молчание.
— Нам остается исполнить еще один последний долг, — сказал наконец Валентин, обращаясь к краснокожим вождям и охотникам, сидящим у огня, — долг ужасный, но мы не вправе отказаться от него: эти раненые и окровавленные пленники ожидают нашего приговора; мы обязаны как можно скорее прекратить их страшное ожидание своей участи. Вам известны гнусные преступления этих людей; вы и судите их, мои братья и союзники. Пусть каждый из вас подаст мнение. Начинаю с вас, брат мой, — прибавил он, обращаясь к Красному Ножу.
Красный Нож и другие вожди индейцев, за исключением Курумиллы, приговорили пленников к мучениям и смерти. Курумилла и другие вожди белых — к смерти без мучений.
Валентин обратился тогда к охотникам, стоящим позади.
— Линч! — вскрикнули они в один голос.
— Они должны умереть, — сказал Валентин, — но большинство голосов приговаривает их к простой смерти, сверх того, мы, бледнолицые, не имеем обыкновения мучить наших врагов; человеколюбие требует, чтобы мы не смотрели на смерть виновных как на средство к удовлетворению своей мести, а только как на неизбежный акт правосудия. Итак, пленники подвергнутся закону Линча, то есть будут повешены. Приготовьте все к исполнению приговора.
Все встали со своих мест.
В деревьях не было недостатка, и через десять минут приказание Валентина было исполнено.
По знаку его пленников подвели к деревьям, заменяющим виселицы.
Никто из этих жертв правосудия не думал сопротивляться; они с каким-то немым отчаянием смотрели на все приготовления к их страшной смерти, и никто из них не пошевелил ни одним членом, когда у них на шее завязывали роковой узел.
К ветвям двух огромных дубов было привязано семнадцать петель, по числу пленников.
Когда все было готово и несколько охотников стояли по своим местам, держа каждый из них за конец веревки, чтобы разом, по данному сигналу, подтянуть петли, Валентин Гиллуа сказал печальным голосом:
— Пусть Бог сжалится над этими несчастными, но мы должны исполнить этот ужасный закон лугов; око за око, зуб за зуб!
По его знаку в одну секунду взлетели на воздух семнадцать пленников.
В продолжение двух или трех минут несчастные колебались в предсмертной агонии, потом их движения сделались тише, и наконец жертвы остались неподвижными.
В продолжение двадцати минут царствовало мрачное молчание вокруг двух роковых дубов, украшенных такими ужасными плодами.
Наконец, Валентин сделал знак; веревки скользнули по ветвям, и трупы упали на землю.
Впереди была вырыта глубокая яма, в которую опустили трупы и положили их один возле другого, не снимая с них платья и не обыскивая их карманы; но в ту минуту, когда хотели засыпать эту могилу землею, Блю-Девиль наклонился к уху Валентина и тихо сказал ему несколько слов.
— Это правда, — отвечал Искатель следов. — Выворотите карманы этих несчастных, — продолжал он, обращаясь к охотникам, — если найдете какие-нибудь бумаги, принесите их ко мне.
Приказание это было исполнено с каким-то отвращением.
Во всех карманах нашлись значительные суммы золота, от которого охотники наотрез отказались и ссыпали его на земле в одну кучу; но, кроме золота, в карманах нашлись связки бумаг.
— Не прав ли я? — заметил Блю-Девиль тихо, пожимая руку Валентина.
— Да, вы правы, мой друг, я упустил это из виду, — отвечал охотник печально.
Яму засыпали землей и на могилу эту взвалили большие камни, чтобы дикие быки не могли вырыть трупов.
По знаку Искателя следов один из охотников собрал, с видом презрения, золото и принес его к Валентину.
— Пусть мой брат разделит это золото между сахемами, — сказал последний, обращаясь к Красному Ножу, — оно принадлежит моим братьям краснокожим.
Вождь не заставил себя долго просить и тотчас же исполнил волю Валентина, разделив золото между своими товарищами, которые с алчной радостью набросились на него.
Затем все возвратились к огню.
Утренний завтрак был приготовлен на этот раз великолепно.
Валентин Гиллуа хорошо знал краснокожих и знал, как надо с ними обходиться, чтобы добиться желаемой цели.
Простой стол, составленный из нескольких досок, прибитых к кольям, воткнутым в землю, был уставлен дичью, громадными паштетами, медвежьими окороками, различных сортов подогретыми консервами, целой грудой сухарей и прочее, кроме того, было приготовлено множество бутылок вина, рому, виски и ликеров различных сортов; словом, Валентин решился израсходовать весь свой запас продовольствия, чтобы только завладеть расположением сахемов.
На вежливое приглашение Валентина сахемы и остальные гости заняли места на скамейках, устроенных таким же образом, как стол, — и завтрак начался; несколько охотников по просьбе Валентина согласились прислуживать за столом.
Обжорство и пьянство диких вошло в пословицу; эти люди во время войны или охоты чрезвычайно трезвы, воздержаны и переносят всевозможные лишения; но когда представляется случай спокойно поесть и попить, они забывают всякую воздержанность и всецело предаются излишеству.
Трудно определить, какое количество съестных припасов они в состояния поглотить, потому что они вообще едят до тех пор, пока не остается на столе ничего.
Валентин все это имел в виду и для достижения своей цели употребил все усилия, чтобы насытить гостей.
Завтрак был в полном смысле изобильный; ничего не было забыто, чтобы устроить настоящий пир, и все было приготовлено в громадном количестве.
Но настала, наконец, минута, когда гости с отчаянием заметили, что на столе уже ничего более не оставалось, что они берут в рот последний кусок, запивая его последними каплями вина или ликера.
Валентин извинялся как мог, но горю все-таки не в состоянии был помочь, потому что у него не оставалось более ничего, что бы он мог предложить ненасытным гостям.
Волею или неволею сахемы должны были согласиться с этими извинениями и безропотно подчиниться своей участи, тем более что, несмотря на свою жадность и обжорство, они почувствовали, что много ели и много пили.
Ввиду такой неизбежности они сделались до того учтивы, что даже поблагодарили Валентина за гостеприимство.
В эту самую минуту один из охотников пришел уведомить Валентина, что хижина для совета совершенно окончена.
Валентин ожидал этого известия с видимым нетерпением; он поспешил уведомить об этом сахемов.
Последние, ввиду совершенной невозможности более пить и есть, решились наконец встать из-за стола и отправиться на совет.
Мы уже имели случай в нескольких предшествовавших наших сочинениях рассказать о длинных церемониях краснокожих, совершаемых последними в то время, когда они присутствуют на совете, а потому мы ограничимся здесь только описанием того, как Валентину удалось достичь своей цели.
Сахемы, прельщенные вежливым приемом Валентина и еще находившиеся под впечатлением, произведенным превосходным завтраком, чрезвычайно благосклонно и с большим вниманием выслушали длинную речь вождя Сожженных лесов, из которой они поняли, что он далеко не был их врагом, а, напротив, истинным другом и человеком очень полезным.
К счастью, краснокожие не разделяются на политические партии, как в Европе, а решают всегда вопросы единодушно.
Когда в заключение Валентин сказал им речь, то красноречие его до того подкупило сахемов, что они не только заключили мир с Сожженными лесами, но заявили прямо, что готовы начать войну с их опасным и непримиримым врагом — английским правительством.
Затем они заключили с капитаном Грифитсом оборонительный и наступательный союз, в котором, к удовольствию краснокожих, и Валентин принимал участие.
Когда все было между ними покончено, Валентин сообщил своим союзникам о положении дел Сожженных лесов, о важности успеха их проекта и о том, что необходимо приступить немедленно к наступательным действиям, чтобы одним решительным и сильным ударом окончательно расстроить планы неприятеля и обессилить его.
Совещание продолжалось довольно долго и наконец заключилось всеобщим соглашением.
Было решено, чтобы на следующий день, спустя два часа по заходе солнца, все союзники — красные, Сожженные леса и белые — собрались в долине, находящейся у входа в ущелье Прохода Бизонов, где должны были быть избраны главнейшие начальники, и затем уж отправиться против врага.
Глава VIII. Лагерь вождя Сожженных лесов
Скоро капитан Грифитс имел случай убедиться в том, что Валентин Гиллуа был совершенно прав, стараясь помирить его с краснокожими, не теряя ни минуты, и вынудить их заключить с ним союз.
Спустя два часа после отъезда индейских вождей капитан Грифитс после долгой аудиенции с Искателем следов собирался сесть на лошадь, чтобы присоединиться к своему отряду, как вдруг получил эстафету от капитана Джемса Форстера.
Это послание было отправлено с необыкновенной поспешностью и заключало в себе чрезвычайно важные известия.
Джон Грифитс вскрыл конверт дрожащей рукой и, быстро пробежав глазами письмо, передал его Валентину Гиллуа.
— Читайте, — сказал он.
Джемс Форстер сообщал, что колонна сира Джоржа Эллиота, состоящая из шестисот всадников, находилась не более как в восьми лье от Воладеро, она подвигалась чрезвычайно быстро, так что, по всей вероятности, она завтра к одиннадцати часам утра достигнет ущелья Прохода Бизонов.
— Что вы думаете об этом? — спросил капитан, когда Валентин возвратил ему письмо.
— Я думаю, мой дорогой капитан, — отвечал охотник, — что мы должны поспешить, и надеюсь, что Бог поможет нам.
— Да, в самом деле, во всем случившемся я вижу перст Всевышнего, — отвечал капитан с волнением. — О, мой друг! — прибавил он, с чувством пожимая руку Валентина, — теперь я только вижу и понимаю все то, чем вам обязан.
— А вы забыли уже о том, что спасли жизнь моей названой дочери?
— Да, — отвечал капитан с жаром, — но вы, мой друг, вы спасли мне больше, чем жизнь: вы спасли мою честь.
— Хорошо, хорошо, но не забывайте, что теперь нам время дорого, — весело сказал Валентин, — приготовимся лучше исполнить наш долг; завтра будет великий день для союзников Красной реки. Но до того я прошу вас выслушать меня.
— Говорите.
— Сколькими людьми располагаете вы?
— Сколько всех у меня?
— Нет, готовых к строю?
— Около четырехсот; у меня было двести девяносто человек; капитан Форстер привел мне в подкрепление двести пятьдесят; тридцать человек я оставлю для охраны моего лагеря… словом, готовых к действию я буду иметь четыреста с лишком человек.
— Отлично, со стороны краснокожих будет, быть может, немного больше; что же касается меня, я могу служить вам двумястами самых мужественных и самых опытных во всех лугах большого Фореста воинов, — так что мы будем иметь тысячу человек, почти вдвое более неприятеля. Позволите ли вы мне начертать один план, или, вернее, высказать одну мысль, которая пришла мне в голову? Я не великий стратег, но я был французский солдат, и, кроме того, уж не раз приходилось мне вести войну в пустыне.
— Говорите, говорите! Вы знаете, что я ничего не сделаю без вашего совета.
— И вы, быть может, будете не правы, потому что моя мысль может оказаться плохой.
— Не думаю, но посмотрим прежде, что это за мысль?
— Вы, без сомнения, знаете ущелье Прохода Бизонов?
— Да, немного.
— Прекрасно, значит, вы знаете, что при ширине своей ущелье это имеет около одной мили в длину и сто оно проходит между двумя лесистыми горами, состоящими из чрезвычайно крутых покатостей?
— Конечно.
— Вы также знаете, что это ущелье выходит в долину, состоящую из неизмеримых трясин, скрытых под зеленой травой, и что через эти болота проходит шоссе шириной в двадцать шагов, не более?
— Нет, уверяю вас, что я не знаю всех этих подробностей.
— Множество тропинок, известных только охотникам, прорезывают эти болота во всех направлениях.
— О, это превосходная, как мне кажется, позиция!
— Не правда ли? Предположим, что я засяду со своими охотниками в этих болотах, имея перед собой ущелье не более как в половину лье; со стороны равнины, в которую выходит ущелье, я устрою крепкие баррикады, позади которых станут мои искусные стрелки. Половина наших краснокожих и половина или, скорее, третья часть ваших Сожженных лесов расположатся на лесистых покатостях ущелья; остальные краснокожие и вторая треть Сожженных лесов засядут позади ущелья, что очень не трудно; наконец, остальная часть вашего отряда поместится за баррикадами, чтобы подкрепить моих стрелков. Англичане проникнут в ущелье…
— И пройдут под беглым огнем?
— Нет, напротив, никто не тронется со своего места; они пройдут ущелье без выстрела и вступят в долину; когда они взойдут на шоссе, со всех пунктов болот, о существовании которых они, конечно, не знают, мы откроем по ним огонь. Англичане будут мужественно отстреливаться, потому что они храбры и дерутся как львы, но вместе с тем они вынуждены будут отступить и снова войти в ущелье; тогда засевшие на покатостях стрелки дадут по ним залп, между тем как вы ударите в неприятеля с тыла, а я нападу на него с противоположной стороны ущелья. Вот моя мысль — как вы ее находите?
— Господи, мой друг! — вскричал Грифитс с энтузиазмом, — это самый гениальный план, а не мысль, как вы скромно его называете.
— Но, быть может, вы найдете нужным сделать какие-нибудь изменения?
— Никаких изменений; англичане будут беспощадно разбиты.
— Но я нисколько не буду в претензии, если вы выскажете свое мнение.
— Я последую по вашему плану от А до Z, и мы останемся победителями.
— Очень рад, что вы одобряете мой проект; теперь поезжайте в ваш лагерь и… до завтра.
— Прощайте, благодарю вас за все то, что вы для меня сделали; только вам я буду обязан блестящим успехом. Будьте уверены, что я ничего не забуду относительно нашего условия. Благодарю вас еще раз, мой добрый гений. О, отчего я не знал вас раньше!
— Поезжайте, поезжайте! — сказал с улыбкой Валентин, — там вас ожидают с нетерпением.
— Это правда; до завтра!
— Прощайте!
Капитан сел на лошадь и поскакал к своим людям, которые давно уж ожидали его приказания выступать.
Когда капитан совершенно исчез со своим конвоем, Валентин возвратился в пещеру и поспешил к донне Розарио, которую он столько времени не видел.
Молодая девушка сидела в первой пещере и весело разговаривала со своим братом и доном Грегорио Перальта; Гарриэта Дюмбар находилась у ее ног, а Пелон, присев к огню, не спускал глаз со своей госпожи, чтобы предупредить ее малейшее желание.
Увидев Валентина, молодая девушка быстро вскочила со своего места, подбежала к нему и, обняв его, сказала нежным голосом:
— Здравствуйте, отец! Вы совсем забыли свою дочь! Говорите же, отчего я не видела вас до сих пор и не могла обнять ни разу?
— Это не от меня зависело, милое дитя мое, — отвечал Валентин, лаская ее, — но дон Грегорио и ваш брат должны были сказать вам…
— Да, да, — прервала его донна Розарио, — они наговорили мне много вещей, совершенно, впрочем, для меня непонятных; но мне кажется, что ничто не может помешать отцу обнять и поцеловать свою дочь.
— Так, Розарио, так, сестра моя, — заметил дон Луис с улыбкой, — отец вполне заслужил твое неудовольствие.
— Ну, уж так и быть, признаю себя виновным, — отвечал Валентин добродушно.
— Вот что значит иметь детей, — заметил со смехом дон Грегорио.
— Прибавьте: которые перестанут любить его, если он будет так поступать, — сказала донна Розарио с улыбкой.
— Остановись, сестра: ты слишком далеко зашла! — воскликнул весело дон Луис. — Я всегда буду любить его.
— И я тоже, — сказала молодая девушка, — в особенности теперь, когда меня так скоро оставил мой союзник.
Разговор в этом роде продолжался несколько времени.
Заметно было, что донна Розарио хотела что-то спросить, но не решалась; Валентин заметил это и, смеясь в душе, спокойно подтрунивал над молодой девушкой.
Вошел вождь.
— А, вот и Курумилла! — воскликнула молодая девушка, оборачиваясь к нему. — Здравствуйте, вождь!
— Розовая Лилия смеется, она довольна, — Курумилла счастлив; он любит Розовую Лилию и Молодого Орла.
— Мы это знаем, вождь, и тоже вас любим, — отвечала она.
— Откуда вы пришли, вождь? — спросил Валентин.
— Я проводил Красного Ножа; великий воин Красный Нож, он любит Валентина; все воины остались очень довольны богатыми подарками; они хорошо будут драться с красными мундирами.
— Я уверен в этом.
— Да, это правда, они очень довольны; что хочет бледнолицый охотник от своего друга?
— Я хочу просить вас оказать мне одну услугу.
Индеец расхохотался.
— Услугу? — спросил он. — Валентин и Курумилла — пальцы и рука, у них одни желания; что хочет мой брат?
— Вы знаете, что завтра я должен оставить пещеру с охотниками.
— Да, чтобы сражаться с красными мундирами.
— Но я оставляю здесь дона Грегорио, донну Розарио и бедных женщин, которых нам удалось спасти.
— Курумилла понимает. Пусть мой брат не беспокоится и смело ведет своих воинов; вождь останется в Воладеро и будет охранять Седую Голову, Розовую Лилию и бледнолицых невольниц. Ничего дурного не случится; Курумилла защитит Розовую Лилию.
— Хорошо, вождь, я знаю ваше доброе сердце, — отвечал Валентин, пожимая ему руку.
— Позвольте и мне также остаться здесь, — сказал Блю-Девиль, который только что вошел в пещеру, — мне следовало бы присмотреть за двумя пленниками, а также рассмотреть бумаги, найденные в карманах повешенных утром бандитов; мне Курумилла отдал эти бумаги, и я думаю, что они очень важны; не откроют ли они нам тайных замыслов дона Мигуэля де Кастель-Леон.
— Вы также останетесь здесь, мой друг, это будет лучше, — сказал Валентин. — Нам, кажется, нечего бояться нападения, — продолжал он, обращаясь к Курумилле, — к тому же я оставляю пятнадцать человек, которых вам будет, по моему мнению, совершенно достаточно.
— Даже много, — отвечал вождь, кланяясь.
— Лучше много, чем мало, — заметил Валентин с улыбкой. — Сверх того, — прибавил он, бросая украдкой взгляд на донну Розарио, — с возвращением дона Октавио Варгаса, то есть Бенито Рамиреса, из его экспедиции у вас прибавится еще восемь или десять человек, которые находятся с ним; все они, кажется, из отряда Сожженных лесов.
— Да, они все из отряда капитана Грифитса.
— Задержите их до моего возвращения.
— Хорошо, я задержу их.
При имени Октавио Варгаса молодая девушка покраснела; как будто темное облако пронеслось по ее очаровательному личику.
— Разве дон Октавио Варгас участвует в экспедиции? — спросила она с притворным равнодушием.
— Да, дитя мое, — отвечал он с улыбкой, — он преследует бандитов, которых нам не хотелось бы выпустить из рук, вот почему ты его не видишь здесь. Вчера он отправился с Курумиллой, но я надеюсь, что он скоро возвратится: быть может сегодня, а завтра уж наверно.
— Курумилла возвратился, отец мой, отчего же дона Октавио нет до сих пор? Вероятно, люди, которых он может встретить здесь, не слишком интересуют его, — сказала молодая девушка с заметным оттенком неудовольствия.
— Вы ошибаетесь, дитя мое; если его здесь нет, то он в этом нисколько не виноват. Вы напрасно обвиняете его.
— Разве я обвиняю его? Я сказала только, что молодой человек вовсе не интересуется теми, которых, как вам кажется, он любит. Для меня же положительно все равно, поступит ли дон Октавио Варгас так или иначе; он совершенно свободен в своих действиях.
— Вы несправедливы к этому молодому человеку, милое дитя мое, он не заслуживает подобного о нем мнения; мы все здесь исполняем наш долг, и никто не вправе отказаться от него; но я уверен в том, что дон Октавио исполняет в настоящую минуту свою обязанность совершенно против воли.
— Правда, правда, отец мой, я несправедлива, — отвечала молодая девушка со слезами на глазах, — я слишком раздражительна и сама не знаю, что говорю, простите меня.
— Вас простить! — сказал Валентин, целуя ее. — В чем же мне вас прощать? Что же вы сделали дурного?
— О, как вы добры! — прошептала она, обнимая его.
Вся покраснев от волнения, она удалилась в свою пещеру.
Валентин встал, закурил сигару и вышел.
Дон Грегорио, слышавший этот короткий, но тем не менее заинтересовавший его разговор, тоже встал со своего места и отправился почти вслед за Валентином.
— Что это за человек, которого вы называете один раз Бенито Рамиресем, другой раз Октавио Варгасом и о котором вы только что говорили с донной Розарио? — спросил он Валентина, небрежно смявшего тоненькую сигаретку между своими пальцами.
Валентин улыбнулся.
— Это целый роман, мой дорогой дон Грегорио, — весело сказал Валентин, — это роман, преисполненный чистой, целомудренной и глубокой любви и который заинтересует вас так же, как и меня, если я расскажу вам его.
— Он уже и теперь интересует меня, мой друг; расскажите.
— Хорошо, я расскажу вам его, если вы хотите. Дон Октавио Варгас принадлежит к одной из лучших мексиканских фамилий, очень богат, одарен замечательными способностями и добрым сердцем и, что важнее всего, честный, неиспорченный молодой человек.
— И этот молодой человек находится здесь только для донны Розарио?
— Только для нее одной.
— Он ее любит?
— До сумасшествия. Разве я не говорил вам об этом?
— Но отчего же вы, мой друг, не рассказали мне до сих пор этой истории, которая должна быть очень интересна?
— С удовольствием расскажу ее вам теперь, тем более что, говоря откровенно, я очень люблю дона Октавио Варгаса: это мой фаворит.
— Хорошо, говорите, мой друг, я вас слушаю.
В несколько минут Валентин рассказал другу своему со всеми подробностями историю, которую читатель знает уже.
Дон Грегорио слушал с большим вниманием и не прерывал его более.
— Как вы находите эту историю? — спросил Валентин, окончив свой рассказ, — не правда ли, она очень интересна?
— О да! — отвечал дон Грегорио, — это, как видно, прекрасный молодой человек и любит, наверно, донну Розарио от всего сердца.
— Значит, вам нравится мой Октавио?
— Очень.
— И вы согласны со мной, что он сделает ее счастливой!
— Конечно, если это только от него будет зависеть. Кстати, эта новая экспедиция, ради которой вы нас завтра оставляете, очень серьезна?
— Да, мой друг; мы идем атаковать один английский отряд, который намерен соединиться с другим отрядом, идущим из Кинсбору, в английской Колумбии.
— Что вы мне говорите, мой друг?
— Правду.
— Я это знаю, но отчего вы мешаетесь в это дело, вы, человек такой опытный и дальновидный?
— Вот вследствие того, что я такой человек, как вы говорите, я и мешаюсь в это дело.
— Ровно ничего не понимаю.
— Быть может; но вы меня поймете.
— Ничего не желал бы лучше.
— Вы знаете, что Канада уступлена Англии французами?
— Да, об этой сдаче я часто слышал рассказы моих охотников, которые чрезвычайно враждебно относятся к англичанам.
— Ну вот, следствием смешения двух рас, белых и красных, были Сожженные леса.
— Жестокие люди.
— Не правда ли? В продолжение ста лет эти Сожженные леса чрезвычайно размножились, но остались почти такими же, как были и прежде, то есть полуцивилизованными, неустрашимыми охотниками, превосходными трапперами, обожавшими только свободу и сохранившими непримиримую ненависть к англичанам. Они основали несколько деревень, которые со временем превратились в города. Тогда англичанам вздумалось присоединить это народонаселение к своим владениям. Конечно, Сожженные леса начали сопротивляться, и завязалась страшная война, которая продолжалась около десяти лет и окончилась победой на стороне англичан. Теперь численное превосходство и многие другие благоприятные условия на нашей стороне; торжество же Сожженных лесов сохранит и упрочит за нами последнюю границу наших территорий охоты.
— Понимаю; но уверены ли вы в победе?
— Твердо уверен, потому что на то воля Провидения, противодействовать которой человек не в силах. Европейцы сделали свое дело в Америке и должны в недалеком будущем исчезнуть; дни существования европейских колоний в Америке сочтены; в народонаселении Канады нет ни малейшего сочувствия к Англии, которая сделала ей гораздо более вреда, чем пользы. Не более как лет через двадцать Канада составит с этой местностью одну независимую республику или же присоединится к Соединенным Штатам; это ничего более, как вопрос времени. Первый удар молота уже нанесен английскому могуществу Сожженными лесами, или союзниками Красной реки, как они себя называют; англичане разбиты своими врагами, которые теперь ничего не боятся, потому что первый успех ободрил их и вдохнул в них непреоборимое мужество, и они добьются своей единственной, заветной мечты: быть свободными.
— И вы думаете, что эта битва будет серьезная?
— Очень серьезная, мой друг.
— Вы возьмете с собой дона Луиса?
— Конечно, дон Луис никогда не простит мне, если я не возьму его с собой.
— Вы правы, но скажите пожалуйста…
— Что такое?
— В Новом Орлеане я отдал вам на сохранение одно письмо…
— От моего молочного брата?
— Да. Оно теперь при вас?
— Я никогда не оставляю его, мой друг.
— Вы помните наше условие?
— Да, конечно, у нас было условие, чтобы возвратить вам его, когда мы встретимся в пустыне.
— Совершенно справедливо.
— Вы хотите, чтобы я вам отдал его?
— Да.
— Правда, неизвестно, что может случиться.
— О, что вы говорите, мой друг! — быстро воскликнул дон Грегорио.
— Мало ли примеров, мой друг? Я подвергаюсь большой опасности и очень легко могу быть убитым. Для предосторожности передайте мне содержание этого письма.
— О, мой друг! Я вам возвращу его.
— Но не будет ли поздно?
— Нет, нет, мой друг, вы ошибаетесь; я вполне уверен, что ничего дурного не случится. Если я беру у вас это письмо, то с тем, чтобы скоро возвратить вам его.
— Да будет по-вашему.
Он вынул из своего кармана бумажник, достал оттуда запечатанный конверт и передал его дону Грегорио.
— Возьмите, мой друг, — сказал он.
— Благодарю, — ответил дон Грегорио, спрятав письмо с видом удовольствия, что очень заинтересовало Искателя следов.
— Теперь выслушайте меня, — сказал Валентин. — Тотчас же после сражения я пришлю вам Кастора и Павлета с некоторыми инструкциями, которые прошу вас выполнить и точности.
— Обещаю.
— С ними вместе придут к вам пятнадцать охотников.
— Разве вы не возвратитесь сюда?
— Нет, мы соединимся с вами после.
— Но для чего же вы мне пришлете столько людей?
— Вы это узнаете. Могу ли я положиться на вас?
— Как на самого себя.
— Благодарю. Теперь мы с вами расстанемся. Будьте так добры, пришлите ко мне дона Луиса; мне необходимо его видеть.
— Сейчас, мой друг.
И они расстались.
— Отчего он взял у меня письмо? — пробормотал Валентин в задумчивости.
— Я хочу, чтобы он был счастлив, когда возвратится! — говорил между тем дон Грегорио, направляясь к пещере.
Войдя в лагерь, Валентин позвал несколько охотников и приказал им собрать всех остальных своих товарищей, сказав, что хочет с ними говорить.
Охотники тотчас же удалились, чтобы исполнить его приказание.
В эту минуту к нему подошел дон Луис.
— Дон Грегорио передал мне, что вам необходимо со мною видеться, отец мой, — сказал он,
— Ничего нет важного, мой дорогой Луис, — отвечал Валентин с улыбкой, — я только хочу сказать вам, что мы должны расстаться на несколько дней. Вот почему я просил дона Грегорио позвать вас ко мне. Я не хотел говорить вам об этом в пещере, так как там могла меня услышать ваша сестра; ее опечалило бы это известие, а я именно этого и хотел избегнуть.