Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Философия кошки

ModernLib.Net / Домашние животные / Елизаров Евгений Дмитриевич / Философия кошки - Чтение (стр. 8)
Автор: Елизаров Евгений Дмитриевич
Жанр: Домашние животные

 

 


Обнаружилось, что обезьяна способна и к некоторым обобщениям. Усвоив жест «собака» на примере жившей рядом с лабораторией дворняжки, Уошо со временем стала обозначать им всех собак вообще, от сенбернара до чихуахуа, как живых, так и на картинках; даже услышав где-то вдалеке собачий лай, она делала тот же жест. Сходным образом, усвоив знак «ребенок», она стала применять его и к щенкам, и к котятам, и к куклам, и к любым детенышам в жизни и на картинках.

Обезьяны, как правило, охотно включались в процесс обучения. Первые знаки они осваивали в ходе усиленной и направленной тренировки с пищевым подкреплением, но постепенно им становилось достаточно одного одобрения экспериментатора. Они нередко изобретали и свои собственные жесты для обозначения важных для них предметов. Так, горилла Коко, любившая молодые побеги банана, называла их комбинируя два жеста – «дерево» и «салат», а Уошо, приглашая к любимой игре в прятки, характерным движением несколько раз закрывала ладонями глаза и быстро их отнимала.

Гибкость владения усвоенным словарным составом проявлялась и в том, что для обозначения одного и того же предмета, название которого им не было известно, обезьяны использовали разные знаки, описывающие разные их свойства. Так, шимпанзе Люси при виде чашки делала жесты «пить», «красный», «стекло», которые четко описывали именно эту чашку. Не зная нужных «слов», она называла банан «зеленый огурец сладкий», а редиску – «боль, плакать, еда».

Обнаружились и способности к употреблению усвоенных знаков в переносном и даже в бранном смысле. Оказалось, что у многих из обезьян, живших в разных лабораториях и, разумеется же, никогда не общавшихся друг с другом, слово «грязный» – любимое ругательство. Одни называли «грязным» ненавистный поводок, который им обязательно надевают во время прогулки, собак и мартышек, которых они не любят, наконец тех сотрудников, которые им чем-то не угодили. Так, однажды Уошо посадили в клетку на время уборки во дворе, по которому она обычно свободно передвигалась. Обезьяна бурно выражала свое неудовольствие, а когда к ней пригляделись повнимательнее, оказалось, что она к тому же еще и жестикулирует: «Грязный Джек, дай пить!». Горилла Коко выражалась еще более радикально. Когда ей не нравилось, как с ней обращаются, она жестикулировала: «Ты грязный плохой туалет».

Как выяснилось, обезьянам присуще и своеобразное чувство юмора. Так, однажды Люси, сидевшая на плечах у своего воспитателя Роджера Футса, нечаянно пустила лужицу ему за шиворот и просигналила: «Смешно».

Наиболее веские доказательства того, что владение шимпанзе усвоенным «языком» действительно основано на способности оперировать усвоенными символами в отсутствии обозначаемых ими предметов, о возможности понимать смысл не только слов, но и целых фраз, получены в работах С.Севидж-Рамбо. Она воспитывала с самого раннего возраста (6—10 месяцев) нескольких детенышей карликовых шимпанзе (бонобо), которые постоянно находились в лаборатории, наблюдали за всем происходящим и слышали ведущиеся при них разговоры. Когда одному из воспитанников, Кэнзи, исполнилось 2 года, экспериментаторы обнаружили, что он самостоятельно научился обращаться с клавиатурой. Это произошло в процессе его контактов с приемной матерью, Мататой, которую обучали языку, но безуспешно. В этом же возрасте выяснилось, что Кэнзи понимал и многие слова, а к 5 годам – даже целые фразы, которым его специально никто не учил и которые он слышал впервые. После этого его, а затем и других бонобо, воспитанных сходным образом, стали «экзаменовать» – день за днем они выполняли серии заданий по впервые услышанным ими инструкциям самого разного рода. Часть из них касалась самых обычных повседневных действий: «положи булку в микроволновку»; «достань сок из холодильника»; «дай черепахе картошки»; «выйди на улицу и найди там морковку». Другие фразы предполагали совершение мало предсказуемых действий с обычными предметами: «выдави зубную пасту на гамбургер»; «найди (игрушечную) собачку и сделай ей укол»; «нашлепай гориллу открывалкой для банок»; «пусть (игрушечная) змея укусит Линду (сотрудницу)» и так далее.

Особенности поведения Кэнзи и других бонобо полностью совпадали с поведением детей в возрасте 2,5 лет. Однако, если позже речь детей продолжала стремительно развиваться и усложняться, то обезьяны, хотя и совершенствовались, но только в пределах уже достигнутого уровня.

Эти удивительные результаты были получены в нескольких независимо работающих лабораториях, что свидетельствует об их особой достоверности. Кроме того, способность обезьян (а также ряда других животных) оперировать символами доказана и различными более традиционными лабораторными экспериментами. Наконец, московские ученые еще в 1960-е годы показали, что в мозге обезьян есть области коры больших полушарий, которые представляют собой прообраз речевых зон мозга человека.

Все это – факты. Свидетельствующие об очень высоком уровне эмоционального и интеллектуального развития животных, они установлены с предельной строгостью, которая предъявляется к современному научному эксперименту. Но если на подобное способна какая-то обезьяна, то почему я должен отказывать в талантах весьма смышленому и находчивому члену моей собственной семьи?


Знаки, которые подают нам наши питомцы, бывают разные.

Например, приветствие. Известно всем, что этот сигнал и у собаки, и у кошки подается хвостом; собака размахивает им, как флагом, у кошки он поднимается вертикально. Можно пронаблюдать за ее поведением, когда она по каким-то своим, не во всем открытым для нас, делам проходит мимо: за несколько шагов хвост, подрагивая, начинает подниматься вверх, в самой близости он занимает вертикальную позицию, а через какое-то время снова начинает опускаться. Если хвост кошки претерпевает именно такие эволюции, можно быть уверенным, она испытывает к своему хозяину то, что мы называем теплыми чувствами. Напротив, если она стремится прошмыгнуть мимо него с опущенным, а еще хуже – поджатым, хвостом, значит, в их отношениях что-то не так (впрочем, все то же может вызываться простым осознанием кошкой какой-то вины перед ним). Но есть и нюансы. У быстроходного парусника только средняя (грот) мачта стоит вертикально, передняя (фок) всегда наклонена вперед, задняя (бизань) – несколько отклонена от вертикали назад. Если ее хвост не пересекает угла, свойственного бизани, то приветствие – не более чем доброжелательность, в позиции грота – это уже самая теплая симпатия, но если он переходит линию фока, и к тому же вибрирует как натянутая струна, можно утверждать: кошка всем своим существом демонстрирует нам самую искреннюю любовь.

Строго говоря, значение этого сигнала несколько шире простого приветствия, по существу – это показатель ее настроения, ибо все эволюции хвоста непроизвольны и могут происходить даже вдали от хозяев. Проходя же мимо них, домашняя кошка просто вступает в некую зону, незримое тепло которой приятно волнует ее, что, собственно, и заставляет этот весьма чувствительный орган ее тела возноситься ввысь. Угол же отклонения от вертикали и знаменует собой степень сиюминутно испытываемой ею «приятности» (кстати, позицию бушприта хвосту мешает занять только анатомическое его строение). Заметим еще, что домашняя кошка – это единственная представительница кошачьих, которая в состоянии держать свой хвост вертикально при ходьбе, все остальные способны держать его только в горизонтальной позиции, а то и вообще между ног.

Или – благодарность.

То, какой угол наклона принимает кошачий хвост, во многом зависит от еды. Есть много признаков, по которым можно судить, понравилось ли ей то, чем ее угостили или нет, но лишь один из них сопряжен с прямой благодарностью нам, – это то, как она облизывается. Нет-нет, не то, как она ухаживает за своей шерсткой, или умывается лапкой, – как она облизывает свою мордочку.

Вообще говоря, облизывание после еды – это всего лишь туалет; хищница в прошлом, кошка повинуясь древнему инстинкту, удаляет все, что может выдать ее присутствие, – даже запахи только что проглоченной пищи, именно поэтому она со всей тщательностью и сметает ее остатки. Все это проделывается ею рефлекторно, как правило, поблизости от того места, где она собирается прилечь отдохнуть. Но ведь можно облизываться чисто механически, подчиняясь формальным алгоритмам какой-то бездушной гигиенической процедуры, а можно внести в этот увлекательный процесс что-то от подлинного вдохновения, вложить сюда всю свою душу и проделать все то же с подъемом, даже с пафосом, на самой теплой волне некоего эмоционального всплеска.

Присмотримся внимательно к ней: чем дальше высовывается кошкин язычок, чем больше он распластывается по ее сладко прижмуренной мордочке, чем шире и соблазнительней амплитуда его движения, – тем большее удовольствие доставило ей угощение. Впрочем, для домашней кошки, пусть и унаследовавшей инстинкты своей дикой соплеменницы, но все же обретшей и какие-то новые формы их проявления, все это – еще и своеобразный эквивалент того, что в подобных случаях проделываем мы сами. Так маленькие дети, отдавая дань кулинарным достоинствам только что съеденного, счастливо облизывают опустошенную тарелку; так мы восхищенно закатываем глаза, покачиваем головой и сладостно поцокиваем языком после пропущенной рюмочки.

В точности так же, как и мы, люди, кошка, облизывая свою мордочку, длит и длит гастрономическое послевкусие и ностальгически млеет от только что перенесенного удовольствия. А если, к тому же, привлекая внимание к себе, она садится напротив нас и проделывает все прямо на наших глазах, – то это еще и форма самой горячей признательности нам (не лишенной, впрочем, прозрачного намека на маленькую добавку).

Чем чаще и чем сладостней она облизывается перед нами, тем круче и поднимается ее хвост, когда она проходит мимо.

Но все эти и подобные им сигналы – совсем не то, что имеется в виду, когда мы говорим о знаковом общении родственных душ; совершаемые непроизвольно, они способны свидетельствовать лишь о физиологическом или эмоциональном состоянии животного.

Кстати, то обстоятельство, что они непроизвольны, делает их особо ценными и значимыми – никакое животное не в состоянии их подделать, не может сымитировать свои эмоции; а следовательно, можно быть уверенным в абсолютной искренности всего того, что демонстрируется нам, другими словами, в том, что воздевшая к небу свой хвост кошка уже не бросится на нас.

Приходится, правда, слышать, что в кошке есть нечто коварное и предательское, что она никогда не ставит в известность о своей готовности к нападению и атакует вероломно, исподтишка, – но все это только от незнания; в действительности она никогда не бросается в атаку без предварительного уведомления.

Строго говоря, – это всеобщее правило живой природы: предупреждают все, к какому бы биологическому виду они ни относились. Разумеется, это справедливо только там, где речь не идет об обычной охоте, на которой соблюдение этого закона нелепо до такой степени, что, вероятно, сама жертва сочла бы подобный сигнал как род особого коварства, как форму глумления над нею. Именно потому, что это – всеобщее правило, основные формы предуведомления (например, шипение и рык) вписаны в генную память практически любого биологического вида как упреждающие, останавливающие, иногда даже отбрасывающие назад знаки. Все животные (включая человека) реагируют на них рефлекторно, автоматически, ибо ясно, что буквально через мгновение в ход могут быть пущены острые клыки и когти. (Когда я как-то раз, по глупости, попытался пропылесосить мою кошку, – простой расчет показывал, что собирать ее шерсть проще всего именно таким путем, – ее отбросило от захлебывающегося громким шипением шланга так, как, наверное, не отбросило бы и меня самого от «гремучей в двадцать жал змеи двухметроворостой».)

Дело в том, что атакующие или контратакующие действия всегда чреваты каким-то уроном для себя, а в случае подобного предупреждения есть шанс, что враг просто испугается и отступит сам. Поэтому предваряющий сигнал, как правило, всегда красноречив и контрастен, вот только все виды животных дают его на каком-то своем языке, а понимаем мы его или нет – это уже не их забота.

Впрочем, здесь необходимо заметить еще и вот что. Из всех домашних животных кошке присуща наиболее выразительная мимика; возможно, это тоже результат эволюционного приспособления к психологии тех, заботу о ком она вынуждена брать на себя. Мимические мышцы ее мордочки обладают необычайной подвижностью, способное же подчеркнуть значение всех подаваемых ею сигналов выражение огромных кошачьих глаз вполне отчетливо отражает весьма богатый спектр самых тонких чувств и настроений. Поэтому тот, кто действительно знает свою кошку, никогда не ошибется в оценке ее душевного состояния; однако, подобно женщине, это существо лишено всякого высокомерия и никогда не претендует (во всяком случае открыто) на интеллектуальное превосходство над нами, а значит, обязанность понимания всех подаваемых ею знаков возлагается в первую очередь на нас. И наверное это – справедливо.

Самый верный признак того, что кошка начинает выходить из себя, – движения ее хвоста: чем сильней и резче она размахивает им, тем больше степень ее возбуждения. Но нервное его биение не всегда предупреждение броска, кошка, взвесив шансы, сама может убежать от источника своего раздражения. О готовящейся атаке говорит совсем другое – ее глаза. Они вдруг устремляются в одну точку (это и есть точка нападения) и как-то странно округляются, одновременно предельно увеличиваясь в своих размерах. Бытует мнение, что у атакующей кошки глаза сводятся в щелки, – но это не всегда так, ибо многое здесь зависит от условий освещения, и потом: одно дело – нападать на неспособную оказать отпор жертву, совсем другое – на сильного. Перед тем, как броситься на меня, кошка на время замирает, кстати, сейчас может замереть даже ее хвост, и только нервно раздувающиеся ноздри выдают гнев.

Когда я вижу это, я знаю, что у меня есть всего три или четыре секунды. Этого вполне достаточно, чтобы перестать поддразнивать ее и убраться куда-нибудь подальше (конечно, она может удариться в преследование, но в крайнем случае я могу укрыться на кухне – там мгновенно забывается все: кухня – это территория любви, и здесь ни одна нормальная кошка никогда не укусит своего хозяина).

Кстати, в этом состоянии она уже не принимает никаких примирительных действий – разгневанная кошка атакует даже умиротворяющую руку, которая тянется к ней, чтобы погладить. Ее можно остановить (если, конечно, успеть) только одним – слегка подергать за усы; это парадоксальное действие тут же заставляет ее прислушаться к своим ощущениям. Ощущения оказываются довольно приятными: легкий массаж той области, рядом с которой они произрастают, доставляет ей явное удовольствие; кстати, ласкаться к чему бы то ни было (а ее ласка выражается в том, что она трется головой о предмет своей симпатии) кошка начинает именно этим местом.

Словом, нет никаких оснований утверждать ее вероломство и склонность к предательству.

Вот краткий словарь иных знаков, подаваемых кошкой, который можно встретить в посвященной ей литературе. Здесь я цитирую реферат одной из, может быть, самых талантливых кошковедов страны Валентиновой Даши, на момент составления (1999 г.) – ученицы 8-а класса Кемеровского Городского классического лицея:

бьет хвостом – злится или охотится ("лучше не подходи");

хвост трубой – приветствие, удовольствие ("как я рада!");

застывший внизу хвост – отвращение, разочарование ("какая гадость");

уши прижаты к голове, хвост делает круги – раздражение;

шевелит кончиком хвоста – интерес ("что это тут такое интересненькое?");

у поднятого вертикально хвоста расслаблен кончик – радостное возбуждение ("ура!");

быстро облизывает переднюю лапу – волнуется, в нерешительности ("как же так?");

осмотрелась вокруг и тщательно вылизывается – полное или притворное (во время игры или охоты) спокойствие ("я тут просто умываюсь");

быстро облизывает нос и губы – в замешательстве (мы почесали бы затылок);

протягивает лапку к вашему лицу – просит внимания и ласки ("ну ты меня еще хотя бы немножечко любишь?");

топчет лапами – очень любит (как маму), хочет доставить вам удовольствие ("я так тебя люблю!");

уши вертикально – любопытство;

уши плоско в стороны – прячется, заигрывает ("чур, меня не видно");

прячет голову в какой-нибудь уголок в игре – ("чур, я спряталась");

уши назад, глаза большие – предостережение ("не потерплю!");

уши назад, глаза жмурятся – нетерпение, просьба ("ну скорее же, очень хочется");

жмурится – демонстрирует миролюбие и спокойствие ("все хорошо");

большие глаза и зрачки – всматривается в темноту, боится, злится или играет;

уставилась на вас – вызов (чаще на игру в «догонялки»);

появилось третье веко – кошка больна или хочет спать;

усы опущены вниз – озабочена, печальна или больна;

кошка улепетывает от вас, втянув голову в плечи, на длинных ногах – знает, что нашкодила ("я лучше пойду");

катается по полу – демонстрирует свою привлекательность;

кошка катается по полу, прохаживается на полусогнутых лапах, отводит хвост, зовет – признаки течки;

лежит на спине с задумчивым видом – проветривается, отдыхает (такая забавная поза характерна для сибиряков и других кошек, имеющих больше теплой пуховой шерсти на животе, чем на спине);

сидит, поджав лапы, обернувшись хвостом – наблюдает, расслаблена, ждет;

пританцовывает, отрывая передние лапы от земли и ставит обратно, – приветствие кого-то любимого и долгожданного;

поворачивается задом к лицу хозяина и поднимает хвост – обычный жест приветствия между хорошо знакомыми кошками знак доверия и почтения. Первой обнюхивает доминирующая кошка.

Впрочем, все это в основном непроизвольные сигналы, а бессознательно, механически подаваемые знаки, повторюсь, – это еще не средство полноценного общения с человеком. Ведь подлинный знак – это только то, что подается нам или нами вполне осознанно и направленно. Все это проще усвоить, если понять, что непроизвольность существует там, где требуется известное насилие над самим собой, чтобы не совершить какое-то действие. Так необходимо огромное напряжение воли, чтобы удержать стон, порождаемый внезапной болью. В то же время осознанность – это прямая противоположность непроизвольности; например, притворный стон всегда сознателен.

Вот так и в нашем случае: собственно знак – это только то, что можно пресечь даже под диктатом самых острых обстоятельств или (напротив) то, что можно подать там, где надобность в нем не обусловлена решительно ничем. К тому же знак – это всегда некая инструкция, прямое указание на тот алгоритм действий, который мы должны исполнить; исходная его функция – это всегда обмен опытом, научение чему-то новому. Словом, знак, как сказал бы известный киногерой, – «дело тонкое».

Но и в этом «тонком деле» домашняя кошка способна продемонстрировать многое, чему ее саму научило долгое терпеливое и внимательное наблюдение человека.

В общении со мной моя питомица вообще очень редко издает какие-то звуки; по своему характеру она довольно сдержанна и молчалива, к тому же, как правило, ей удается поставить дело так, что все желаемое получается еще до того, как возникает необходимость в них. Голос раздается только тогда, когда ничего другого не остается; для нее – это начало (и красноречивый знак!) беспокойства, довольно быстро переходящего в тревожную озабоченность той внезапной непонятливостью, которая вдруг овладела ее обычно сметливым и сообразительным хозяином. Но отсюда вовсе не следует, что она не разговаривает со мной и не подает мне вообще никаких сигналов.

Два старых цеховых товарища, мы хорошо понимаем друг друга, при этом мы оба – и я (почерпнувший это из каких-то толстых умных книг), и она (может быть, в силу собственных размышлений) сознаем, что никакой знак никогда не исчерпывается одной лишь акустической его составляющей, проще говоря, издаваемым нами звуком. Ведь если бы это и в самом деле было так, то, сопроводив специальными указаниями на понижение или повышение тона алфавитную запись всех тех сотрясений воздуха, которые мы производим по разным поводам, можно было бы в точности передать любому собеседнику едва ли не любой оттенок нашей мысли. Однако в истории европейской культуры хорошо известно, что еще древние греки решительно не доверяли письму, ибо понимали, что обращенное к кому бы то ни было слово – это вовсе не только фонетика, не только обертональная окраска речения, но еще и мимика, и жест, и принимаемая говорящим поза, и его движения («другой смолчал и стал пред ним ходить»), и многое-многое другое, небрежение чем способно до полной неузнаваемости исказить его подлинный смысл.

Во многом именно поэтому первые академии, зародившиеся все в той же Греции, не доверяли одному только письменному знаку, другими словами, тому, что мы называем текстом; и только благодарным ученикам древних мудрецов, запечатлевшим на письме ключевые положения их учений, мы обязаны памятью о них. Словом, изолированный от всего остального, один только звук не способен исчерпать собой всю полноту содержания мысли, которую мы хотим довести до собеседника.

Кстати сказать, система знаков, с помощью которых мы, люди, общаемся друг с другом (имеется в виду, прежде всего, речь), отнюдь не всегда была такой, какой мы ее видим (слышим) сегодня. Это ведь только сегодня можно выразить довольно сложную мысль движением одного лишь артикуляционного аппарата, свойственного человеку, то есть движением губ, языка, гортани; между тем когда-то давно, на самой заре нашей истории, подобный способ выражения вообще не был бы понят, наверное, никем. Иначе говоря, если бы каким-то чудом нам удалось записать на магнитофонную ленту какие-то слова пещерных людей и дать прослушать им же самим их же собственные высказывания, те, скорее всего, прозвучали бы для слушателей как какая-нибудь китайская (если вообще не тау-китайская) грамота.

Чтобы наглядно удостовериться в этом, достаточно обратиться к примерам нашего собственного общения с иностранцами, которые не знают ни единого слова на нашем родном языке. В самом деле, без живой подтанцовки, отчаянной жестикуляции, мимики и, разумеется, каких-то вокальных пассажей, использующих безбожно исковерканные падежи и грамматические конструкции, довести до них что-то осмысленное, как правило, не удается никому. Но запишем всю ту нечленораздельность, какую производим мы сами, и где-нибудь через месяц прослушаем запечатленное – сумеем ли мы понять самих же себя?

Тем более сложным процесс передачи и восприятия мысли был в ту далекую эпоху, когда прочные навыки речевого общения еще только формировались, когда все далекие наши предки друг для друга были чем-то вроде иноземцев. В это время любой знаковый посыл обязан был облекаться в движение всего нашего тела, решительно всех его органов.

В те давние поры пластика и слово не просто дополняли друг друга – они были разными гранями единого сложного неразрывного комплекса, и друг без друга для древнего человека ни одна из его составляющих была просто невозможна. За исключением каких-то элементарных базовых сигналов, доступных, может быть, и таракану, осмысленный звук в принципе не мог быть издан без жеста, знаковое же телодвижение – без звука.

(Кстати, еще и сегодня в этом может легко убедиться каждый: даже зная, что находящийся за окном человек не в состоянии расслышать ничего из произносимого нами, мы, пытаясь жестами донести до него какую-то мысль, тем не менее сопровождаем ее подчеркнутой артикуляцией. При этом вся наша мимика вовсе не преследует цель облегчить понимание – чаще всего она производится рефлекторно, бессознательно, в сущности даже не замечаясь нами. Больше того, если бы вдруг какие-то привходящие обстоятельства продиктовали необходимость полного отказа от нее, это потребовало бы от нас определенных усилий.)

Не случайно поэтому первичное рожденное человеком искусство по инерции еще очень долгое время объединяло в себе и звуковой ряд и ряд изобразительный, проще говоря, танец и слово. Лишь по истечении многих тысячелетий, только с развитием способности человека к отвлеченному образному мышлению и совершенствованием (весьма, кстати, непростых и доступных не каждому в равной мере) навыков абстрактной мысли из всего этого сложного сплава начинает выделяться в нечто самостоятельное и ритмически организованное слово, и музыка, и танец.

В сущности все это проистекает из того, что прямым назначением «настоящего» знака, то есть того, что подается уже не бессознательно, как порожденный острой болью стон, но совершенно осмысленно и направленно, служила, как уже было сказано здесь, передача накопленного опыта, иными словами, научение кого-то другого какой-то операции, какому-то виду деятельности. А научить сложному ремеслу без имитации самой деятельности там, где развитые формы общения еще только начинают формироваться, абсолютно невозможно.

Но ведь кошка-то отстоит от нас значительно дальше, чем даже самые далекие предки первостроителей древних зиккуратов Междуречья и погребальных сооружений Египта. Поэтому требовать от нее, чтобы она понимала смысл произносимых нами, людьми, слов, и одновременно сама была способна выразить какую-то свою мысль одним только голосом, – куда более глупо, чем требовать того же от абсолютно незнакомого с нашей речью чужеземца. Язык, которым пользуется она, подобно первичному языку древнего человека, не сводится, да и не может свестись к одним лишь звуковым сигналам, он гораздо более сложен и развит, и подлинный «орган» ее «речи» – точно так же, как и у далекого нашего пращура – это все ее тело. Игнорировать это обстоятельство – значит, игнорировать самый смысл всего того, что она хочет и может сообщить нам.

Вот, например. Желая донести до меня какую-то свою мысль, юрким подобием юлы она вдруг начинает крутиться прямо под моими ногами; ее корпус, спина, живот (в особенности живот!), ноги явно устремлены к чему-то одному, но глаза, лишь на мгновение стремительного разворота отрываясь от меня, все время внимательнейшим образом следят за мной; и стоит только мне сделать вид, что я поворачиваюсь к ней, как замысловатая траектория ее беспокойного движения тут же начинает смещаться. Я понятия не имею о том, что все это значит, но время идет, и с годами азимут этого смещения мне становится хорошо знакомым: сейчас я давно уже усвоил, что вовсе не здесь, в Синае пустынных комнат, а где-то там, за Иорданом коридора, лежит обетованная земля по имени кухня; и сейчас кошкина задача состоит в том, чтобы любым путем выманить меня туда. Из кухни ее хозяину редко удается уйти без того, чтобы сделать ей какой-нибудь маленький подарок, и то, что сейчас вытворяет моя питомица, – это именно знак, который она вполне сознательно подает мне.

Его значение уже давно не составляет для меня тайны, я усвоил, что она хочет сказать, и теперь никогда не перепутаю его с каким-либо другим (например: «подними меня на антресоль», «возьми наш с тобой гребешок и выйди на лоджию расчесать мою шерстку», «щас цапну!» и так далее). Но сейчас я прикидываюсь дурачком и делаю вид, что до меня никак не доходят ее тонкие деликатные намеки (нет-нет, она совсем не голодна – просто легкая закуска в приуготовлении себя к вечерней трапезе для нее примерно то же, что и для меня рюмочка моей глубокочтимой «Старки» в предвкушении обеда).

Вот тут-то и раздается ее первое недовольное мырканье, и кошка вдруг куда-то исчезает.

Впрочем, это нисколько не вводит меня в заблуждение: я знаю, что если уж она что-то взяла себе в голову, то обязательно будет добиваться своего; настойчивость и целеустремленность – одни из определяющих черт ее характера. И правда, уже через минуту-полторы кошка, вынырнув неизвестно откуда, вновь вырастает рядом со мной; опираясь о мою ногу, она игриво встает на свои задние лапки и коготками передних, чтобы привлечь внимание, осторожно цепляет меня за карман брюк. С какой-то трогательной проникновенной сердечностью она заглядывает мне прямо в глаза; на интеллигентной полосатой ее мордочке отражается некое озабоченное внимание (все что угодно, только не попрошайничество!): она просто пробегала мимо по каким-то своим делам, а тут – хозяин, ну как не справиться, все ли у него хорошо? Нет-нет, сейчас ей ничего, решительно ничего не нужно от меня, и, как бы подчеркивая это обстоятельство, она, на какое-то неуловимое мгновение опередив рефлекторное движение хозяйской руки, опускается всеми четырьмя лапками на пол и, напуская на себя вид, что совершенно не замечает этот естественный жест, грациозно и плавно уклоняется от него.

Опытный – не чета мне – психолог, кошка просчитывает мою реакцию на два хода вперед (да что там на два – вся многосложная комбинация провидится ею вплоть до венчающей матовой точки). Она полностью уверена в себе и каким-то своим кошачьим разумом прекрасно осознает, что это невинное простодушие, эта трогательная сердечная забота в сочетании с пленительной грацией ее движений не могут не вызвать в хозяине немедленного желания погладить ее. Здесь уже говорилось, что в амплуа инженю она не знает себе соперниц, и это действительно так. Мне давно уже знакомы почти все ее фокусы, но до сих пор я ничего не могу поделать с самим собой: здесь какая-то мистика, колдовство – да ведь ни один нормальный человек вообще не может пройти мимо этого ласкового игривого зверька, не протянув к нему руку, – и (в который уже раз!) я попадаюсь на эту, в общем-то, стандартную для нее уловку.

Все это время она смотрит прямо на меня, в какие-то доли секунды ловит малейшее мое движение и каждой клеточкой своего трепетного чуткого тельца отвечает на него; сейчас в ее действиях до конца скалькулировано все, и, плавно отстраняясь от моей руки, она с ювелирной точностью контролирует каждый сантиметр разделяющей нас дистанции. Моя кошка никогда не видела великой фрески плафона Сикстинской капеллы – там рука Создателя не касается руки Адама и все же она съединена с нею: между ними отнюдь не пустое пространство, но нечто, электризованное исходящим от Вседержителя импульсом, – именно этой искрой Божественного творения и пробуждается к жизни бессмертная душа первого человека.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17