Оборотная сторона Луны

В моих наушниках стоял смех сразу нескольких людей. И я подумала, что это самый счастливый мой день на Луне.

Но это было еще не все. В конце программы было посещение смотровой площадки. Там открывался шикарный вид. Такого не увидишь ни в одном месте Земного шара. Это было поистине чудесно.

Казалось, время застыло. Веками и тысячелетиями на Луне происходили какие-то процессы, чтобы в эту секунду я на все это посмотрела. Передо мной как на ладони лежал не просто лунный пейзаж. Можно было ощутить величие человека, который смог покорить другие планеты, построить поселение в безвоздушной среде. И главное – соорудить не только материальное, но и что-то для духовной потребности. Смотровая площадка была именно этим – она отвечала духовным потребностям. Оранжерея тоже была красивой, но кроме того она была еще элементарным огородом, с которого собирали урожай. На третьем этаже строили бассейн, и он должен был получиться очень красивым. Но он строился не для эстетического удовольствия, а чтобы люди могли там плавать и поддерживать свои тела в хорошей физической форме.

А площадка была только для этого: наслаждаться красотой. В ней не было никаких других функций. И на Луне это было большой редкостью. Это была единственная вещь на Луне, которая не несла в себе никакой материальной пользы.

Я хотела поделиться своими мыслями с Дэном, но вспомнила, что это будет слушать вся наша группа. Я ограничилась лишь словами:

– Очень красиво.

А потом спросила у гида:

– Как же наши догадались построить площадку? Ведь идет освоение планеты, здесь очень ограниченные и жесткие условия. Тут строятся объекты первой необходимости, и вдруг – смотровая площадка.

Я видела, как Тесс улыбнулась мне:

– У человека в природе есть такая функция – получать удовольствие. И это тоже первая необходимость. Эта площадка построена относительно недавно, пять лет назад теми же каторжниками, что добывают сейчас золото. Этот проект…

Я перебила ее:

– Теми же каторжниками? У них разве не такой же срок, как у нас – один год по контракту?

– У всех разные сроки, – ответила Тесс. – И я не слишком вдавалась в подробности. Но, кажется, многие проводят здесь по несколько лет своей жизни. Так вот, этот проект…

Она рассказывала что-то об этом проекте, но я не слушала. Раньше я не задавалась вопросом, сколько здесь находятся каторжники. Я приехала сюда на один год. И я могла бы продлить контракт еще на год, если в конце срока работодатель предложит мне это. Но это было огромный промежуток времени. Выдержать его было очень сложно. А сколько тут сидят каторжники? Тюрьма сама по себе является ограничением в пространстве. А тут еще закрытый лунный корпус. За год можно с ума сойти. А за пять лет? По-моему, в этом есть что-то неправильное.

Я твердо решила узнать у Мэриан, сколько здесь находятся каторжники. Ведь наверняка среди них есть свои старожилы и свои новички. Я считала, что именно Мэриан лучше всех ответит мне на этот вопрос.

Когда мы вернулись в корпус, Дэн спросил, не пожалела ли я, что пошла на эту экскурсию.

– Нет. Спасибо, что вытащил меня туда, – сказала я.

– Ты просто трусиха, Эл, – ласково ответил он мне.

– Говорят, что смелый человек – это не тот, который ничего не боится, а который может перебороть свой страх.

– Ну, с учетом этого, ты очень смелый человек. Взять хотя бы то, что согласилась выйти за меня замуж. На это нужно определенное мужество. Если я даже до свадьбы зову тебя на Луну, то представь, что будет после! Юпитер, Сатурн, другая система? И ты полетишь со мной туда?

И хоть на эти далекие планеты люди пока еще не летали, я поддержала его шутку:

– Я буду очень сильно бояться, но я все равно полечу, потому что люблю тебя и хочу быть с тобой.

1 Реголит – смесь тонкой пыли и скалистых обломков, образованных при столкновении метеороидов с лунной поверхностью. Его толщина от долей метра до десятков метров.

Глава 11

У Джилиан тоже был любимчик из каторжного отделения. Она называла его Мой. Она так и говорила про него:

– Посмотрите, что вытворяет Мой. Он опять дерется. Если бы я могла, я сказала бы, что нельзя связываться с плохими мальчиками и нашлепала бы его по заднице.

Но это было не в ее компетенции. Единственное, что она могла – это обдавать его порцией слезоточивого газа.

Из-за этого каторжника у Мэриан и Джилиан часто возникали споры.

– Смотри, что опять делает Мой, – говорила Мэриан, указывая на экран.

– Он не твой, а мой! – начинала спорить Джилиан.

– Я и говорю: «Мой», а ты не веришь!

Это была их любимая шутка.

Однажды я спросила Джилиан, как давно она знает Моего.

– Во-первых, не твоего, а Моего, – поправила она меня. – А во-вторых, он был здесь еще до моего появления. А я отрабатываю уже второй контракт.

– Джилиан, сколько тут вообще работают каторжники?

– Каждый по-разному.

– А сколько больше всего?

Я с волнением ожидала ответа. Я боялась, что Джилиан загнет слишком большую цифру.

Ее ответ просто поразил меня:

– Тут есть совершенно разные люди. Это вам не просто поселение, где самые смирные каторжники могут работать на тех же правах, что и свободные граждане. Здесь есть многие очень серьезные преступники. И самый большой срок, который они здесь сидят, – это навечно. Да, да, тут есть какой-то процент из тех, кто осужден пожизненно.

– Но ведь это ужасно!

– Ужасно вообще быть за решеткой. Хоть где: на Земле или на Луне. А у них был выбор: гнить в тюрьмах на Земле или сделать что-то полезное здесь. Они выбрали второе. И я рада за них. Хоть будут знать, что их жизни не прошли даром.

– А ты не знаешь, сколько людей на пожизнненом заключении здесь находятся?

– Понятия не имею. И не советую узнавать. Я вижу, у тебя вообще нездоровый интерес к каторжникам. Тебе надо было приехать сюда не как наблюдателю за системами жизнеобеспечения, а как мне или Мэриан – наблюдать за каторжниками.

– Нет уж, спасибо. Хватит с меня того, что я вижу это рядом с собой.

Разговор оставил после себя осадок. Мне казалось, что Америка злоупотребляет каторжными работами. Я понимаю, есть категория людей, которую нужно изолировать от остального общества. Но привозить их на другую планету, чтобы они пожизненно отбывали тут свой срок – это казалось мне кощунственным. Когда-нибудь они захотят увидеть голубое небо, землю, траву, воду, а все это будет недоступным. Когда человека казнят, ему выполняют последнее желание. А тут они начисто лишены этого права. Нет, это казалось мне несправедливым.

И в который раз я решила поговорить об этом с Дэном.

– Дорогая, я начинаю ревновать, когда ты так часто говоришь о каторжниках, – сказал он. – Ты обо мне думаешь меньше, чем о них.

– Их четыре тысячи человек в восьми отделениях. А ты один, – попробовала я отшутиться.

– Но я ведь тебе дороже, чем любой из этих четырех тысяч.

– Конечно.

– Тогда перестань о них думать. Если бы ты была конгрессменом или депутатом, ты смогла бы выступить в защиту их прав. Но ты всего лишь наблюдатель.

Он был чертовски прав. Я почувствовала свою никчемность. Я всего лишь наблюдатель. Но почему же тогда конгрессмены и депутаты не видят того, что вижу я?

Через несколько дней я случайно столкнулась в коридоре с Арнольдом Расселом, комендантом корпуса. Я бы не заговорила с ним первая. Но женщины тут были напересчет, и он меня запомнил. К тому же, мы часто общались с ним по местному интернету. Ведь я была связующим звеном между Луной и Землей.

– Как вам в нашем корпусе, мисс Гордон? – спросил он.

– Сказать вам честно или по-доброму? – ответила я вопросом на вопрос.

Арнольд чуть усмехнулся:

– Да, условия здесь тяжелые. Я вас понимаю.

– Меня это не волнует. Мне не нравится то, что наряду с мирными жителями в корпусе есть каторжное отделение. И, как я узнала, некоторые из них здесь пожизненно. Они даже перед смертью не смогут увидеть солнце. Я считаю это несправедливым.

– Никто не загонял их сюда насильно, – ответил Арнольд Рассел. – Они сами изъявили желание поработать на Луне. Без каторжного отделения нам бы пришлось туго. Наш корпус поставляет стране золото. А большую его часть добывают именно каторжники. Без них мы бы не сделали и десятой части этого объема работы.

– Однако мы получаем большие деньги, если подписываем контракт на Луну. А они? Особенно те, которые находятся здесь пожизненно? Они не получат ни гроша. Разве что бесплатное питание и проживание в закрытом корпусе.

– Зато они осознают, какую роль в развитии страны они играют.

– Да. «Оставьте след в истории, наступив за край дорожки», – процитировала я слова Тесс. – Эти преступники не осознают, какую роль играют. Нет у них и гордости за страну. Они американский закон не уважают, раз стали преступниками. А вы думаете, что они будут гордиться, что Америка добывает на Луне много золота?

Арнольд Рассел мило улыбнулся:

– Мисс Гордон, не будем с вами спорить. Людей устраивает то, что происходит в этом корпусе. Если вы боитесь соседства каторжного отделения, то могу вас успокоить: оно находится за плотно запечатанными герметичными дверями. Конвой хорошо охраняет каторжников. У нас все под контролем. Так что никаких эксцессов не произойдет.

– Я не этого опасаюсь, – махнула я рукой. – Я говорю о том, что в принципе не должно быть каторги на другой планете, особенно пожизненной.

– Но, согласитесь, это ведь лучше смертной казни?

Ответить на это мне было нечего. Да, я считала, что пожизненная каторга намного гуманнее смертной казни. Арнольд Рассел одержал верх в этом споре.

В этом споре я вообще всегда проигрывала: Мэриан, Дэну, теперь вот Расселу.

«Я не продлю контракт еще на год, – решила я. – Даже если Дэн будет настаивать. Сыта по горло здешними порядками!»

Глава 12

Понемногу я привыкала к здешней атмосфере. Я сама не понимала: то ли я сдаюсь и смиряюсь с этой ситуацией, что говорит о моем падении. То ли я наоборот становлюсь умнее и возвышаюсь над ней. Но факт остается фактом: я больше не чувствовала приступов тошноты, когда случайно заглядывала в комьютер Мэриан и Джилиан. Я не чувствовала острой злости, когда видела улыбающееся лицо Арнольда Рассела. Даже когда он говорил о том, что заботится обо всех людях в этом корпусе. Мне не хотелось бежать отсюда. Мне не хотелось выть, как волку на луну.

Я привыкла к повышенному вниманию со стороны мужчин. Разговоры за моей спиной не стихали. Я относилась к ним как к должному.

Особо за мной пытался ухаживать Киф Каннингем. Практически каждый день он пытался пригласить меня на свидание. Я пыталась отшучиваться, избегать его, напрямую говорила, чтобы он от меня отстал. Но все это не помогало. Его не останавливало даже то, что у меня есть другой парень. Я просто не знала, что делать с этим Кифом.

А потом у него появилась дурацкая привычка: он встречал меня у дверей наблюдательного пункта и пытался пригласить к себе в обсерваторию.

– Ты, наверное, думаешь, что я пристаю к каждой девушке, – говорил мне Киф. – Но это не так. Ты понравилась мне сразу же. Можно сказать, это любовь с первого взгляда.

– Как мне не повезло, – отвечала я.

Однажды я спросила у Синти, что она думает о Кифе Каннингеме. И та ответила:

– Положительный молодой человек. Серьезный, вежливый, не пристает к девушкам, как большинство здесь.

Мне было удивительно это слышать. И после этого я решила тоже стать серьезной, вежливой и популярно объяснить, чтобы он держался от меня подальше.

– Киф, я очень польщена твоим вниманием, – сказала я ему однажды. – Но должна сообщить тебе, что у меня есть парень. Я дорожу им, я хочу выйти за него замуж. И я не стану изменять ему с другим. Пойми меня правильно, Каннингем. Я отказываю не потому, что ты мне нравишься или не нравишься. Просто меня не интересуют другие мужчины.

– Я не прошу тебя изменять своему парню. Я тоже против измен. Но согласись хотя бы пообедать со мной. Мы бы просто поговорили.

– О чем?

– Обо всем. О чем могут разговаривать люди за обедом?

Я не знала, что ему ответить. Что еще сделать, чтобы он отвязался. И вдруг мне показалось, что я придумала гениальный план.

– Хорошо, Киф, – сказала я. – Давай поужинаем с тобой. Мы с моим парнем подойдем в ресторан к семи часам вечера. И прошу без опозданий.

Я думала, хоть это его остановит. Но не тут-то было. Киф заулыбался так, словно добился своего:

– Я буду очень рад тебя видеть, Эл.

– А моего парня?

– Меньше, чем тебя, – признался он. – Но я хотел бы лично посмотреть на парня, которого ты предпочла мне.

Его напористости не было предела. Я позвонила Дэну и сказала:

– Дорогой, нас с тобой пригласили на свидание.

– Кто?

– Местный астроном Киф.

– Я его знаю?

– Познакомишься за ужином.

Я недоумевала: зачем Киф пошел на это? Наверное, ему просто некуда было отступать. Он сказал все это, лишь бы отвязаться. А на свидание не придет.

Но я ошибалась. Вечером я увидела Кифа стоящим возле ресторана на шестом этаже. Он поджидал нас. Увидев меня, он широко заулыбался и пошел навстречу. Я постаралсь убрать с лица все чувства, потому что они могли бы оскорбить Кифа.

– Я уже заказал нам столик, – сказал Киф, подходя ближе и протягивая Дэну руку.

Мужчины познакомились. Мы зашли в ресторан и сели за столик. Я видела, что Киф искренне пытается понравиться. Он рассказывал о своей работе, о Луне, о телескопах. Я бы поняла его, если б он хотел произвести впечатление на девушку. Но рядом был мой парень. На кого была рассчитана эта речь?

– Хотите посмотреть как-нибудь в мой телескоп? – предложил вдруг Киф.

Этот вопрос явно адресовался девушке, чтобы привлечь ее внимание. Но мне было неинтересно. На мое удивление, Дэн согласился:

– Я очень бы хотел глянуть. Говорят, что эта обсерватория – самая лучшая из нынесуществующих. Это правда?

Киф как будто бы ждал этого вопроса. Он с удовольствием принялся рассказывать:

– Да, моя обсерватория самая лучшая. На Земле тоже может быть хорошая аппаратура, но земная атмосфера сильно мешает. А на Луне атмосфера так разрежена, что не мешает смотреть. Обсерваторию могли бы построить на той стороне Луны. Но там есть существенный минус: мешает Земля. Она отсвечивает солнечные лучи. А радиопомехи, идущие с Земли? Знаете, как они влияют на точность наблюдений? На оборотной стороне Луны самые оптимальные условия. Здесь нет атмосферы, нет лишнего света и нет радиопомех. Это самое лучшее место для установки лучшей аппаратуры. И я горжусь, что здесь работаю. И горжусь, что именно на американской базе есть самая лучшая аппаратура.

– Я вижу, вы любите свою работу, – заметил Дэн.

Киф улыбнулся и признался:

– Очень.

Я впервые почувствовала, что мне нравится этот Киф Каннингем. Когда человек искренне любит свою работу, это всегда вызывает уважение. Теперь я видела в Кифе не только навязчивость и желание понравиться, но и вполне нормальное и достойное уважения чувство: интерес к своей работе.

– А как тебе атмосфера в этом корпусе? – задала я интересующий меня вопрос.

– Я уже привык. По началу меня очень угнетало отсутствие Земли. Знаю, звучит это странно. Другие жалуются на плохие бытовые условия, что некуда сходить погулять, что мало людей, что в замкнутом пространстве развивается клаустрофобия. Но меня все это не трогает. Мне важнее, что нет Земли. До этого я уже летал на Луну, на лицевую ее сторону. Там было все нормально: я видел Землю. Я знал, что она рядом. Достаточно было посмотреть на небо, чтобы увидеть ее. Она выглядела почти так же, как Луна с Земли, только в три с половиной раза больше, и на ней было видно атмосферу. Я знал, что достаточно сесть в корабль, и через одиннадцать часов я буду дома. А здесь этого не чувствуется. Да, я знаю, что Земля так же рядом, как и на той стороне Луны. Да только я ее не вижу. И от этого как-то пусто на душе.

– У вас просто началась ностальгия, – сказал Дэн.

– Вполне возможно. Я давно уже понял, что человеческая натура немного чудаковата. Можно не объяснить что-то логикой, но это требует сердце.

Тут Дэн посмотрел на меня и сказал:

– Слушай, я бы очень хотел взглянуть на этот телескоп. Давай примем приграшение Кифа.

– Ладно, – легко согласилась я.

Если рядом был Дэн, я была не против пойти и посмотреть на лучший телескоп из всех когда-либо созданных.

Так я нашла еще одно место, которое мне очень понравилось. Я смотрела в телескоп на планеты и звезды. Я видела даже небольшую комету на орбите Юпитера. Я даже не могла предположить, насколько это может быть захватывающе. Все, что я видела в телескоп, казалось мне волшебным. Мне хотелось изучать это, смотреть на это больше, узнать его тайны. Почему же я раньше не приходила в обсерваторию? Ах да, Киф приглашал меня одну, а сейчас я настояла на том, чтобы рядом был Дэн.

Я смотрела на мужчин, и мне казалось, они весьма неплохо поладили друг с другом.

– Вы знаете о том, что оборот Луны вокруг себя и ее оборот вокруг Земли совпадают по времени? – рассказывал нам Киф, когда мы с Дэном по очереди смотрели в телескоп. – Именно поэтому и получается, что Луна всегда повернута к Земле только одной стороной.

– А почему так произошло? – спросила я.

– Гипотезы есть разные. Многие утверждают, что так сделал Бог. Есть предположение, что притяжение Земли так повлияло на Луну, что у нее синхронизировались эти два оборота. Но если быть более точным, то можно сказать, что они совпадают не идеально. Вокруг Земли Луна обращается с переменой скоростью: вблизи перигея движется быстрее, а вблизи апогея – медленнее. А вокруг собственной оси вращение происходит равномерно. Это позволяет увидеть с Земли западный и восточный края оборотной стороны Луны. Это явление называется оптической либрацией по долготе.

– Интересно, – сказал Дэн. – А я не знал, что мы можем наблюдать с Земли восточный и западный края.

– Кроме того, мы можем увидеть южный и северный края оборотной стороны.

– А это почему? – спросила я.

– Из-за оптической либрации по широте. Видите ли, у Луны есть ось, вокруг которой она вращается. И она немного наклонена. Благодаря этому мы и можем увидеть южный и северный края Луны.

– Наверное, совсем чуть-чуть? – спросила я.

Я помнила, как выглядит Луна с Земли. На ней можно разглядеть темные пятна. И я всегда видела их в одних и тех же местах. Я бы не сказала, что они сильно сдвигались в стороны.

Ответ Кифа удивил меня.

– Вместе эти явления позволяют увидеть нам 59 процентов поверхности оборотной стороны Луны.

– Но это же больше половины!

– Так и есть. Просто мы на Земле не слишком отличаемся наблюдательностью. Если бы у нас хватило ума больше смотреть, люди замечали бы это. Кстати, первым открыл это явление небезызвестный вам Галилео Галлилей. Семнадцатый век. Допотопная технология. Высочайшая наблюдательность, жажда знаний. И вообще – величайший ум в истории человечества. Нынешняя астрономия многим ему обязана.

– «И все-таки она вертится», – вспомнила я.

– Именно так.

Сейчас я видела в Кифе не просто человека, любящего свою работу. Я видела перед собой ученого, в лучшем смысле этого слова. Который опирается на труды других и продолжает их дело. Который требует от себя и от других именно этого: высочайшей наблюдательности и жажды знаний.

А я считала этого человека последним придурком? Конечно, я не должна была бросаться ему на шею, но нужно было вести себя с ним немного повежливей.

– Огромное вам спасибо за лекцию, что вы нам тут прочитали, – сказала я, когда мы уходили.

– И за телескоп, который вы нам показали, – добавил Дэн. – Было очень интересно.

– Моя обсерватория для вас всегда открыта, – сказал он.

И я обрадовалась:

– Значит, к вам можно придти еще?

Теперь я понимала, что без этой обсерватории мне будет очень сложно. И время от времени я заходила туда, чтобы посмотреть в телескоп на бескрайний мир, о котором мы знали так мало.

Глава 13

Другим моим любимым занятием стало смотреть на взлеты и приземления космических кораблей. Я радовалась, что на наблюдательном пункте есть окно, охватывающее всю стену и часть потолка. Космодром «Лунное золото» я видела полностью. Мне доставляло огромное удовольствие видеть, что люди могут отсюда улетать. Я от души радовалась за них. Приземление кораблей я встречала не так восторженно. Я чувствовала жалость к тем, кто прилетел сюда и пока еще не знает о наших порядках.

Расписание кораблей я выучила полностью. Они прибывали и улетали отсюда каждые три дня. Мне было странно, что Мэриан почти не обращает на это внимание.

Она лишь однажды ждала космического корабля, практически не отлипая от окна.

– Ты знаешь, кто там должен прилететь?

– Нет.

– Известный музыкант Рикардо Гомес. О, я его обожаю!

Рикардо знали все. Он был очень известен.

– Зачем он сюда летит? Давать концерт?

Я подумала, что это очень хорошее развлечение для нашего корпуса. Мы все тут так заработались, что пора бы уже устроить какой-то отдых. Я бы с удовольствием сходила на концерт. И тем более, Рикардо Гомеса.

– Нет, – сказала Мэриан. – Он едет на съемки нового клипа. Я так рада быть с ним в одном здании!

Вместе с Мэриан я наблюдала за приземлением корабля.

– Ах, он уже здесь, так близко от меня, мой любимый Рикардо Гомес! – таяла Мэриан.

– Не боишься, что я расскажу все твоему мужу?

– Он тоже любит Рикардо Гомеса. Правда, не до такой степени, как я.

Мэриан хотела увидеть его в автобусе. Но сделать это издали было почти невозможно.

– Ах, если бы у меня был бинокль! – вздыхала Мэриан.

– Или даже телескоп Кифа, – усмехнулась я. – Говорят, он самый лучший из существующих.

На следующий день Мэриан пришла на наблюдательный пункт в прекрасном расположении духа.

– Я самая счастливая девушка на свете! – сказала она.

– Почему?

– У меня есть автограф моего любимого Рикардо Гомеса! – закричала она и запрыгала на месте. А потом добавила шепотом: – Только ты не говори об этом моему мужу.

Она могла бы не предупреждать об этом. С мужем Мэриан я никогда не общалась.

Зато с Крисом мы подружились. По вечерам он повадился ходить в нашу с Дэном комнату. Он с деловым видом заявлял, что пришел в гости, и ждал, когда мы его чем-нибудь угостим. Без этого он не уходил.

Я видела, что этот ребенок очень похож на взрослого.

– Я принес вам яблоко, – говорил он, доставая его из кармана. – Я же знаю, что без гостинцев к друзьям не ходят.

Я разрезала яблоко на три части, а сама доставала конфет. Я тоже знала, что если гости приходят к друзьям с гостинцами, то и хозяева должны угостить их чем-нибудь вкусным.

Иногда я думала: почему Крис так похож на взрослого? Может, он просто давно не общался с себе подобными? С кого ему брать пример? Детей вокруг нет, приходится брать со взрослых.

– Тебе не скучно здесь одному? – спросила я его однажды.

– А я не один, – ответил он. – У меня очень много друзей. Ты, Дэн, Келли, Харви…

Он долго перечислял своих друзей, загибая пальцы. Я видела, что он гордится тем, что общается со взрослыми людьми. А я все думала: он хоть чем-нибудь детским тут занимается?

– Ты во что-нибудь тут играешь? – спросила я.

– Да. Моя любимая игра – прятки. Я этот корпус очень хорошо знаю. И могу спрятаться так, что меня никто не найдет. Спорим, ты бы не смогла меня найти.

Я засмеялась:

– Не буду с тобой спорить. Проигрывать неохота.

Когда он ушел, Дэн сказал мне:

– Знаешь, почему он хорошо знает устройство корпуса? Взрослые пускают его туда, куда не следует. Мы, например, пускаем его в химический отсек. Повара пускают на кухню. В оранжерею он вообще ходит за здрасьте. Хорошо, что Мэриан не пускает его на наблюдательный пункт. А то насмотрелся бы картинок с каторжниками и начал бы сходить с ума, как делаешь ты. Я всегда говорил: до шестнадцати нельзя смотреть на плохое.

– Мне больше шестнадцати, – напомнила я.

– Только твоему телу. Твоя душа так молода, что почти не отличается от ребенка.

– А ты так любишь меня дразнить, что сам похож на пацана, – ответила я. – Из всех нас Крис тут самый серьезный.

Глава 14

Однажды, когда мы работали с Мэриан вдвоем, она громко сказала:

– Кто бы мог подумать? Четырежды убийца, а его тут мочат, как мальчишку.

Я посмотрела на нее.

– Откуда ты знаешь?

– Его знают все. Показывали по новостям. «Маньяк-убийца бродит по городу» – кажется, так назывался репортаж. И вот пожалуйста – теперь я сижу тут и наблюдаю, как его самого мочат.

Я подошла ближе к экрану. Я видела, как в углу туалета один каторжник держал другого, а третий бил его.

– Почему ты не вмешаешься? – спросила я.

– Надо, конечно.

Мэриан нажала кнопку. Слезоточивый газ клубами стал спускаться с потолка. Первый каторжник отпустил второго, и тот сполз на пол, но другой продолжал его долбить. Он как будто бы не обращал внимания на то, что с потолка на него идет слезоточивый газ. Казалось, он должен это понять и отстать от своего противника. Но он этого не делал.

– Мэриан, сделай что-нибудь! – взмолилась я.

– Ничего страшного. Иногда преступники ведут себя, как тормоза. До нормальных людей быстро доходит, что это слезоточивый газ. До других это доходит туго.

Действительно, тот каторжник все-таки схватился за свои глаза и выбежал из помещения. «Маньяк-убийца» на четвереньках пополз оттуда тоже. Было видно, что он кашляет. Он не ориентировался, куда ползти, и врезался головой в унитаз. Потом пополз дальше и, наконец, скрылся с экрана.

Только тут я вздохнула свободно. И тут же осознала, что все это время, пока наблюдала за ним, не дышала. Я как будто была с ним заодно. Ему нельзя было продохнуть в этом слезоточивом смраде, и я вроде как не имела права. Но теперь все позади.

Но откуда же у меня такое болезненное переживание к неизвестным мне каторжникам? И что мне дальше с этим делать? Правильно говорит Дэн: не думать об этом, и все. Но как можно об этом не думать?

– Почему ты сразу не выпустила газ на этого маньяка-убийцу? – спросила я Мэриан, делая свой голос спокойным.

– Я подумала, что ему будет немного полезно. Он убил четыре человека! В основном, детей. Может, до него дойдет, что нельзя решать вопросы насилием?

Золотые слова: насилием действительно не решишь вопросы. Но что делает Мэриан? Как это назвать по-другому, если не насилие?

– Думаешь, ему это поможет что-то осознать? – спросила я.

– Пусть попробует. Я дала ему такой шанс, – в голосе Мэриан было злорадство.

– Он осознает, как к нему несправедливы и как ему было больно. Вот и все, что он осознает, – сказала я.

– Не надо было убивать детей, – жестко ответила она.

И я вперед догадалась, чем получила подтверждение:

– Ты его знаешь лично?

Лицо Мэриан немного дернулось. Она ответила:

– Нет. Но я немного знала ребенка, которого он убил. Тот учился с Крисом в одной школе. Он был старше его на три года. А теперь я должна защищать этого мерзавца от насилия? Пусть попробует его на собственной шкуре. И если его убьют, я буду только рада!

В этот момент у меня просто заболело сердце. Я могла понять Мэриан, которая сейчас мстит убийце за невинного ребенка. Но, с другой стороны, у каждого из этих людей свои грехи. Попалась бы им в наблюдатели не Мэриан, а кто-нибудь еще, она бы мстила кому-то другому. Наблюдатель – это профессия. И эта профессия требует непредвзятости. Иногда это сложно. Гораздо сложнее, чем судьям судить человека или арбитрам – матч между командами. Сюда нельзя примешивать свое личное.

Я хотела сказать все это Мэриан, но подумала, что она вряд ли меня поймет. Сейчас она была рада, что хоть немного ущемила того человека. Но можно ли это назвать хотя бы местью? Тот человек убил четырех. В ответ его перестали избивать минутой позже, чем могли бы. Все это была какая-то вошкотня, которая в принципе не может быть на этом рабочем месте.

– А может, кто-то из них убил пятерых или шестерых? – спросила я. – Разве этим можно мерить вину человека?

– У этих подонков нет чувства вины. У них оно напрочь отсутствует.

– А у тебя, Мэриан?

Может, я зря задала этот вопрос. Мэриан вспыхнула:

– Отстань от меня!

Она просто не могла ничего ответить. Ей казалось, что это разные вещи: насилие, которое сделал этот человек, и насилие, которое позволяет с ним делать она. Да, это были разные вещи. Да только корень один и тот же.

– Последи за ними, – сказала Мэриан. – Я схожу в туалет.

Иногда мне приходилось это делать. Я очень не любила, когда Мэриан или ее напарница отлучались. На мне лежала ответственность за все отделение каторжников. И если бы кто-то там подрался, я вынуждена была бы обливать их слезоточивым газом. Пока еще ни разу этого не случалось. И я молила бога, чтобы этого никогда не было и дальше.

Я смотрела на них, несколько экранов хорошо отражали жизнь, которой они тут живут. Все уголки каторжного отделения: спальни, туалет, столовая, библиотека – все, как полагается. Каторжники бесцельно ходят из угла в угол, играют в карты, смеются друг с другом, ругаются. Все это напоминает муравейник: много движения без цели. У каждого из этих людей нет определенной цели, к которой бы они стремились. Может, всего лишь провести время? А потом все повторяется сначала: один день сменяется другими таким же. Единственная цель: дождаться отдыха, потом – дождаться ужина, потом – дождаться сна, потом – дождаться нового дня. А смысл всего этого?

Редкие единицы ходили в библиотеку и читали там книги. Были и такие, кто делал физические упражнения. И скорей всего, они делали это не от особого интереса, а чтобы просто занять свое время. Как ужасна должна быть такая жизнь.

Вернулась Мэриан.

– Ничего интересного? – спросила она.