Маккензи и Макбрайды - Спасенный любовью

Дженнифер Эшли

Спасенный любовью

Jennifer Ashley

THE DUKE'S PERFECT WIFE

Печатается с разрешения издательства The Berkley Publishing Group, a division of Penguin Group (USA) Inc. и литературного агентства Andrew Nurnberg.

© Jennifer Ashley, 2012

© Перевод. Т.Н. Замилова, 2013

© Издание на русском языке AST Publishers, 2013

Глава 1

Харт Маккензи.

Говорили, он знал, какое удовольствие хочет получить женщина и как его ей доставить. И действительно, Харту даже не было необходимости спрашивать даму, чего она желает. Конечно, сначала она могла этого и не знать, но очень быстро все понимала – и снова хотела того же.

Он обладал властью, богатством, талантом, умом и способностью воздействовать на людей – как на мужчин, так и на женщин, – поэтому добивался от них того, что ему требовалось, заставляя, однако, верить, что они сами этого хотели.

И Элинор Рамзи прекрасно знала, что это чистейшая правда.

Однажды, неожиданно теплым февральским днем, она стояла в толпе журналистов на Сент-Джеймс-стрит в ожидании выхода великого Харта Маккензи, герцога Килморгана, из своего клуба. В старомодном платье и поношенной шляпке леди Элинор Рамзи выглядела точь-в-точь как и любая другая дама-писака; и она казалась такой же жадной до скандальных историй, как и все остальные. Но в то время как другие искали эксклюзивный материал из жизни знаменитого шотландского герцога, Элинор пришла сюда с надеждой на жизненные перемены.

При появлении высокой фигуры – герцог был в черном сюртуке на широких плечах и в килте из шотландки на бедрах – репортеры насторожились. Харт Маккензи неизменно носил килт, как бы напоминая всем и каждому, что он перво-наперво шотландец.

– Ваша светлость! – раздались крики журналистов. – Ваша светлость!

Море мужчин хлынуло вперед, оттеснив Элинор назад. Но она, не растерявшись, начала проталкиваться сквозь толпу, энергично орудуя зонтиком, чтобы расчистить себе путь.

– О, прошу прощения, – извинилась она, оттолкнув в сторону какого-то мужчину, попытавшегося ткнуть ее локтем в бок.

А Харт не смотрел ни налево, ни направо – надел шляпу и шагнул к своему открытому ландо. Он как никто другой умел не замечать того, чего не хотел видеть.

– Ваша светлость! – закричала Элинор, сложив руки рупором. – Харт!

Он остановился и повернулся на ее крик. Взгляды их встретились, и в тот же миг Элинор почувствовала, что у нее подогнулись колени. Она в последний раз видела Харта в поезде, почти год назад. Его теплая ладонь лежала у нее на плече, и он проследовал за ней до ее купе и заставил принять деньги. И еще он сунул ей за корсаж платья свою визитную карточку – она до сих пор помнила прикосновение его горячих пальцев.

Харт сказал что-то одному из своих телохранителей, ожидавших его у кареты. Парень кивнул и, повернувшись, направился к Элинор, расчищая себе путь в толпе обезумевших журналистов.

– Сюда, пожалуйста, ваша милость, – сказал он Элинор.

Она молча последовала за охранником. А Харт пристально наблюдал за ее приближением. Когда же она наконец подошла к ландо, он подхватил ее под локти и, с легкостью подняв, усадил на сиденье.

От его прикосновения у Элинор перехватило дыхание. Усевшись, она изо всех сил старалась унять гулкий стук сердца. Харт последовал за ней, но, слава Богу, занял место напротив. Она бы никогда не смогла сделать ему свое предложение, если бы он сидел слишком близко от нее, отвлекая жаром мускулистого тела.

Слуга захлопнул дверцу, и Элинор схватилась за шляпку, когда ландо дернулось и покатило по мостовой. Господа из прессы недовольно зашумели, увидев, что добыча уходит. Коляска же катилась по Сент-Джеймс-стрит в сторону Мейфэра.

Элинор обернулась и тут же с усмешкой заметила:

– Сегодня ты ужасно огорчил Флит-стрит.

– Черт с ней, с Флит-стрит, – пробурчал Харт. – И вообще, что с ними со всеми?

Элинор внимательно взглянула на герцога. Золотистые крапинки в его светло-карих глазах делали его похожим на орла, а рыжеватый отлив волос явно указывал на шотландское происхождение. Сейчас он подстриг волосы покороче, и это придавало его лицу некоторую угловатость. Однако Элинор прекрасно знала, как это лицо смягчалось во сне.

Харт положил одну руку на спинку сиденья, а его огромные ноги занимали в коляске почти все пространство. Подол килта чуть приподнялся, явив взору его колени, загорелые от верховой езды, рыбной ловли и долгих пеших прогулок – то есть всего того, чем он занимался в своем шотландском поместье.

Элинор раскрыла зонтик, притворяясь, что вполне комфортно себя чувствует рядом с мужчиной, с которым когда-то была помолвлена.

– Прости, что обратилась к тебе на улице, – сказала она. – Я приходила к тебе домой, но ты сменил мажордома. Он не знал меня и никак не отреагировал на ту карточку, что ты дал мне. Очевидно, дамы взяли за привычку осаждать твой дом с претензиями, и он принял меня за одну из них. Не могу его винить. Наверное, он решил, что я эту карточку где-то стащила. Ты ведь всегда был избалован дамским вниманием, не так ли?

Харт нахмурился и проговорил:

– Я поговорю с ним.

– Только не кричи на беднягу чрезмерно. Откуда ему было знать, кто я такая? Думаю, что ты ничего ему не рассказывал… Знаешь, я проделала весь этот длинный путь от Абердина, чтобы поговорить с тобой. Это и впрямь очень важно. Я заходила к Изабелле, но ее не было дома. А дело не терпит отлагательств. Мне удалось узнать у твоего слуги, что ты в клубе. Но милый Франклин слишком боится мажордома, поэтому не позволил мне подождать в доме. Вот я и решила потолкаться в толпе репортеров и подождать, когда ты выйдешь. Было так забавно прикинуться одной из них!.. – Она всплеснула руками в жесте беспомощности, так хорошо знакомом Харту (жест этот сулил неприятности любому мужчине, поверившему в беспомощность Элинор).

Леди Элинор Рамзи… Женщина, на которой он когда-то чуть не женился.

Ее синее саржевое платье давно вышло из моды, у зонтика была сломана одна спица, а шляпка с выгоревшими цветами съехала набок. И даже вуаль не могла скрыть дельфийской голубизны ее глаз и милой россыпи веснушек, сливавшихся вместе, когда она морщила носик при улыбке.

Элинор была несколько высоковата для женщины, но имела роскошные формы. В возрасте двадцати лет, когда он впервые увидел ее, порхающую по бальному залу, она была поразительно красивой, а ее голос и смех звучали как музыка. Она и сейчас была красивой – возможно, даже более красивой, чем прежде, и Харт не мог ею не любоваться.

– О каком важном деле ты хотела со мной поговорить? – спросил он, стараясь казаться равнодушным.

Элинор поморщилась и пробурчала:

– Ох, знаешь, я не могу сказать тебе об этом здесь, в открытом экипаже, ползущем по Мейфэру. Подожди, пока не войдем в дом…

При мысли о том, что Элинор войдет с ним в дом, у Харта перехватило дыхание. Господи, как же он этого хотел.

– Ты же можешь уделить мне несколько минут, правда? – продолжала она. – Считай это наградой мне за труды – ведь я спасла тебя от навязчивых журналистов. А то, что мне открылось… О, это граничит с катастрофой! Поэтому я решила тотчас примчаться к тебе, чтобы рассказать лично, а не писать.

Только что-то действительно серьезное могло заставить Элинор покинуть ветхий дом в предместье Абердина, где она обитала со своим отцом в благородной нищете. Последнее время она почти никуда не выезжала. Но с другой стороны, у нее могли иметься какие-то скрытые мотивы… Ведь Элинор никогда ничего просто так не делала.

– Если это так важно, Эл, то расскажи побыстрее.

– Господи, Харт, у тебя прямо-таки гранитное лицо, когда ты хмуришься. Неудивительно, что в палате лордов тебя все боятся, – добавила Элинор с улыбкой.

А ему вдруг вспомнились ее сияющие голубые глаза и такая же, как и сейчас, улыбка, когда она сказала: «Я люблю тебя, Харт». Он вспомнил и свою последнюю встречу с ней, когда спросил: «Что же я буду делать с тобой, Элинор?»

И было совершенно очевидно: ее внезапное появление здесь заставит его пересмотреть свои планы. Но Харт не жаловался – напротив, ликовал.

– Я расскажу тебе все… в свое время, – продолжала Элинор. – И сделаю тебе деловое предложение.

– Деловое предложение? – От Элинор Рамзи?! Боже, спаси и помилуй! – Какое именно предложение?

Элинор устремила взгляд на высокие здания, что тянулись по обеим сторонам Гросвенор-стрит. Помолчав, пробормотала:

– Как же давно я не была в Лондоне… И как давно не проводила здесь сезон. Очень хочется снова всех увидеть. О Боже! А это не леди Маунтгроув? Она, конечно же! Здравствуйте, Маргарет! – Элинор с улыбкой помахала полной женщине, выходившей из кареты перед одним из особняков.

Леди Маунтгроув – известная сплетница – округлила губы буквой «о». Ее пристальный взгляд, казалось, схватывал каждую деталь облика леди Элинор Рамзи, махавшей ей из экипажа герцога Килморгана. Наконец она подняла руку в приветствии и тоже улыбнулась.

– Боже, не видела ее сотню лет, – проговорила Элинор, вновь откидываясь на спинку сиденья, когда они покатили дальше. – А ее дочери, должно быть, совсем взрослые… Они уже выходят в свет?

Герцог пожал плечами:

– Не имею ни малейшего представления.

– В самом деле, Харт? Но ведь ты самый желанный холостяк во всей Британии. Может быть, даже во всей Британской империи.

Он снова нахмурился.

– Я вдовец, а не холостяк.

– Но ты – герцог. Причем герцог, не связанный брачными узами. И скоро ты станешь самым могущественным человеком в стране – может быть, и в мире. Тебе пора снова подумать о женитьбе.

Она опять улыбнулась, и ее губы… О, они были такими соблазнительными! Мужчина, который бросил ее, наверное, был ненормальным. Он, Харт, до сих пор помнил тот день, когда это сделал, и до сих пор чувствовал удар кольца в свою грудь, когда она в ярости швырнула его ему.

Ему не следовало отпускать ее – нужно было побежать за ней и навсегда привязать к себе. Но он тогда был молодой и гордый, уверенный, что ему все дозволено…

– Эл, расскажи, как ты?.. – пробормотал герцог.

– Ну, все так же. Как и прежде. А отец по-прежнему пишет свои книги. Я оставила его развлекаться в Британском музее, где он сейчас изучает египетскую коллекцию. Надеюсь, что он не начал вскрывать мумии.

«А ведь может!» – с усмешкой подумал Харт. Алек Рамзи обладал пытливым умом, и никто не смог бы остановить его – ни Господь Бог, ни музейные хранители.

– Вот мы и приехали. – Ландо остановилось, и Элинор повернула голову, чтобы взглянуть на дом Харта на Гросвенор-сквер. – О, я вижу в окне твоего мажордома. Похоже, он немного испуган. Не будь с беднягой слишком строгим, ладно? – Она подала руку слуге, выскочившему из дома, чтобы помочь ей выбраться из коляски. – Еще раз здравствуй, Франклин. Как видишь, я нашла его. Я сказала ему, что ты очень вырос. Слышала, что ты женился. Уже обзавелся сыном?

Франклин расплылся в улыбке.

– Да, ваша милость. Ему уже три, и от него нет никакого покоя.

Элинор рассмеялась.

– Но это значит, что он крепкий и здоровый. – Она похлопала парня по руке. – Поздравляю. – Танцующей походкой Элинор направилась к дому (Харт выпрыгнул из ландо следом за ней) и воскликнула: – Миссис Мейхью, как я рада вас видеть!

Герцог вошел в дом и увидел, как его гостья протягивает руку экономке. Женщины поздоровались и тотчас завели разговор о рецептах.

Минуту спустя Элинор направилась к лестнице, и Харт, следуя за ней, бросил на ходу Франклину шляпу и сюртук. Он уже собирался проводить гостью в переднюю гостиную, но тут с верхнего этажа сбежал огромный шотландец в истертом до дыр килте и в заляпанных краской сапогах.

– Надеюсь, ты не возражаешь, Харт! – закричал Мак Маккензи. – Я привез шалунов, а сам устроился писать в одной из твоих свободных спален. Изабелла наняла декораторов, и ты не поверишь, какой… – Мак запнулся, и на его лице отразилась радость. – О, Элинор Рамзи, собственной персоной! Какого дьявола ты здесь делаешь?!

Сбежав с последних ступенек лестницы, Мак оторвал Элинор от пола и сжал в своих медвежьих объятиях. А она поцеловала его в щеку.

– Здравствуй, Мак. Я приехала, чтобы действовать на нервы твоему старшему братцу.

– Вот и хорошо. Его не мешало бы позлить. – Мак поставил Элинор на пол. Его глаза сияли. – Как закончишь, Эл, поднимайся к нам, взглянешь на малышей. Я не пишу их, потому что они не сидят на месте. Сейчас наношу завершающие мазки на картину с лошадью для Кэма. Цветущий в Ночи Жасмин – его новый чемпион.

– Да, я слышала о его успехах. – Приподнявшись на цыпочки, Элинор еще раз поцеловала Мака в щеку. – А это – для Изабеллы, а также для Эйми, Эйлин и Роберта. – Чмок, чмок, чмок.

Облокотившись о перила, Харт проворчал:

– Так мы когда-нибудь обсудим твое предложение?

– Предложение?! – оживился Мак. – Звучит интригующе!

– Помолчи, пожалуйста, – буркнул Харт.

Сверху донесся пронзительный крик, отчаянный и безысходный – словно наступил Армагеддон. Мак улыбнулся во всю ширь рта и затрусил вверх по ступенькам.

– Папочка идет, шалунишки! – оповестил он. – Если будете хорошо себя вести, к вам на чай придет тетя Элинор!

Визг и крики продолжались, пока Мак не добрался до комнаты, из которой они доносились. Когда же дети успокоились, Элинор с улыбкой заметила:

– Я всегда знала, что из Мака получится хороший отец. Что ж, идем?

Не дожидаясь Харта, Элинор повернулась и направилась в кабинет; она хорошо помнила расположение комнат в его доме.

Переступив порог, Элинор заметила, что в этой комнате практически ничего не изменилось. Стены были облицованы все теми же темными панелями, а книжные шкафы до потолка заполняли вроде бы все те же книги. Даже массивный письменный стол, когда-то принадлежавший отцу Харта, по-прежнему стоял посреди комнаты. Да и на полу лежал прежний ковер, хотя у камина дремал уже другой пес – Бен, если ей не изменяла память. Бен не открыл глаз, когда они вошли, и его тихое сопение сливалось с потрескиванием огня в камине.

Харт коснулся локтя гостьи, чтобы проводить в другой конец комнаты. Усадив ее в кресло, он занял свое место за столом, взмахнув подолом килта, из-под которого показались колени (любой, кто считал килт не мужским видом одежды, никогда не видел в нем Харта Маккензи!).

Улыбнувшись, Элинор проговорила:

– Знаешь, Харт, если ты планируешь стать первым министром, тебе стоит подумать о замене мебели. Эта уже вышла из моды.

– Черт с ней, с мебелью. Так что же заставило тебя притащиться сюда с отцом из Шотландии?

– Беспокойство за тебя. Мне невыносимо думать, что ты, возможно, все потеряешь. Я целую неделю не могла уснуть – все ломала голову над тем, как тебе помочь. Я знаю, что мы расстались… не самым лучшим образом, но ведь это было так давно… С тех пор многое изменилось, особенно для тебя. Хочешь верь, хочешь нет, но я по-прежнему хорошо отношусь к тебе, Харт. И меня приводит в уныние мысль о том, что тебе, возможно, придется скрываться, если это выйдет наружу.

– Скрываться? – Он уставился на нее в изумлении. – О чем ты? Мое прошлое ни для кого не секрет. Да, я мерзавец и грешник, и все об этом знают. Более того, в наши дни такая репутация скорее плюс, чем минус, если хочешь стать политиком.

– Да, возможно. Но это может унизить тебя. Над тобой станут смеяться, что, безусловно, послужит препятствием для твоей…

– Элинор, прекрати! – перебил герцог в раздражении. – Скажи толком, в чем дело.

– Ах да… Думаю, тебе пора это увидеть. – Элинор порылась в кармане и вытащила оттуда небольшую картонку. Положив ее на стол, раскрыла.

Харт замер. В картонке лежала фотография, изображавшая его, еще очень молодого, в полный рост. На этом фото он стоял у стола, опираясь на него жилистой рукой. Голова же его была опущена, как будто он изучал что-то на полу. Однако уникальной фотографию делала не поза, пусть даже не совсем обычная, а кое-что другое…

Харт Маккензи был на этом снимке абсолютно голый.

Глава 2

– Откуда она у тебя? – Он пристально посмотрел на Элинор.

– От одного доброжелателя. По крайней мере так было подписано письмо. «Ат таво, кто жилаит вам дабра». Судя по всему, автор не слишком большой грамотей, хотя все же достаточно образованный, чтобы написать письмо. Но вот закончить школу ей, по-видимому, не удалось. Это, как мне кажется, женщина. Сужу по почерку…

– Тебе это прислали? И ты приехала сюда, чтобы сообщить мне об этом?

– Совершенно верно. К счастью для тебя, я сидела за завтраком одна, когда распечатала письмо. Отец в тот момент вышел.

– Где конверт? – спросил Харт.

Он, очевидно, ожидал, что она отдаст ему все и сразу. Но это бы нарушило ее планы.

– Конверт ни о чем не говорит, – ответила Элинор. – Его доставили с нарочным, не по почте. Принесли в Гленарден с железнодорожной станции. Станционный смотритель получил его от проводника, который сказал, что письмо ему передал посыльный мальчишка в Эдинбурге. На конверте имеется всего одна строчка: «Для леди Элинор Рамзи. Гленарден, близ Абердина, Шотландия». У нас все знают меня и знают, где я живу, так что теоретически письмо могло бы дойти до меня в любом случае – откуда бы его ни отправили.

Харт кивнул и насупился, вновь напомнив Элинор своего отца, старого герцога, портрет которого когда-то висел здесь на почетном месте, над камином, но сейчас, к счастью, отсутствовал. Возможно, Харт отнес его на чердак или даже сжег. Элинор сожгла бы.

– А что насчет посыльного мальчишки в Эдинбурге? – осведомился герцог.

– У меня не было ни времени, ни средств для проведения расследования, – ответила Элинор, отрывая взгляд от камина. Теперь над каминной полкой висел пейзаж Шотландского нагорья с рыбаком в килте, написанный Маком. – Я истратила наши последние деньги на железнодорожные билеты до Лондона – чтобы приехать сюда и сказать тебе, что буду рада уладить для тебя это дело. Если, конечно, снабдишь меня… незначительными средствами и жалованьем.

– Жалованьем? – переспросил Харт.

Она кивнула:

– Да, жалованьем. Это и есть то деловое предложение, о котором я упоминала. Я хочу, чтобы ты дал мне работу.

Харт молчал. И лишь громоздкие часы по другую сторону комнаты нарушали гробовую тишину своим громким тиканьем. А Элинор пристально смотрела на мужчину, которого когда-то безумно любила, и думала: «А ведь он и сейчас дьявольски красивый и обворожительный, такой же, как прежде…» Когда-то она безумно влюбилась в него и сомневалась, что разлюбит, однако…

Тот Харт, которого она видела сегодня, все же отличался от человека, с которым она была помолвлена, и это очень ее беспокоило. Веселого и радостного Харта, готового в любой миг расхохотаться, уже не стало; на его месте был совсем другой человек – так казалось, во всяком случае. Возможно, все дело было в том, что он видел слишком много смертей и трагедий…

Впрочем, слухи и газеты утверждали, что Харт был даже рад избавиться от леди Сары, своей жены, но Элинор знала, что это не так. Отсутствие блеска в глазах Харта являлось следствием скорби – в том не могло быть сомнений.

– Значит, еще и работу? – произнес Харт. – Что ты задумала, Элинор?

Она невесело улыбнулась.

– Ох, у нас ведь куча долгов, Харт, и мы остро нуждаемся в деньгах. Отец мне очень дорог, но он такой непрактичный… Он уверен, что мы платим прислуге жалованье, но, сказать по правде, они не уходят и продолжают ухаживать за нами только потому, что жалеют нас. Слуги кормят нас со своих огородов… да тем еще, что приносят добросердечные фермеры. Так что можешь назначить меня помощником своего секретаря. Да кем угодно – сам решай, кем именно.

Харт снова заглянул в голубые глаза Элинор и вдруг подумал: «А ведь она явилась сейчас сюда как ответ на мои молитвы». Зная, что достиг вершины своей карьеры, Харт и так собирался в скором времени поехать в Гленарден, чтобы уговорить ее выйти за него замуж. И он хотел заставить ее понять, что нужен ей так же, как она ему.

И конечно же, он мог найти ей какую-нибудь должность – пусть только будет с ним рядом – как сейчас. Пусть будет с ним каждый день и каждую ночь.

Да-да, каждую ночь!

– Эй, Харт! – Элинор помахала рукой перед его лицом. – Уснул, что ли? – Сунув фотографию обратно в карман, она продолжала: – Что же касается жалованья, то мне хватит и небольшого. Лишь бы нам хватало на жизнь, и только-то. И разумеется, на оплату жилья для меня и отца, пока мы в Лондоне. Маленькие комнатки нас вполне устроят. Мы привыкли обходиться малым, главное, чтобы район был не слишком убогий. Папа ходит повсюду один, и мне бы не хотелось, чтобы к нему приставали на улице всякие сомнительные личности. Иначе он закончит тем, что попытается объяснить бандитам, угрожающим ему ножом, как такие ножи появились на свет. И возможно, разразится лекцией о лучших способах закалки стали.

– Эл, но я…

– Если не хочешь говорить, что нанял меня для выяснения личности отправителя этой фотографии, – перебила гостья, – то можешь сказать людям, что нанял меня для чего-то другого. Например – чтобы печатать твои письма. Я научилась работать на пишущей машинке. Когда наша почтмейстерша получила такую машинку, она предложила обучать машинописи одиноких незамужних женщин, чтобы они могли найти работу в городе, а не сидеть в напрасном ожидании мужчины, который их заметит и предложит выйти замуж. И я на всякий случай тоже научилась печатать на машинке – вдруг пригодится. И пригодилось. Тебе в любом случае придется дать мне хоть какую-то работу, чтобы я могла заработать денег на обратную дорогу в Абердин.

– Элинор! Пожалуйста, помолчи! – заорал Харт.

– Что?.. – Она захлопала ресницами. Выбившийся из-под ее шляпки локон упал на плечо и золотисто-рыжей змейкой лег на корсаж саржевого платья.

Харт шумно перевел дух и пробурчал:

– Дай человеку минутку подумать.

– Да-да, я знаю, что могу говорить без умолку, но отец спокойно к этому относится. Должна сказать, что я немного нервничаю. Ведь мы с тобой когда-то были обручены… и вот теперь сидим тут друг против друга как старые приятели.

Герцог тяжко вздохнул.

– Мы с тобой не приятели. И к тому же…

– Да-да, знаю. Поэтому я и сказала: «как» старые приятели. Так вот, один старый друг просит другого взять его на работу. Харт, я приехала сюда из отчаяния… И я… В общем, я займусь поисками этих фотографий, а ты скажешь своему секретарю, что взял меня для работы с твоей корреспонденцией. Ты же знаешь, что тебе пригодятся все, кто может помочь в достижении твоей цели – стать премьер-министром. И ты, насколько могу судить, уже к ней близок. Я права?

– Да, – подтвердил Харт.

Элинор просияла.

– О Харт, когда у тебя такой вид, мне кажется, что ты оживаешь и становишься похожим на себя прежнего, необузданного и неукротимого! Ты мне всегда таким очень нравился…

В груди у Харта что-то сжалось, и он пробормотал:

– А сейчас?

– Ну… сказать по правде, ты стал в последнее время каким-то холодным, но я рада видеть, что огонь в тебе еще горит. – Элинор с улыбкой откинулась на спинку кресла. – Что же касается фотографий… Сколько их всего было?

– Двадцать, – буркнул Харт, помрачнев.

Элинор изобразила удивление.

– Так много?! Интересно, они все находятся у того человека? И вообще, откуда он их взял? У кого они были? У миссис Палмер?

– Да.

Ему не хотелось говорить с ней о миссис Палмер. Ни сейчас, ни потом.

– Я так и полагала. Хотя возможно, что человек, рассылающий снимки, нашел их в магазине. Ведь магазины иногда продают фотографии коллекционерам. Но если честно…

– Элинор!..

– Что?

Харт тяжело вздохнул.

– Если бы ты помолчала хоть секунду, то я бы сказал тебе, что возьму тебя на работу.

Гостья просияла.

– О, Харт, спасибо! Должна признаться, что ожидала долгих препирательств…

– Помолчи! Я еще не закончил! Так вот, я решил, что вы с твоим отцом останетесь здесь. Оба.

Теперь во взгляде Элинор появилась тревога. «Что ж, очень хорошо, – подумал Харт. – Пусть не считает, что ворвется сюда и будет делать все по-своему».

– Здесь? – Она смутилась. – Но в этом нет необходимости.

Необходимость-то как раз была. Потому что он, Харт, так решил.

– Я не такой идиот, чтобы бросить тебя и твоего не приспособленного к жизни отца без присмотра. У меня здесь вдоволь места, и я редко бываю дома. Так что дом – в твоем полном распоряжении. А Уилфред, мой нынешний секретарь, будет находиться здесь и подскажет тебе, что делать. Соглашайся, Эл, – или выкинь из головы все свои затеи.

Элинор, возможно, впервые в жизни не знала, что ответить. Да, конечно, Харт предлагал ей то, чего она добивалась, однако…

Жить в доме Харта? Дышать с ним одним воздухом каждую ночь?.. Элинор не была уверена, что сможет такое выдержать. Но с другой стороны… Ведь Харт даст ей денег, чтобы она не голодала.

Молчание затягивалось. Перевернувшись на другой бок, Бен тихо заскулил и снова задремал.

– Ну что, договорились? – спросил герцог.

Элинор нахмурилась и пробурчала:

– Если честно, то я бы предпочла послать тебя ко всем чертям и уйти, хлопнув дверью. Но, остро нуждаясь в деньгах, я вынуждена ответить «да».

Герцог промолчал, и она добавила:

– Я очень надеюсь, что ты и впрямь намерен большей частью отсутствовать.

На скулах Харта заходили желваки, и он ответил:

– Тогда я отправлю человека за твоим отцом, чтобы вы могли побыстрее устроиться.

Элинор посмотрела ему в глаза и тут же, потупившись, ответила:

– Да, хорошо.

– Он заставляет тебя работать, да? – Маккензи оторвался от своего холста, отложив в сторону кисть.

Капля желтой краски, сорвавшись с кисти, шлепнулась на пол у ног художника, и пятилетняя Эйми предупредила:

– Папа, пожалуйста, будь осторожнее. Миссис Мейхью будет ворчать, если забрызгаешь краской пол.

Элинор качала маленького Роберта Маккензи на руках, прижав его к груди, а Эйлин, дочь Мака и Изабеллы, лежала в плетеной колыбельке рядом с диваном. Эйми же стояла рядом с Маком, заложив ручки за спину, и наблюдала, как ее приемный отец пишет картину.

– Нет, не заставляет. А должность я сама себе придумала, – ответила Элинор. – Я умею быстро печатать и могу заработать деньги нам с отцом на проживание. Он пишет удивительные книги, но, как ты знаешь, их, к сожалению, не покупают.

Мак кивнул и словно о чем-то задумался. Помолчав, спросил:

– Но он ведь рассчитывает, что ты будешь на него работать, не так ли?

– Я и впрямь готова на это, – ответила Элинор. – Харту нужна помощь, чтобы его коалиция победила. И я ему помогу.

– Думаю, это он тебе внушил. Мой брат ничего просто так не делает. Во что он играет?

– Ну, видишь ли, Мак… – Фотография тяжелым грузом лежала у нее в кармане, но Харт просил ее – и она согласилась – пока что хранить это в секрете от его домашних. Они пришли бы в негодование, узнав, что кто-то пытается шантажировать герцога, и в то же время стали бы смеяться. А Харт не имел желания становиться объектом насмешек. – Мне нужна работа, – сказала наконец Элинор. – Ты же знаешь, как у нас с отцом обстоят дела. А я не желаю принимать чью-либо благотворительность. Отнеси это на счет моего шотландского упрямства.

– Мой брат использует тебя, девочка.

– Но он – Харт Маккензи. И он ничего не может с этим поделать.

Мак смерил собеседницу долгим взглядом, затем сунул кисть в банку, пересек комнату и с шумом распахнул дверь. Элинор вскочила на ноги, все еще держа ребенка на руках.

– Мак, нет необходимости… – Ее слова утонули в грохоте его шагов, загремевших по лестнице.

– Папочка сердится на дядю Харта, – сообщила Эйми. – Папочка часто сердится на дядю Харта.

– Это потому, что твой дядя Харт сводит людей с ума, – пробурчала Элинор.

Девочка склонила головку к плечу.

– Сводит с ума? А что это значит?

Элинор переложила Роберта на другую руку. Малыш по-прежнему спал и от шума не проснулся. Качая его, Элинор словно заполняла в сердце какую-то пустоту.

– «Сводит с ума» – это когда твой дядя Харт смотрит так, как будто слушает тебя, а потом отворачивается и делает все по-своему – словно не слышал, что ты ему сказала. И ты чувствуешь себя дурой… Поэтому хочется топнуть ногой и закричать. Но при этом ты знаешь: если будешь кричать и махать руками – ничего хорошего не выйдет. Вот что значит «сводит с ума».

Девочка слушала кивая – как будто накапливала информацию для будущего использования. Эйми была приемной дочерью Мака и Изабеллы; она родилась во Франции и до трех лет не говорила по-английски, а собирать новые слова – это стало ее увлечением.

Элинор поцеловала Роберта в голову и похлопала по дивану рядом с собой.

– Эйми, не обращай внимания на дядю Харта. Садись рядом со мной и расскажи, что ты со своими мамой и папой делаешь в Лондоне. А когда сюда приедет мой папа, он расскажет нам все про египетские мумии и про музей.

– Не могу поверить тебе! – в гневе кричал Мак. – Не могу поверить!

Герцог закрыл шкаф, где держал портрет, от которого, похоже, никак не мог избавиться, и повернулся к брату. Разумеется, Харт знал, что объяснения давать придется, но все же чувствовал раздражение.

– Я предоставил ей должность с жалованьем и место для проживания, ясно? Предоставил из добрых побуждений.

– Из добрых? Но я слышал, Харт, как ты говорил в Эскоте, что собираешься искать себе жену. Ты это так собираешься делать?

Герцог вернулся за стол.

– Это моя личная жизнь, Мак. Не лезь в нее.

– Личная, да? Но ты ведь вмешивался в мою личную жизнь! Когда Изабелла ушла от меня, ты орал на меня как безумный. Вы все орали на меня – и ты, и Камерон, и Йен. А я, значит, не должен кричать на тебя, да? Наверное, от меня лишь требуется объяснить ситуацию Йену. Что ж, если так – тогда уповай на Господа Бога!

Харт ничего не сказал, но ощутил легкое беспокойство. Йен, самый младший из братьев Маккензи, не понимал некоторых тонкостей. То есть он мог, конечно, правильно написать слово «тонкость» и знал его словарное значение, но не понимал, что тонкость – это в том числе и деликатность. И уж если Йен решился на какие-то действия, то ни дьяволы в преисподней, ни ангелы на небесах не могли ему помешать.

Мак рассмеялся и проговорил:

– А если честно, Харт, то я даже рад, что Элинор приехала помучить тебя. Только сегодня у нее, к сожалению, не получится, потому что я увезу ее с отцом к себе на чай. А Изабелла ее сразу не отпустит. Ты же знаешь женщин… Когда доходит до разговоров, их ничто не может остановить.

В эту ночь Харт не собирался оставаться дома, но мысль о том, что Элинор уедет, очень ему не понравилась. Ему вдруг подумалось, что если он выпустит ее из своего дома, то она снова исчезнет в Гленардене, в своем убежище. А это место, несмотря на разрушавшиеся стены, всегда казалось Харту неприступным.

– Но ты вроде бы сказал, что у вас там декораторы? – проворчал он.

– Да, верно. Но мы потеснимся. Кстати, я передам Изабелле твои наилучшие пожелания. – Мак красноречиво посмотрел на брата и добавил: – Но ты не приглашен, Харт.

– Я в любом случае занят. Позаботься, чтобы Элинор благополучно вернулась домой, ладно? Лондон – очень опасное место.

– Да, разумеется. Я сам провожу их с отцом до дома.

Харт вздохнул с облегчением, но тут Мак с улыбкой подошел к нему почти вплотную и тихо проговорил:

– Только не разбей ей сердце снова. А если разобьешь, то я так тебя отделаю, что будешь произносить речи в парламенте, сидя в инвалидном кресле.

– А ты позаботься, чтобы она вернулась домой, – проворчал Харт.

Мак кивнул и тотчас заявил:

– И все же помни, что мы, Маккензи, разбиваем все, к чему прикасаемся. – Он ткнул в Харта пальцем в грудь. – Так не разбей же ей сердце.

Харт не ответил, и Мак наконец ушел.

Харт же взял ключ из ящика стола, подошел к шкафу с портретом отца и надежно запер его.

Жить у Харта оказалось для Элинор не так уж трудно, потому что герцог редко тут появлялся.

Присутствие Элинор в своем доме он объяснял всем знакомым выдумкой о том, что граф Рамзи прибыл в Лондон для проведения исследований в Британском музее для своей следующей книги и якобы он, Харт, предложил обедневшему графу комнату в своем доме. А Рамзи, естественно, прибыл в сопровождении своей дочери и по совместительству – ассистентки. К тому же Мак и Изабелла помогли избежать лишних сплетен, переехав к Харту вместе с детьми и слугами на другой день после прибытия Элинор – когда декораторы начали ремонт в их спальных комнатах.

Герцог сказал Уилфреду, что Элинор будет печатать письма на машинке «Ремингтон», которую он выписал из Америки, а также станет заниматься корреспонденцией и помогать Изабелле в проведении многочисленных приемов. Секретарь Харта молча кивнул – он привык к странным распоряжениям своего хозяина.

К проживанию в доме Харта на Гросвенор-сквер лорд Рамзи отнесся спокойно, а вот его дочери было трудно привыкнуть ко всему этому великолепию. В Гленардене, доме Рамзи близ Абердина, в любую минуту можно было ожидать, что из стены выпадет кирпич или от дождя протечет крыша. Здесь же кирпичи не выпадали, вода с потолков не капала, а расторопные, хорошо вымуштрованные слуги неизменно спешили открыть перед Элинор дверь – куда бы она ни направлялась.

Что же касается лорда Рамзи, то он, казалось, получал удовольствие, игнорируя домашний распорядок, – вставал когда хотел, шел на кухню за едой, когда был голоден, затем собирал свои тетрадки и карандаши в небольшой саквояж и отправлялся в город. Мажордом пытался ему объяснить, что герцог специально держал заложенный экипаж, чтобы лорд Рамзи мог поехать, куда захочет, но граф все равно ходил в музей пешком или ездил на омнибусе; он вдруг обнаружил, что ему нравятся омнибусы.

– Только представь, – рассказывал Рамзи дочери, явившись домой как-то вечером, – всего за пенни ты можешь поехать куда угодно и увидеть множество людей. Это так интересно после домашнего заточения…

– Бога ради, отец, только не говори об этом Харту, – попросила Элинор. – Герцог хотел, чтобы ты вел себя как аристократ и ездил в его экипаже с удобством и роскошью.

– Для чего? – Граф пожал плечами. – Ведь так я могу увидеть гораздо больше. А ты знаешь, что на Ковент-Гардене кто-то пытался обшарить мои карманы? Раньше по моим карманам никто не лазил. Но воришкой оказался всего лишь ребенок. Маленькая девочка. Я извинился перед ней за то, что у меня ничего нет, и дал ей пенни, который оставил для поездки на омнибусе.

– А что же ты делал в Ковент-Гардене? – осведомилась Элинор с беспокойством. – Ведь это далеко от музея.

– Знаю, моя дорогая. Просто я свернул не туда и шел очень долго. Поэтому так поздно явился домой. Мне пришлось неоднократно обращаться к полицейским, пока я не нашел дорогу.

– Если бы ты ездил в карете, то не блуждал бы по городу, – заметила Элинор, обнимая отца за плечи. – И по карманам твоим никто не шарил бы. И мне не пришлось бы волноваться.

– Глупости, дорогая. Полицейские в большинстве случаев оказывают помощь. Тебе не стоит переживать за своего старого отца. Занимайся своими делами.

По блеску в его глазах Элинор поняла, что отец знал, что делал, а прикидываться рассеянным ему просто нравилось.

Пока граф развлекался изучением музейных экспонатов или поездками на омнибусе, Элинор выполняла свои мнимые обязанности. И она обнаружила, что ей нравилось перепечатывать письма, которые давал ей Уилфред, – ведь это позволяло побольше узнать о жизни Харта. Например, он написал, что с радостью принимает приглашение посла на прием, который должен был состояться в следующий вторник. Или же: «Герцог весьма сожалеет, что его присутствие на собрании в пятницу вечером невозможно». А также: «Его светлость благодарит за книгу и возвращает ее с величайшей благодарностью».

Вежливые пустышки, конечно, – совсем не похоже на стиль Харта. Но ведь на самом деле он никогда и не писал ответы, лишь царапал «да» или «нет», а затем возвращал корреспонденцию Уилфреду, чтобы тот составлял ответы, а она, Элинор, их перепечатывала.

Элинор вскоре и сама могла бы составлять подобные ответы, но Уилфред считал эту обязанность чуть ли не главным смыслом своей жизни, поэтому она не предлагала ему свои услуги. Хотя так и подмывало написать: «Его светлость сожалеет, что не сможет посетить ваш благотворительный бал. Конечно, он не придет, глупая корова, после того как ты обозвала его “шотландским болваном”. Да, я слышала, как ты сказала это в Эдинбурге прошлым летом, и он об этом узнал, вот так-то».

Что же касалось фотографий, то Элинор все еще обдумывала план действий. Харт сказал, что всего должно быть двадцать снимков. Ей прислали один, и она не могла знать, находились ли остальные у «доброжелателя» или же имелся только этот. И если только этот, то где же все остальные?

Ночью, сидя одна в комнате, Элинор доставала фотографию и тщательно изучала ее.

На этом снимке Харт был изображен в профиль – напряженные мышцы руки, опиравшейся на крышку стола; крепкое плечо, обнаженные бедра и склонившаяся словно в задумчивости голова… То есть перед ней был тот самый Харт, которого она узнала много лет назад и за которого без колебаний согласилась выйти замуж. У него было тело бога, улыбка, заставлявшая таять ее сердце, а также блеск в глазах, предназначенный ей – только ей одной.

Харт всегда гордился своими физическими данными, и, судя по всему, он теперь стал еще более мускулистым и крепким. Элинор мечтала сфотографировать его сейчас в такой же позе и сравнить два снимка.

Она перевела взгляд на ту часть его тела, которая якобы ее не интересовала, и тотчас же вспомнила, как впервые увидела Харта нагим. Это произошло в летнем домике на территории поместья Килморган. Глядя на нее тогда с хитрой улыбкой, он наконец снял и килт и вдруг, увидев выражение ее лица, громко расхохотался. Что ж, ничего удивительного. Должно быть, она смотрела на него во все глаза…

Элинор до сих пор помнила, как екнуло ее сердце и как она возликовала от сознания того, что вечно ускользавший лорд Харт Маккензи наконец-то принадлежит ей. А он положил ее, также обнаженную, на одеяло, которое предусмотрительно прихватил для прогулки, и принялся ласкать. Харт научил ее в тот день всему тому, что ей так понравилось… А его улыбка и невероятная нежность, с которой он к ней прикасался, – о, это заставило ее влюбиться в него до безумия! Она считала себя самой счастливой женщиной на свете. Впрочем, тогда так оно и было.

Вздохнув, Элинор убрала снимок в потайное место, а вместе с ним – и свои воспоминания.

Она уже прожила в доме Харта три дня, когда пришла вторая фотография. И ее вручили ей лично.

Глава 3

– Это вам, миледи, – сказала благовоспитанная горничная Харта, присев в безукоризненном реверансе.

На конверте значилось: «Леди Элинор Рамзи, проживающей по адресу: 8, Гросвенор-сквер». Однако не было указаний, откуда прибыло письмо. Конверт же оказался твердым и тяжелым, и, возможно, именно поэтому Элинор сразу поняла, что найдет внутри.

– Кто это принес? – спросила она служанку.

– Мальчик, миледи. Тот же, который обычно приносит почту его светлости.

– Где этот мальчик сейчас?

– Ушел, миледи. Он разносит письма во все окрестные дома, до самой Оксфорд-стрит.

– Понятно. Хорошо. Спасибо.

Элинор решила, что нужно будет найти мальчишку и подвергнуть допросу. Она поднялась наверх, закрылась в своей спальне, пододвинула стул к окну и вскрыла конверт. В нем находился лист дешевой бумаги, продающейся в любой лавке почтовых принадлежностей, а также картонка, внутри которой была фотография. На ней Харт стоял у распахнутого окна, за которым холмился не городской, а сельский пейзаж. Харт был обращен к фотографу спиной, и на нем снова не было ни нитки. Его широкая спина в переплетении мышц сужалась к крепким ягодицам, а мускулистые руки упирались в подоконник.

Фотография была напечатана на жесткой бумаге – примерно такую же использовали для визиток, – но без обозначения студии фотографа. Вероятно, Харт воспользовался собственным фотоаппаратом для этих снимков, которые впоследствии забрала его бывшая любовница миссис Палмер. Трудно было представить, чтобы он мог доверить подобное кому-то постороннему…

Миссис Палмер сама рассказала Элинор, что за человек Харт Маккензи. Ненасытный сладострастник! Непредсказуемый! Требовательный! Воспринимающий все как приключение. Его собственное приключение… А женщина была для него всего лишь средством для получения удовольствия. Миссис Палмер не вдавалась в подробности, однако ее намеков хватило, чтобы шокировать Элинор и вывести из состояния благодушия.

Но миссис Палмер умерла два с половиной года назад… У кого же в таком случае находились теперь эти проклятые снимки? Почему этот человек пересылал их ей, Элинор? И почему ждал так долго? Вероятно, потому, что Харт собирался выбросить Гладстона из его кресла и занять его место в правительстве.

Записка же ничем не отличалась от предыдущей. «Ат таво кто жилаит вам дабра». Никаких угроз или шантажа. И никаких требований.

Элинор поднесла письмо к свету, но не увидела каких-либо признаков тайнописи. Не было вообще ничего, кроме одного-единственного предложения, написанного печатными буквами карандашом.

Ни на лицевой, ни на обратной стороне фотографии Элинор также не обнаружила ничего, что могло бы послужить ключом к разгадке. Она взяла лупу и принялась изучать снимок под увеличением – вдруг кто-то оставил там тайное микропослание.

Нет, совершенно ничего!

Но ягодицы Харта при увеличении выглядели превосходно, и Элинор не отказала себе в удовольствии рассмотреть их получше.

Было ясно: единственный способ поговорить с Хартом с глазу на глаз – подстеречь его. В эту ночь Элинор дождалась, когда отец уйдет к себе в комнату, после чего спустилась на этаж ниже, где располагалась спальня герцога. С другого конца коридора она подтащила к двери его комнаты два стула, один – чтобы сидеть, а второй – для ног.

Особняк Харта был гораздо больше многих других домов в Мейфэре, и комнаты в нем располагались как по обеим сторонам лестницы, так и позади нее. На первом этаже находились комнаты общего пользования: просторная гостиная с одной стороны и парадная столовая – с другой. А вдоль заднего фасада, на всю длину дома, протянулся огромный бальный зал.

На втором этаже имелись дополнительные гостиные, а также библиотека и небольшая семейная столовая. На третьем этаже был весьма просторный кабинет герцога и кабинет поменьше – для Уилфреда; здесь же находилась и спальня Харта, у которой теперь ждала Элинор. Она, ее отец, Мак и Изабелла занимали комнаты этажом выше, а в помещениях под крышей устроили импровизированную детскую и студию.

Элинор сидела, прижавшись спиной к двери и положив ноги на стул напротив. Над ней шипел газовый фонарь, и она, раскрыв роман, который взяла из библиотеки, начала читать.

Роман был захватывающий – с подлым злодеем, настроенным опорочить невинную героиню, и героем, который всякий раз застревал где-нибудь в джунглях, сражаясь с тиграми, когда героиня попадала в беду. «Этих горе-героев никогда не бывает рядом, когда ты в них больше всего нуждаешься», – подумала Элинор, сладко зевнув, и вскоре глаза ее начали слипаться.

Внезапно она вздрогнула – и проснулась. А книга с грохотом упала на пол.

Элинор подняла голову и увидела возвышавшегося над ней Харта. Она вскочила на ноги. Герцог же молча стоял, глядя на нее вопросительно и ожидая объяснений, что было вполне в его духе.

На нем был килт из шотландки клана Маккензи и темный пиджак. Ворот рубахи был расстегнут, а галстук он держал в руке. Его глаза от выпитого спиртного покраснели, и от него пахло сигарным дымом, ночным воздухом и духами.

Подавив отвращение, вызванное этим женским запахом, Элинор пробурчала:

– Боюсь, единственный способ поговорить с тобой, Харт, – это залечь в засаде подобно тигру… в джунглях. Хочу обсудить с тобой… фотографию.

– Не сейчас. – Харт отставил в сторону стул и попытался открыть дверь своей спальни.

Но Элинор, став прямо перед ним, заявила:

– Ты никогда не поговоришь со мной, если будешь поступать по-своему. В доме все спят. Нам сейчас никто не помешает. А у меня есть кое-какие вопросы…

– Скажи об этом Уилфреду. Пусть назначит тебе встречу со мной.

Герцог открыл дверь и прошел к себе в комнату. Элинор тотчас проскользнула следом за ним.

– Я не боюсь твоей спальни, Харт Маккензи. Я уже была здесь.

Он пристально взглянул на нее, и от этого его взгляда сердце Элинор гулко застучало. Бросив галстук на стул, герцог направился к столу, где стоял графин с виски.

– Если хочешь, чтобы весь Мейфэр узнал, что ты притащилась в мою спальню, то оставайся, – проворчал он. – И закрой дверь.

Но Элинор оставила дверь открытой.

– Ты здесь даже мебель не сменил, – заметила она, стараясь говорить непринужденно. – Кровать все та же, средневековая. И очень неудобная, насколько мне помнится.

Харт скосил на нее глаза и, плеснув себе в стакан виски, звякнул стеклом, возвращая пробку на место.

– Что ты хочешь, Элинор? – спросил он, едва сдерживая раздражение. – У меня был чертовски трудный вечер.

– Мне надо поговорить с тобой о снимках, как я уже сказала. Чтобы найти остальные или хотя бы понять, чего хочет человек, присылающий их мне. Именно поэтому я должна знать как можно больше и…

– Но я не желаю это обсуждать! – перебил герцог. – О, будь все проклято!..

– Ты сегодня… какой-то очень злой, Харт. Наверное, твоя дама тебя сильно разочаровала, – заметила Элинор.

Он вопросительно уставился на нее.

– Какая еще дама?

– Та, чьими духами от тебя несет.

Харт фыркнул и проворчал:

– Это ты о графине фон Гогенштален? Ей восемьдесят два, но она буквально заливает себя духами, так что посрамит любую проститутку.

– О!.. – воскликнула Элинор в замешательстве.

Харт залпом выпил виски и с облегчением вздохнул; было очевидно, что напиток подействовал на него благотворно.

Со стуком поставив стакан на стол, он заявил:

– Я устал и хочу в постель. Поговорим об этом утром. Попроси Уилфреда, чтобы назначил тебе со мной встречу.

Возмущению Элинор не было предела. Резко развернувшись, она дошла до двери, но не вышла из комнаты. С силой захлопнув дверь, она повернулась к герцогу и проговорила:

– Я не желаю ждать, понял?

Харт, уже сбросивший пиджак, со вздохом пробормотал:

– О Господи, Элинор…

– Почему ты так упорно не желаешь говорить о снимках? Ведь они могут навредить тебе, Харт.

Он рухнул в кресло и снова протянул руку к графину, хотя джентльмену не следовало бы сидеть в присутствии дамы, не предложив ей первой присесть. Налив себе еще виски, герцог спросил:

– А разве тебе не хотелось бы увидеть, как мне причиняют неприятности?

– Может, и хотелось бы, но не так. Ты не заслуживаешь того, чтобы над тобой смеялись, – ответила Элинор.

Харт взглянул на нее с удивлением.

– А чего же, по-твоему, я заслуживаю? – Язык у него слегка заплетался, что свидетельствовало о том, что он изрядно захмелел. Харт редко проявлял признаки опьянения, но если уж проявлял, то это значило, что он находился в сильной степени опьянения. – Так чего же я заслуживаю, Элинор?

Она пожала плечами.

– Ты, например, заслужил однажды, чтобы я разорвала помолвку. Хотя, наверное, давно уже заслужил и мое прощение, так что я просто из гордости не разговаривала с тобой. Но все это – в прошлом. Главное, что мы оба продолжаем жить. Порознь. Как и должно быть.

– А так должно быть? – Его голос прозвучал тихо и вкрадчиво.

Элинор снова пожала плечами.

– Мы бы не слишком хорошо ладили, и ты это знаешь, Харт. У нас с тобой очень много… взаимных претензий.

– Да, верно, детка. Это правда. Крутой нрав горцев, не так ли? – Харт проглотил очередную порцию виски.

А Элинор вдруг вспомнила все, что у них было с Хартом. Вспомнила, конечно же, не только поцелуи…

Леди не должна ничего знать о мужчинах до первой брачной ночи, но она, Элинор, знала о Харте Маккензи все. Трижды он соблазнял ее, и трижды она это ему позволила. Один раз – в летнем коттедже, другой раз – в этой спальне, а однажды – в его спальне в Килморгане. Но они были обручены тогда, и она не видела препятствий.

И вот сейчас Харт сидел в кресле, попивая виски, и хмурился. А ведь мог бы сидеть с ней рядом, как прежде, и…

Усилием воли Элинор отбросила приятные воспоминания. Ей следовало держать себя в руках – иначе упадет к его ногам и будет молить, чтобы вновь заставил ее трепетать.

– Так вот, насчет этих снимков… – продолжала она. – Я ни в одном из них не увидела ничего такого, что указывало бы на отправителя.

Харт насторожился.

– Ни в одном из них? А есть еще один?

– Да, я получила его сегодня пополудни. Снимок принес посыльный. Но я не смогла узнать у мальчишки, кто его передал.

Харт выпрямился в кресле. И он уже не выглядел захмелевшим.

– Выходит, этот человек знает, что ты здесь.

– О Боже, да вся Англия об этом знает! Леди Маунтгроув уже сообщила об этом всем и каждому. Она ведь видела, как ты привез меня сюда, помнишь? Наверное, ей следовало бы остаться и посмотреть, уехала я или нет. Я, разумеется, уехала, но потом вернулась. И осталась.

– Я расспрошу мальчишку-посыльного.

Элинор покачала головой:

– Не стоит. Фотографии прислали мне, так что и спрашивать буду я.

Харт поставил стакан на подлокотник кресла.

– Но этот человек знает, кто ты и где находишься. И мне это очень не нравится. – Герцог протянул руку. – Покажи снимок.

– Не будь таким глупым. Я не таскаю его с собой. Он наверху, в моей комнате. Спрятан вместе с первым. Но могу сказать, что «картинка» почти такая же. За исключением того, что на второй ты смотришь в окно. Судя по виду из окна, снимок был сделан в замке Килморган.

Харт снова нахмурился и проворчал:

– Наверное, хотели показать мне, что замок именно мой.

– Ну, положим, в то время замок был не совсем твоим. Твой отец тогда был еще жив.

– Был жив, но находился в отъезде. Так что я мог там делать все, что вздумается.

– И фотографии, надо сказать, очень хорошие. Художественные. «Картинки», которые когда-то собирала королева с принцем Альбертом, тоже были высокого качества – она однажды мне их показывала, – но ведь это не одно и то же… На твоих ты сам же и позировал, и королеве это очень не понравилось бы. Герцог ведет себя как обычный натурщик! Миссис Палмер забрала все снимки?

– Да. – Харт тяжко вздохнул.

Элинор кивнула:

– Что и требовалось узнать. Миссис Палмер, возможно, оставила коллекцию кому-то. Либо этот человек нашел фотографии уже после ее кончины. Ты должен позволить мне поехать в Хай-Холборн, где она проживала. Хочу поискать там.

– Нет! – ответил герцог громко, резко – и окончательно.

– Но почему? – спросила Элинор, изобразив удивление. – Ведь дом миссис Палмер уже вовсе не…

– Эл, ты не войдешь в этот дом, – решительно перебил Харт.

Она вдруг улыбнулась.

– И вообще, ты должен был разместить нас с отцом именно там. Это было бы гораздо ближе к Британскому музею, и я могла бы обыскать там все вдоль и поперек в поисках фотографий.

– Нет, Элинор! – Харт повысил голос.

– Но ведь это всего лишь дом… – Она пожала плечами. – И там мог бы найтись ключ к отгадке.

– Ты хорошо знаешь, Эл, что это не просто дом. – Харт еще больше разозлился. – И перестань смотреть на меня невинными глазами. Ты не такая уж невинная. Я тебя знаю.

– Да, верно. Боюсь, что ты знаешь меня слишком хорошо. Поэтому мне порой чертовски трудно разговаривать с тобой.

Эл по-прежнему улыбалась. Улыбалась так же, как прежде, как когда-то… Правда, сейчас она стояла перед ним в скромном голубом платье, давно вышедшем из моды, и, глядя на него простодушно, заявляла, что должна осмотреть дом в Хай-Холборне, существование которого и вбило между ними клин, а затем разлучило.

Однако Элинор после первой вспышки вела себя очень достойно, хотя могла бы привлечь его к суду за то, что соблазнил ее, лишил девственности и нарушил многочисленные пункты их весьма пространного и сложного брачного контракта. Но она просто сказала ему «до свидания» и ушла из его жизни, оставив в ней зияющую пустоту, которую он так и не сумел заполнить.

Между прочим, он совершенно забыл об этих фотографиях, пока Элинор вдруг не объявилась и не бросила одну из них ему на стол.

– Если этот человек – шантажист, Эл, я не хочу, чтобы ты имела к этому делу отношение. Шантажисты чрезвычайно опасны.

Ее брови поползли вверх.

– А ты уже имел с ними дела?..

Харт еще больше помрачнел.

– Попытки шантажировать семейство Маккензи – это занятие приобрело в последнее время особую популярность.

– Хм… возможно. Полагаю, есть люди, считающие, что ты заплатишь – лишь бы ваши секреты не просочились в газеты или в чужие уши. А у вас ведь множество секретов… – И Элинор знала их все до единого, знала то, чего не знал ни один человек на свете, – кроме самих братьев Маккензи, разумеется.

– Но у всех шантажистов есть одна общая черта, – продолжал Харт. – Они ничего от меня не добиваются.

– Вот и хорошо! В таком случае мы постараемся сделать так, чтобы и этот ничего не добился.

– Не «мы», а я, – поправил герцог.

– Но будь же благоразумным, Харт! Кто-то шлет мне фотографии. Не тебе, не твоим врагам, не твоим братьям – а именно мне. Думаю, это что-то да значит. К тому же зачем их вообще посылать без угроз, без шантажа и без требования денег?

– Чтобы показать, что они у них есть, а затем потребовать выкуп за остальные.

Элинор пожала плечами:

– Что ж, может, и так.

Но Харту сейчас было наплевать на эти проклятые снимки. Невольно вздохнув, он пробормотал:

– Какая ты жестокая, Эл…

Она взглянула на него с удивлением:

– Жестокая?.. Но что навело тебя на эту мысль?

– Ты не разговаривала со мной много лет. И вдруг примчалась в Лондон, объявив, что приехала, чтобы спасти меня. Ты что, проснулась однажды утром на прошлой неделе и решила, что простила меня?

– Нет, конечно же. Я начала прощать тебя уже много лет назад. После смерти Сары. Мне было очень жалко тебя, Харт.

Он похолодел, несмотря на выпитый виски.

– Но это случилось почти восемь лет назад…

Она кивнула:

– Да, знаю.

– Но я что-то не замечал, что ты меня простила, – пробурчал Харт. – Не было ни писем, ни визитов, ни телеграмм, ни признаний моим братьям или хотя бы Изабелле.

– Я ведь сказала, что «начала» прощать тебя. А чтобы весь мой гнев прошел, понадобилось гораздо больше времени. К тому же ты тогда уже стал герцогом Килморганом, удобно устроившимся за щитом герцогского титула. Кроме того, ты вернулся к миссис Палмер. Может, я и живу в глуши, но поверь, Харт, я хорошо информирована обо всех твоих поступках. И еще одна причина моего молчания… Видишь ли, я не знала, нужно ли тебе мое прощение.

– Почему же не знала?

Элинор тихонько вздохнула. Немного помолчав, вновь заговорила:

– Ты ведь ухаживал за мной, чтобы заполучить в сторонники друзей моего отца. Тебе нужны были его связи, а вовсе не я. По этой же причине ты женился на Саре, а следующую жену, думаю, выберешь по такому же принципу. Так что какая разница, простила я тебя или нет?

Харт встал с кресла, и Элинор попятилась. Конечно, она не боялась его, но ведь он был пьян…

– Ухаживая за тобой, я ни разу не сказал ни слова неправды, – заявил Харт. – Ты мне нравилась, вот и все. Я хотел тебя, Элинор…

– А я получала удовольствие, когда ты соблазнял меня, – ответила она. – Отчасти поэтому я и простила тебя. Простила еще и потому, что мы оба были очень молодые, очень высокомерные и немного глупые. Но жизнь продолжается, не так ли? Конечно, я ужасно злилась на миссис Палмер, но я ведь знаю, что ты любил ее. А терять человека, который тебе дорог, очень больно, поэтому я тебе даже сочувствую, Харт.

– Миссис Палмер умерла два года назад, а мы с тобой никак не доберемся до настоящего, – проворчал герцог.

– Вот я и пытаюсь тебе объяснить… Конечно, я не думала, что ты обрадуешься моему появлению, поэтому и не собиралась приезжать. Но фотография явилась Божьим промыслом, потому что дала мне повод сюда приехать. Я не лгала тебе, когда сказала, что у нас туго с деньгами. Я подумала, что могла бы попросить тебя взять меня на работу. Ту сотню фунтов, что ты дал мне в прошлом году, как ты сам понимаешь, нельзя было растянуть на долгие годы. А дом потребовал ремонта. И вообще, голодать – это не так уж приятно, уверяю тебя. Знаешь, твоя кухарка очень искусна. Я в эти дни отъедаюсь, и…

– Эл, остановись.

– Но ты же спросил меня…

– Ради Бога, остановись! – воскликнул герцог.

Элинор уставилась на него, хлопая ресницами. Но почти тотчас же продолжила:

– Что ж, если хочешь, чтобы я была краткой, то слушай: во-первых, мне нужна работа; во-вторых, меня задело, что кто-то может попытаться с помощью этих фотографий причинить тебе зло; в-третьих, я хочу, чтобы мы с тобой были друзьями и не обижались друг на друга.

Харт сжал пустой стакан с такой силой, что его грани отпечатались у него на пальцах. «Чтобы были друзьями и не обижались друг на друга», – звучало у него в ушах. Выходит, Элинор протягивала ему лекарство, предлагая мир. О, она знала о нем больше, чем кто-либо другой! И она только что сказала, что сочувствует ему…

– Что же касается фотографий, – проговорила Элинор, – то главное в этом деле вот что… Скажи, кто знал о них, кроме тебя и миссис Палмер? Я все же думаю, что должна поехать в дом в Хай-Холборне. И возможно, мне надо поговорить с дамами, которые там проживали…

– Нет, черт подери! Забудь об этом! – закричал Харт.

Элинор посмотрела на него с удивлением, и он со вздохом проговорил:

– Эл, зачем ты здесь? Зачем вынуждаешь меня говорить обо всем об этом? Зачем заставляешь об этом думать?

Она внимательно посмотрела на него и вдруг прошептала:

– О Боже… – Сделав шаг к нему, добавила: – Харт, прости… – И протянула к нему руку.

Он ощутил ее тепло, прежде чем она к нему прикоснулась. И Харт вдруг понял, что никогда не сможет оставаться хладнокровным, находясь с ней рядом. Никогда.

Тут на лоб ей упал рыжевато-золотистый завиток, единственная прядь, выбившаяся из туго заплетенных волос. И в тот же миг Харту захотелось запустить пальцы в ее волосы и привлечь к себе. А потом он впился бы поцелуем в ее сладостные губы, чтобы снова разжечь в ней пламя страсти. И тогда уж он не выпустил бы ее сегодня из этой комнаты…

Харт представил, как ласкает ее, а она стонет от удовольствия. И он был почти уверен, что если сейчас поцелует ее, то заставит остаться. Он будет медленно раздевать ее и нежно ласкать, чтобы затем…

Впрочем, нет, не так! Когда они были помолвлены, он действительно был сдержан с ней, но сейчас, если оставит Эл у себя сегодня, не станет сдерживаться. Ведь он был пьян, опустошен и глубоко страдал от душевной боли. А она, конечно же, сумеет его утешить…

Харт чувствовал, что желание все сильнее его терзало, – такого он не испытывал уже много лет. И вот теперь вдруг оказалось, что Харт Маккензи стал таким же, как прежде. Так что, выходит, его эротические фантазии никуда не ушли, только уснули на время, а сейчас выплеснулись наружу под влиянием этих глаз и золотистого завитка на милом веснушчатом лбу.

– Убирайся, – буркнул герцог.

Алые губы Элинор раскрылись.

– Что?

– Убирайся!

Харт знал: если она останется, он не сможет себя контролировать. Увы, он был слишком пьян…

– Харт, что с тобой? – пробормотала Элинор; казалось, она и впрямь не понимала, что с ним происходило.

Стараясь держать себя в руках, герцог проговорил:

– Убирайся и оставь меня в покое.

Элинор не подчинилась, и герцог, отвернувшись, запустил свой стакан в камин. Стекло рассыпалось на мелкие осколки, и капли недопитого виски брызнули в разные стороны, расцвечивая пламя синими искрами.

Харт услышал за спиной быстрые шаги Элинор. Затем из распахнувшейся двери потянуло сквозняком, и из коридора донесся дробный стук каблучков – она поспешно убегала от него.

– Слава Богу, – пробормотал Харт.

Он закрыл дверь и повернул в замке ключ. После чего подошел к графину и налил себе еще одну порцию виски. Из-за дрожи в руках он с трудом поднес стакан к губам.

Харт проснулся от бьющего в глаза солнечного света и ужасного гула в голове. И еще раздавался какой-то странный звук, похожий на скрежет пилы. Кроме того, чувствовался резкий запах виски, исходивший от лежавшего на полу стакана.

Сверхчеловеческим усилием Харт поднял голову и обнаружил, что «странный» звук производил его слуга, молодой француз, которого он нанял, когда перевел Уилфреда в секретари. Слуга заправлял бритву над дымившимся тазиком с кипятком.

– Черт подери, сколько времени? – прохрипел Харт.

– Десять часов утра, ваша светлость. – Марцелл гордился тем, что говорил по-английски почти без акцента. – Молодая леди и ее отец уже собрали вещи и готовы к отъезду. Они внизу, ждут экипаж, чтобы отправиться на вокзал.

Глава 4

Слуги Харта в изумлении наблюдали, как его светлость несся вниз по ступенькам в килте и в распахнутой рубахе, с темным от щетины лицом и красными глазами.

«Должно быть, они не слишком хорошо его знают», – подумала Элинор. Харт и его холостые братья бывало частенько напивались в этом доме допьяна и валились спать, где придется. Но старые слуги – те, кто привык к этому, – вероятно, уже ушли на более спокойные места.

Впрочем, некоторые из слуг не обращали на герцога внимания и продолжали заниматься своими делами; они-то знали, что значит служить у Маккензи.

Харт обогнал Элинор, обдав ее запахом сигарного дыма и виски. Его волосы были всклокочены, а шея блестела от пота. Став в дверном проеме фойе и упершись руками в дверную раму, он заблокировал выход.

Элинор и раньше видела Харта в таком ужасном состоянии после ночи пьянства, но прежде он сохранял свое озорное чувство юмора и очарование – как бы скверно себя ни чувствовал. А вот сейчас…

Она вдруг вспомнила ту пустоту, что увидела в его глазах прошедшей ночью, – ничего общего с виновато улыбающимся Хартом Маккензи, когда-то не дававшим прохода молоденькой Элинор Рамзи. Да, того очаровательного Харта сейчас не было и в помине.

Нет-нет, он все еще был! Где-то там, в глубине души…

– Элинор решила, что нам нужно вернуться в Шотландию, – сказал из-за спины дочери лорд Рамзи.

– В Шотландию? Зачем? – спросил герцог.

Элинор молча смотрела на него. Слово «убирайся» все еще звенело у нее в ушах.

Тут Харт вдруг взглянул на нее, и она прочитала в этом взгляде совсем другие слова… Казалось, глаза его молили: «Пожалуйста, не уезжай».

– Я спросил вас: зачем? – повторил герцог.

– Элинор не назвала причины, – ответил лорд Рамзи. – Но ты же знаешь, какая она, если уж что-то вбила себе в голову.

– Запретите ей уезжать, – сказал Харт.

Граф усмехнулся:

– Запретить?.. Элинор?.. Эти два слова явно противоречат одно другому.

Харт промолчал, но по-прежнему стоял в дверном проеме. Элинор тоже молчала, глядя в его карие, в красных прожилках, глаза. И казалось, что они могли бы простоять так весь день, изредка поглядывая друг на друга.

Но тут к крыльцу вдруг подкатил экипаж, и Франклин, слуга, стоявший на своем посту снаружи, сказал что-то в знак приветствия вышедшему из кареты гостю. Харт не пошевелился, однако через несколько секунд в спину ему врезался его младший брат Йен Маккензи.

Герцог резко обернулся, а Йен пробурчал:

– Позволь же мне войти.

– О, здравствуй, Йен, – поздоровалась с ним Элинор. – Как приятно тебя видеть… Ты привез Бет с собой?

Йен ткнул брата в плечо ладонью, обтянутой кожаной перчаткой:

– Посторонись, Харт.

Герцог отошел от двери и спросил:

– Но что ты здесь делаешь? Ты ведь должен сейчас находиться в Килморгане.

Йен молча прошел в вестибюль и осмотрелся, игнорируя вопрос Харта. Немного помолчав, проговорил:

– Бет просила передать всем свои наилучшие пожелания. – Взглянув на слугу, Йен распорядился: – Франклин, отнеси чемоданы в мою комнату.

Элинор чувствовала, как в Харте клокочет ярость, но, к счастью, он пока что помалкивал. Конечно же, это Йен немного разрядил обстановку. Да, Йен, возможно, не понимал, что происходило вокруг него, однако он обладал прямо-таки сверхъестественной способностью управлять ситуацией – куда бы ни приходил. И получалось это у него даже лучше, чем у Харта.

Тут и граф Рамзи наконец заговорил:

– Рад тебя видеть, Йен. Мне было бы любопытно послушать, что ты скажешь о фарфоре династии Минь, который я нашел. Я застрял на маркировке. Никак не могу в ней разобраться. Ведь я ботаник и историк, а не лингвист.

– Ты читаешь на тринадцати языках, отец, – заметила Элинор, не отрывая глаз от Харта.

– Увы, мои лингвистические познания носят общий характер. Я никогда не изучал особенности древних языков, тем более азиатских.

– Но мы уезжаем в Шотландию, – добавила Элинор. – Прямо сейчас. Не забыл еще?

Йен направился к лестнице. Обернувшись, проговорил:

– Нет, вы останетесь в Лондоне до нашей поездки в Беркшир, вот так-то. Ведь мы все ездим туда каждый год.

Наблюдая, как брат поднимается по лестнице, Харт пробурчал:

– В этом году будет иначе, Йен. Мне нужно готовиться к выборам.

– Будешь делать это в Беркшире, – бросил Йен и скрылся за поворотом.

– Действительно, лучше не придумать! – заявил Алек Рамзи с типичной для него жизнерадостностью. – Франклин, отнеси и наш багаж наверх.

– Слушаюсь, ваша светлость, – пробормотал Франклин и тут же, подхватив все вещи, которые мог унести, стал подниматься по ступенькам.

– Миледи!.. – В холл вошла одна из горничных. – Миледи, вам письмо. Мне передал его мальчик-посыльный.

Поблагодарив служанку, Элинор взяла письмо, с трудом сдерживаясь, чтобы не распечатать его тотчас же. Чувствуя на щеке дыхание Харта, она повернула конверт к себе лицевой стороной и прочитала: «Леди Рамзи, остановившейся по адресу: дом 8, Гросвенор-сквер». Причем почерк был тот же самый. И бумага та же.

Элинор бросилась в дверь мимо Харта и выскочила на улицу, на холодный ветер. Она в отчаянии озиралась в поисках посыльного, но тот уже исчез, словно растворился в утреннем воздухе.

Час спустя Элинор отправилась искать Йена и нашла его в кабинете Харта. А герцог уже уехал – наорал на Марцелла, чтобы побыстрее привел его в должный вид, после чего, хлопнув дверью, умчался в свой клуб или, возможно, на Уайтхолл. Он никогда не сообщал, куда именно направляется.

Йен же сидел за столом и что-то писал. Когда вошла Элинор, он даже не поднял голову. В другом конце комнаты, растянувшись на диване, храпел его слуга Карри.

Элинор подошла к столу, но Йен по-прежнему на нее не смотрел. Она шагнула еще ближе и тут вдруг обнаружила, что Йен вовсе не писал, а выводил длинные колонки чисел, которыми заполнил уже два листка. Пока Элинор наблюдала за ним, он закончил и третий листок, затем приступил к четвертому. Не выдержав, она проговорила:

– Йен, прошу прощения, что отвлекаю, но…

Он продолжал строчить, и губы его при этом беззвучно шевелились.

– Йен, ты слышишь?

Карри на диване зевнул, открыл глаза и приподнялся.

– Оставьте его, ваша милость. Когда он пишет цифры, с ним бесполезно разговаривать, пока не закончит. Это у него… последовательности Фитричи или что-то в этом роде.

– Числа Фибоначчи, – пояснил Йен, не поднимая головы. – Повторяющиеся последовательности, которые я просчитываю. Но сейчас у меня не это…

Элинор придвинула к столу стул и уселась.

– Мне очень нужно попросить тебя об одном одолжении, Йен.

Тот продолжал писать цифры, и его перо быстро скользило по бумаге.

– Бет здесь нет, – буркнул он.

– Я знаю. Но она в любом случае не смогла бы мне помочь. Мне нужна именно твоя помощь.

Йен наконец-то поднял голову.

– Я пишу Бет письмо, потому что ее здесь нет, – проговорил он с таким видом, как будто объяснял что-то маленькому ребенку. – Я сообщаю ей, что благополучно прибыл и что мой брат по-прежнему осел.

Элинор подавила улыбку, вызванную последними словами Йена. Кивнув на бумагу, сказала:

– Но ведь это цифры.

– Да, я знаю. – Йен обмакнул перо в чернила и, наклонив голову, снова принялся писать.

Элинор терпеливо ждала, когда он закончит, но Йен все писал и писал.

Тут Карри кашлянул и произнес:

– Прошу прощения, ваша милость. Когда он такой, вы ничего от него не добьетесь.

Йен продолжал строчить без остановки.

– Заткнись, Карри, – буркнул он.

– Ничего, кроме этого, – с усмешкой пояснил слуга.

Элинор придвинула к себе одну из исписанных страниц. Йен выписывал цифры ровным, аккуратным почерком, и все «двойки», «пятерки» и «шестерки» выходили у него абсолютно одинаковыми.

– Как Бет узнает, что означают эти числа? – спросила Элинор.

– Не перепутай страницы, – предупредил Йен, не глядя на нее. – У нее есть ключ для расшифровки.

Элинор вернула листок на место.

– Но зачем писать ей в зашифрованном виде? Наверняка никто, кроме нее, не будет читать эти письма.

Йен на мгновение поднял голову, едва заметно улыбнулся и пояснил:

– Бет это нравится.

Он снова склонился над цифрами, а Элинор подумала: «Какая у него славная улыбка». И было очевидно, что он очень любил Бет, – потому и стремился побыстрее закончить письмо и отправить его, чтобы любимая получила удовольствие, расшифровывая послание. А это послание, наверное, просто чепуха, которую никто другой не поймет…

Элинор вспомнила день своей первой встречи с Йеном – тогда Харт привез ее в психиатрическую лечебницу, чтобы вместе с ней навестить брата. Она увидела там испуганного одинокого мальчика со слишком большими для его тела руками и ногами. Йен тогда злился и выходил из себя из-за того, что не мог заставить всех окружающих понять его. И удивился, когда его брат поговорил с ней и даже позволил ей погладить его по плечам, что было неслыханно. Йен терпеть не мог, когда к нему прикасались.

Но тот робкий паренек не имел ничего общего со спокойным и уверенным в себе мужчиной, сидящим сейчас за столом и сочиняющим письмо для удовольствия своей жены. Этот Йен мог посмотреть Элинор прямо в глаза, мог поделиться с ней секретом и даже улыбнуться. Такая перемена в нем и прямо-таки бьющий из него фонтан счастья – все это согревало ее сердце.

И еще на память ей пришло, как и они с Хартом когда-то придумали для себя секретный код. Не столь замысловатый, конечно, как у Йена, но весьма действенный способ общения, с помощью которого Харт мог известить ее, что слишком занят и не сможет увидеться с ней. В каком бы городе они ни находились, он оставлял ей оранжерейный цветок – обычно розу – в углу парка или сада, где обычные прохожие не могли его заметить. В Лондоне это происходило в Гайд-парке, на пересечении условленных тропинок; или же в садике посреди Гросвенор-сквер, под ближайшим к центру деревом. В самом начале своего ухаживания Харт вручил ей ключ от нужного садика. А в Эдинбурге он оставлял цветы на месте их встреч в Холируд-парке.

Харт мог, конечно, прислать записку, когда был вынужден пропустить свидание, но он говорил, что ему хочется оставлять ей сообщения именно таким способом. Элинор, безусловно, понимала, что он отправлял какого-нибудь посыльного мальчика, чтобы тот оставил розу, – но ей все равно было приятно. Она подбирала цветок и относила домой, чтобы сохранить до следующей встречи с Хартом.

«Чародей, – думала она о нем. – Знает, как умерить мой гнев, когда не приходит». Получалось, что цветок согревал ее сердце лучше любой записки с извинениями, и он, конечно же, это знал.

Даже сейчас в свои редкие приезды в Эдинбург или Лондон Элинор бросала взгляд на заветные места в Гайд-парке или Холируде. И боль, которую она испытывала, не увидев цветка, не переставала ее удивлять.

Она посидела немного молча, чтобы образовавшийся в горле ком рассосался. А Йен тем временем продолжал строчить свое письмо.

– Я что-то не вижу твоего ключа, – сказала Элинор, когда снова обрела способность говорить. – Откуда ты знаешь, какие цифры писать?

Йен пожал плечами.

– Помню.

Карри снова хмыкнул.

– Не удивляйтесь, ваша милость. У него не голова, а целый парламент. Порой это пугает.

– Я все слышу, Карри, – сказал Йен, не переставая писать.

– Но вы же знаете, сэр, что я про вас никогда не вру. Говорите, ваша милость, – обратился слуга к Элинор. – Он ведь сам сказал, что все слышит.

Элинор прислушалась к совету Карри.

– Дело в том, Йен, что мне нужна твоя помощь кое в чем, но я не хочу, чтобы ты говорил об этом Харту. Ты должен обещать мне, что сохранишь это в секрете от него.

Йен молчал, а Карри проговорил:

– Тогда я передам ему, чтобы зашел к вам и узнал, чего вы хотите. Когда он закончит, то придет к вам, поверьте.

Элинор встала.

– Спасибо, Карри. Только ни слова его светлости, пожалуйста. Харт бывает… Да ты и сам знаешь, каким он бывает.

Карри поднялся на ноги и одернул рубашку. Откашлявшись, сказал:

– Можно дать вам небольшой совет, ваша милость? Видите ли, его светлость – очень тяжелый человек, и с каждым годом он делается все хуже. А уж если получит премьерство, то станет твердым как сталь. Думаю, что тогда его никто не смягчит, даже вы, ваша милость.

Темные глаза Карри не лгали. Он не был обученным слугой из агентства. Его, карманного воришку, Камерон когда-то подобрал на улице, и ему все сходило с рук, потому что он с необычайной нежностью ухаживал за Йеном. Братья были уверены, что Йен пережил психиатрическую лечебницу лишь благодаря Карри, которого прислал ему Камерон.

Тут Йен наконец отложил перо и произнес:

– Карри не хочет терять сорок гиней.

Элинор в недоумении переспросила:

– Сорок гиней?..

Карри покраснел как кирпич, а Йен пояснил:

– Деньги – ставка на то, что Харт женится на тебе… или не женится. Мы сделали ставки в Эскоте, в июне. Карри поставил сорок гиней на то, что ты ответишь отказом. Эйнсли поставила двадцать на «да», а я поставил тридцать. Мак сказал, что выкладывает тридцать пять фунтов за то, что ты дашь Харту пинка под зад. А Дэниел полагает…

– Прекрати! – Элинор всплеснула руками. – Не хочешь ли ты сказать, Йен Маккензи, что вы заключили пари – выйду ли я замуж за Харта или нет?

– Простите, ваша милость, – вмешался Карри. – Вы не должны были об этом узнать. – Он с упреком взглянул на Йена.

Элинор же, сжав в кулаки, осведомилась:

– А Харт тоже в этом участвует?

– Его светлость отказался, – ответил Карри. – Так мне, во всяком случае, сказали. Сам я не присутствовал при первичном заключении пари и присоединился позже, когда слуги тоже стали делать ставки. Но я слышал, что его светлость как-то обмолвился о возможности женитьбы, – добавил слуга.

Элинор вскинула подбородок; ее сердце гулко колотилось.

– Полная чушь! То, что было когда-то между мной и Хартом, давно уже в прошлом, все у нас закончилось.

Карри казался смущенным, но явно не сожалел, что сделал ставку. Пожав плечами, он пробормотал:

– Как скажете, ваша милость.

Элинор направилась к двери. Уже у порога сказала:

– Пожалуйста, дай мне знать, когда закончишь, Йен. И мы поговорим.

Йен вернулся к своему письму. Слышал ли он ее? Элинор не знала наверняка.

Карри же отвесил ей поклон и заверил:

– Я все ему скажу, ваша милость. Предоставьте это мне.

– Спасибо, Карри. Я позабочусь о том, чтобы ты выиграл пари.

Вскинув подбородок, Элинор вышла из комнаты и хлопнула за собой дверь.

«Чтоб тебя разорвало, Харт Маккензи, – думала Элинор, шагая по Стрэнду, а приставленная к ней горничная семенила следом. – Какая наглость!.. Как ты посмел заключить пари, что женишься на мне?!» Насколько Элинор поняла из объяснения Карри, Харт отказался участвовать в этом пари, но она все равно считала его виновником произошедшего.

Элинор остановилась и посмотрела на витрину ближайшего магазина, стараясь перевести дух. К ужасу горничной, она спрыгнула с ландо возле Сент-Мартинс-лейн, надеясь, что быстрая ходьба поможет ей успокоиться, но надежды эти не оправдались.

Пока она рассматривала выставленные в витрине часы, ей вспомнились слова Карри: «Его светлость как-то обмолвился о возможности женитьбы».

Братья Маккензи когда-то ничуть не сомневались, что она выйдет замуж за Харта, и ужасно радовались, когда она согласилась с ним обручиться. А потом все очень переживали, узнав, что они с Хартом расстались. Правда, Кам и Мак сказали ей тогда, что вполне ее понимают, потому что Харт – заносчивый грубиян и идиот, а она, Элинор, – сущий ангел, ибо терпела его так долго.

Возможно, это заявление Харта – ему, мол, пора снова жениться – братья восприняли как намек на то, что он положил глаз на нее, Элинор. То есть они приняли желаемое за действительное. Но Харт – в этом Элинор не сомневалась – не мог упомянуть ее имя, просто сказал, что намерен жениться, вот и все.

Но наверное, следовало расспросить Изабеллу – та могла бы рассказать ей об этом пари. Как и Эйнсли, жена Камерона. Но ни Эйнсли, старинная подруга Элинор, ни Изабелла ни единым словом не обмолвились об этой семейной ставке. Интересно, почему?

Элинор снова зашагала по Стрэнду. Она решила отогнать неприятные мысли и сосредоточиться на делах насущных.

Для начала она проверит свое предположение, что фотографии могут продаваться в магазине. Ведь люди постоянно продают фотографии коллекционерам или фотолюбителям. Продают частным образом или же через магазины, торгующие фотографическим оборудованием. И на Стрэнде было несколько таких мест.

Элинор решила выяснить, не приобретал ли какой-нибудь магазин коллекцию фотографий Харта Маккензи, – а если приобретал, то кому продал. В первых двух магазинах Элинор ничего не обнаружила, если не считать снимка с пейзажем, который она купила за два пенса, чтобы поставить в рамочке у себя на письменном столе.

Когда Элинор толкнула дверь третьей лавки, где было сумрачно и пыльно, раздался звон колокольчика. Ее горничная, молодая шотландка по имени Мейгдлин, плюхнулась на стул прямо у двери и облегченно вздохнула; она была немного полновата и с неодобрением относилась к прогулкам по улицам, когда к твоим услугам прекрасное ландо.

Элинор оказалась в магазине единственной покупательницей. Вывеска же снаружи свидетельствовала о том, что владелец специализировался на фотографиях актеров и известных аристократов. На длинных столах стояли плотные ряды коробок, и Элинор тут же начала их просматривать.

Наибольшей популярностью пользовались театральные актеры, и целые коробки были посвящены Саре Бернар и Лили Лэнгтри. Один из углов лавки оживлял ящик, заполненный снимками из жизни Дикого Запада – с Буффало Биллом, танцующими девушками и ковбоями. В другом ящике были фотографии американских индейцев в экзотических нарядах.

На столе у дальней стены Элинор нашла коробку со снимками известных англичан; среди них было старое фото герцога Веллингтона с характерным носом, несколько – мистера Гладстона, а также уже покойного Бенджамина Дизраэли. Снимки королевы Виктории и принца-консорта пользовались популярностью наряду со снимками других членов королевской фамилии. Еще в одной коробке Элинор обнаружила фотографии с «Великой выставки».

Имелись и фотографии Харта Маккензи, герцога Килморгана, но это были официальные портреты. Один из снимков оказался довольно свежим – на нем герцог был изображен в полный рост в шотландском национальном костюме и со старым псом Беном у ног. Другая фотография запечатлела его лицо, грудь и широкие плечи. На третьем же снимке Харт с королевским достоинством сидел на стуле, положив одну руку на стол. Его орлиный взор был направлен в объектив камеры, и казалось, он смотрел на каждого, кто видел эту фотографию.

– Это герцог Килморган, мисс. Он очень популярен у наших покупателей, – сказал подошедший к Элинор высокий молодой человек с темными глазами.

Элинор чуть отступила от него и спросила:

– Почему же у вас их так мало?

– Потому что фото герцога продаются сразу, как только поступают к нам. Молодые леди находят его очень красивым.

Конечно, находят! Как можно не найти? Даже эти застывшие позы не лишали Харта Маккензи привлекательности.

– У меня есть и другие фотографии, если интересуетесь. – Продавец подмигнул. – Пикантные, как говорят. Во французском стиле.

Сердце Элинор забилось сильнее. Продавец вызывал у нее отвращение, но все же она не могла не проверить, что еще имелось в продаже. Опустив на глаза вуаль, Элинор тихо сказала:

– Наверное, мне следовало бы на них взглянуть.

– В задней части магазина. – Молодой человек указал на дверной проем, задернутый шторой. – Сюда, мисс.

Элинор устремила взгляд на тяжелую бархатную занавеску, отделявшую заднюю часть магазина от прилавка.

– А вы не могли бы вынести фотографии сюда? – спросила она.

– Простите, мисс, но хозяин за это оторвет мне голову. Видите ли, такой товар не должен храниться на виду.

Элинор со вздохом пробормотала:

– Ладно, ведите…

Продавец просиял и ринулся к дверному проему, чтобы галантно приподнять для покупательницы занавеску. Жестом велев горничной остаться, Элинор прошла в заднюю комнату и чуть не расчихалась от пыли, когда молодой человек опустил за ней штору.

Скудно освещенное помещение выглядело вполне невинно – только столы и пыльные коробки на них. Не удержавшись, Элинор чихнула. А продавец пробормотал:

– Прошу прощения, мисс… Вот мы и на месте.

Он вытащил из-под стола картонную коробку и открыл крышку. В коробке лежала пачка фотографий с обнаженным Хартом. Снимков было около дюжины.

Элинор взглянула на продавца, стоявшего совсем рядом. Он тяжело дышал, и его лицо покрывала испарина.

– А у вас еще есть? – спросила она деловым тоном.

– Нет, мисс, это все.

– А были другие? То есть кто-нибудь их у вас покупал?

Продавец пожал плечами:

– Не знаю. Хозяин приобрел их уже давно.

– Кто вам их продал? – Элинор старалась говорить ровным голосом, чтобы не возбудить подозрений.

– Не знаю, мисс. Меня тогда здесь не было.

Да, конечно… Иначе все было бы слишком просто.

Собравшись с духом, Элинор заявила:

– Я заберу все. И эти, и те три, что в переднем помещении. Сколько с меня?

– Гинея за все.

Глаза Элинор округлились.

– Гинея?..

– Я же вам сказал, что его светлость герцог Килморган – очень популярная личность. А если бы мне удалось найти снимки принца Уэльского в чем мать родила, то можно было бы больше не работать, – добавил молодой человек со смехом. – Он потянулся к коробке. – Сейчас упакую вашу покупку, мисс.

Выпустив коробку из рук, Элинор стояла в ожидании. Минуту спустя, взяв сверток, она направилась к выходу, но продавец преградил ей путь.

– Магазин закрывается на перерыв, мисс. – Его взгляд опустился на ее скромно застегнутый лиф. – Может, вы останетесь и выпьете со мной чая? Вместе мы могли бы посмотреть еще и другие фотографии.

Элинор широко улыбнулась и ответила:

– Очень любезное предложение, но нет. У меня много дел.

Продавец перекрыл рукой дверной проем.

– Подумайте об этом, мисс.

Хотя рука у него была тонкая, Элинор ощутила в молодом человеке жилистую силу. А в магазине, кроме нее и Мейгдлин, никого не было. А если она сейчас закричит? Нет, не годится. Ни в коем случае!

Элинор снова улыбнулась, придав лицу самое невинное выражение, и продавец начал наклоняться к ней, сложив губы каким-то совершенно нелепым образом. Даже закрыл глаза, болван.

Поднырнув под его руку, Элинор вынырнула с другой стороны и отшвырнула ему в лицо тяжелую бархатную драпировку. Продавец закашлялся от пыли и разразился бранью. Когда же он наконец пришел в себя, Элинор уже бросила монеты на прилавок и направилась к выходу.

– Идем, Мейгдлин, – сказала она служанке. – Идем быстрее.

– Вообще-то меня зовут Мэри, миледи, – сказала горничная уже на улице. – Экономка должна была вам об этом сказать.

Элинор быстро шла по Стрэнду.

– Нет, Мейгдлин Харпер. Я ведь знаю твою матушку.

– Но миссис Мейхью говорит, что лучше мне быть Мэри. Чтобы англичанам было легко выговаривать.

– Глупости! Твое имя – это твое имя. К тому же я не англичанка. Я поговорю с миссис Мейхью.

Горничная со вздохом кивнула:

– Да, миледи.

Элинор улыбнулась и сказала:

– Что ж, давай теперь найдем место, где есть чай и сандвичи. А также печенье с тмином. Его светлость потом все оплатит. А я сейчас намерена получить удовольствие.

Дом в Хай-Холборне выглядел точно так же, как в ту ночь, когда умерла Анджелина Палмер. И в ту ночь Харт уехал оттуда навсегда.

Сейчас дом сдавался, но в этом сезоне его никто не снял – возможно, потому, что он находился слишком далеко от фешенебельных кварталов для той цены, которую просил Харт. Хотя не исключено, что Харт нарочно назначил столь высокую цену, так как на самом деле не хотел, чтобы дом снимали, – ждал, когда в нем умрут его призраки.

Велев кучеру вернуться за ним через час, герцог отомкнул входную дверь собственным ключом.

Его встретило безмолвие. И пустота. Из комнат внизу давно убрали мебель, за исключением нескольких предметов. В воздухе кружила пыль, и было довольно холодно.

Он не хотел сюда приезжать, но утверждение Элинор, что ключ к разгадке фотографий может быть обнаружен в этом доме, все же имело смысл. Харт не доверял никому из своего персонала настолько, чтобы рассказать о снимках, и, естественно, не желал, чтобы сюда приезжала Элинор. Поэтому и явился сюда сам.

Когда Харт поднимался по ступенькам, по которым легко взлетал, когда был совсем юным, ему казалось, что он слышит тихий смех, тонкий аромат вина, низкие голоса друзей и оживленную болтовню женщин.

Дом этот первоначально предназначался для Анджелины Палмер. Тогда Харт гордился, что в свои двадцать лет сумел поймать такую даму, и это место стало его прибежищем. Здесь, вдали от своего строгого отца, юный Харт стал полноправным хозяином. А старый герцог даже не знал о существовании этого дома, служившего также и местом деловых встреч в период роста политической карьеры Харта Маккензи. Именно здесь он устраивал собрания, на которых создавались альянсы и строились планы, в результате чего Харт и возглавил свою коалиционную партию. И здесь же он отпраздновал свое первое избрание в палату общин в возрасте двадцати двух лет – не хотел ждать, когда унаследует место в палате лордов.

Кроме того, здесь обитала Анджелина Палмер, доставлявшая Харту удовольствие. Когда же друзья его уезжали, он, остававшись наедине с миссис Палмер, исследовал темные стороны своих потребностей. И он не боялся экспериментировать, а Анджелина не боялась позволять ему это.

Поначалу она решила, что Харт еще очень молод и неопытен – он тогда еще учился в университете, – потому и встречалась и с другими джентльменами. Когда же Харт узнал о ее изменах, Анджелина впервые увидела, как он превратился из веселого и беспечного озорника в жесткого и деспотичного мужчину. Харт тогда посмотрел ей в глаза и сказал: «Ты со мной – и больше ни с кем. Независимо от того, будем ли мы видеться каждую ночь или раз в году. А если ты не можешь подчиниться этому простому правилу, то уходи. И я объявлю это место свободным».

Харт помнил, как она испугалась, когда поняла, что он говорит серьезно. Анджелина смирилась и умоляла его простить ее, но он не торопился с прощением. Он обладал властью, и Анджелина, хотя и была старше, больше об этом не забывала.

Позже, когда Анджелина увидела, что Харт начинает скучать, она стала приводить в дом других женщин для его развлечения. Как теперь понял Харт, она была готова на все – лишь бы не потерять его.

Держась за перила, герцог наконец поднялся на второй этаж. В тот день, когда из-за Анджелины расстроилась его помолвка с Элинор, он покинул этот дом и никогда больше в нем не жил. Он продал его Анджелине – через свое доверенное лицо, – сказав, что она может делать с ним все, что ей вздумается.

Она превратила дом в шикарный бордель, где принимали богатых клиентов, и очень хорошо на этом наживалась. Харт впервые вернулся сюда уже после смерти Сары, чтобы найти хоть какое-то утешение.

А сейчас герцог шел к спальне, где умерла одна из девушек Анджелины. Внезапно его шаги замедлились. Ведь за этой дверью он когда-то нашел спящего Йена, вымазанного кровью молодой женщины. Харт помнил, как похолодел от ужаса. И помнил свой страх – он подумал, что Йен совершил убийство. Харт тогда сделал все, что было в его силах, чтобы укрыть брата от полиции. И он лишь через много лет понял, что произошло в этой комнате на самом деле.

Наверное, ему не следовало сюда приходить. Слишком много воспоминаний таил в себе этот дом.

Герцог наконец-то открыл дверь и замер в изумлении.

На середине ковра, глазея в потолок, расписанный нимфами и скачущими божками, стоял Йен Маккензи. На потолке же, прямо над тем местом, где когда-то стояла кровать, висело зеркало.

И Йен смотрел в зеркало, изучая свое отражение. Должно быть, он услышал, как вошел Харт, потому что сказал:

– Ненавижу эту комнату.

– Тогда какого дьявола ты тут стоишь? – спросил Харт.

Йен прямо не ответил, но он никогда прямо не отвечал.

– Она причинила боль моей Бет.

Герцог прошел в комнату и положил руку на плечо брата. Он помнил, как нашел Анджелину с Бет. Бет была едва жива. Анджелина, уже умирая, рассказала ему, что сделала, и сказала, что сделала это ради него, Харта. Вспоминая об этом ее признании, он до сих пор вздрагивал.

– Мне очень жаль, Йен. Ты ведь знаешь, что мне искренне жаль, – пробормотал Харт.

Тут Йен наконец-то оторвал взгляд от зеркала и посмотрел на брата. Харт сжал его плечо и проговорил:

– Но ведь с Бет теперь все в порядке. Она в твоем доме, в Шотландии, целая и невредимая. Она с твоим сыном и крошкой-дочерью.

Изабелла – Элизабет Маккензи – родилась в конце прошлого лета. Все они звали ее Белл.

Йен вынырнул из-под руки брата и с гордостью за сына сказал:

– Джейми теперь топает повсюду. И разговаривает. Он знает очень много слов, не то что я.

– Тогда почему ты не в Шотландии, почему не с любимой женой и детьми? – спросил Харт.

Взгляд Йена снова переместился на потолок.

– Бет посчитала, что я должен сюда приехать.

– Зачем? Потому что здесь Элинор?

– Да.

Господи, что за семейка!

– Бьюсь об заклад, что Мак, как только тут объявилась Элинор, тотчас бросился давать Бет телеграмму, – проворчал герцог.

Брат не ответил, но Харт и так знал, как обстояли дела.

– Йен, но почему ты сегодня приехал сюда? – спросил он. – Что ты делаешь в этом доме?

Йена порой влекло в те места, где он испытал страх или огорчение. Как, например, влекло в кабинет отца в Килморгане, где отец в приступе гнева убил их мать. После освобождения Йена из лечебницы для душевнобольных Харт много раз находил его в том кабинете. Йен сидел, съежившись, под столом, где спрятался в тот роковой день.

А сейчас брат не сводил глаз с зеркала – как будто оно его гипнотизировало. И он не отвечал на вопрос. Что ж, Йен лгать не умел, но зато научился просто не отвечать на вопросы.

– Послушай, Йен!.. – Харт чувствовал, что начинает злиться. – Йен, скажи, что ты не привез ее сюда.

Йен наконец-то оторвался от зеркала, но, так и не взглянув на брата, прошел через комнату к окну. Решительно повернувшись в Харту спиной, он уставился в туман за окном.

Харт выскочил в коридор и, сложив руки рупором, крикнул:

– Элинор!

Глава 5

Крик эхом разнесся по коридору и замер где-то под крышей дома.

А затем воцарилась тишина.

Но тишина ничего не означала.

Перескакивая через ступеньки, герцог поднялся этажом выше. Одна из дверей тут была приоткрыта, и Харт с такой силой распахнул ее, что она врезалась в массивное бюро, частично закрывавшее вход. Кто-то перетащил сюда излишки мебели, и комната теперь являлась нагромождением книжных шкафов, туалетных столиков, комодов и шифоньеров. А бархатный диван, покрытый слоем пыли, стоял посреди комнаты, наклонившись под странным углом.

Элинор Рамзи, окруженная пыльным облаком, подняла взгляд от диванных подушек, которые осматривала.

– О Боже, Харт… – произнесла она. – От тебя столько шума…

Он молча уставился на нее. Нет, Элинор Рамзи не могла находиться здесь, в этом ужасном месте, где даже ему становилось не по себе. Элинор была здесь подобно подснежнику в болотной трясине, нежному цветку, обреченному на гибель. Он не хотел, чтобы этот мир, эта часть его жизни даже соприкасалась с ней.

– Элинор, – проговорил герцог, едва сдерживая ярость, – я же просил тебя не приезжать сюда.

Она встряхнула диванную подушку и положила ее на место.

– Да, верно, Харт. Но я подумала, что должна продолжить поиски фотографий. И я знала, что если попрошу у тебя ключ, то ты мне его ни за что не дашь.

– И тогда ты за моей спиной обратилась к Йену?

– Конечно. Йен благоразумнее тебя, и он не мучает меня бессмысленными вопросами. Но я не рассказывала ему о фотографиях, если тебя это волнует. Ведь они, в конце концов, глубоко личное дело, даже интимное… Впрочем, это не важно, потому что он не спрашивает, зачем я сюда приехала.

Харт бросил на Элинор взгляд, от которого таяла улыбка Анджелины Палмер и лицо бледнело от страха. Но Элинор смотрела на него совершенно спокойно.

На голове у нее была шляпка-таблетка с абсурдно крошечной вуалью в горошек. Правда, она подняла вуаль, но не полностью, так что один край ее свисал, закрывая правую бровь. Пыль покрывала темно-коричневое платье Элинор и даже прилипла к влажным от пота щекам, а выбившаяся из прически прядь рыжей змейкой сбегала по лифу. Элинор выглядела сейчас просто обворожительно. И, Боже правый, он ее желал!

– Я говорил тебе, что не хочу, чтобы ты здесь появлялась, – проворчал Харт. – Ни сейчас, ни потом.

– Да, знаю. – Сохраняя спокойствие, насколько получалось, Элинор переместилась к бюро и наклонилась к нижнему ящику. – Я не такая дура, чтобы мчаться сюда одна, если тебя это беспокоит. Я встретила отца и Йена в музее, отправила отца с Мейгдлин домой в твоем ландо, а затем прогулялась сюда с Йеном пешком. Так что всю дорогу находилась под наблюдением.

– Меня беспокоит то, что я просил тебя не приезжать сюда, но ты самым возмутительным образом меня ослушалась, – заявил Харт.

– Ослушалась? О, ваша светлость, мне следовало предупредить вас, что у меня всегда были затруднения с послушанием. Хотя ты это и так знаешь. Если бы я сидела тихо и ждала от отца распоряжений, то давно бы превратилась в скелет на стуле. Папа очень нерешительный даже в таких мелочах, как, например, количество ложек сахара в чай. И папа никогда не помнит, любит ли он сливки. Я еще в раннем детстве научилась не ждать чьего-либо разрешения, а просто делать.

– Но теперь ты работаешь на меня, – заметил герцог.

Не глядя на него, Элинор рылась в ящике.

– Я тебе не слуга, Харт, и мои принципы – все те же. Если бы я ждала твоей команды, то сидела бы в кабинете вместе с Уилфредом и барабанила бы пальцами по столу в ожидании, когда ты соизволишь появиться. Даже Уилфред иногда недоумевает по поводу твоего отсутствия, хотя он очень немногословен.

– Да, именно в кабинете ты и должна сидеть!

– Зачем? Не понимаю… Я не нужна Уилфреду, чтобы печатать твои письма. Он поручает мне это, чтобы чем-то занять, вот и все. Но я с большей пользой провожу время, когда стараюсь выяснить, кто посылает снимки и с какой целью. И ты мог бы помочь мне в поисках вместо того, чтобы стоять в дверях и орать.

Тут Харт наконец не выдержал и прорычал:

– Я хочу, чтобы ты немедленно убралась из этого дома!

Элинор с невозмутимым видом выдвинула следующий ящик.

– Пока не закончу, не уйду. Здесь полно укромных уголков и всяких ниш. И очень много мебели.

Харт подошел к бюро, схватил Элинор за плечи и заставил выпрямиться. И теперь один ее глаз полностью скрылся за краем вуали.

Не успев сообразить, что делает, Харт взял ее за руки и отвел их за спину; он знал, как обездвижить руки женщины, как удержать ее.

Элинор посмотрела прямо ему в лицо, и ее алые губы чуть приоткрылись. И в тот же миг на Харта накатила волна желания, швырнувшая его в лапы животной похоти. Он скользнул взглядом по ее манящим губам, по вздымающейся под плотно застегнутым корсажем груди, по тонкой золотисто-рыжей прядке волос на щеке. А потом вдруг наклонился и ухватил завиток губами.

Элинор вскрикнула от неожиданности, а Харт внезапно прикусил зубами ее нижнюю губу – не больно, но чувствительно. Теперь ее дыхание обжигало его щеку, и она даже не пыталась высвободиться.

Укрощена? Нет-нет, только не Элинор! А если она сейчас затихла, то, значит, такое приняла решение.

Харт знал, что мог бы теперь с легкостью ею овладеть. Прямо на крышке комода за ее спиной. Быстро и мощно. Несколько движений – и все было бы кончено. Им даже не пришлось бы раздеваться. И Элинор снова принадлежала бы ему. Никуда бы не делась.

Харт прижался нежным поцелуем к тому месту, где только что находились его зубы. Ее губы были немного солоноватыми от испарины и шелковисто мягкими. Он снова легонько прикусил ее губу и тут же смягчил укус очередным поцелуем.

Элинор шевельнула губами, словно хотела поцеловать его в ответ. Но в следующее мгновение вдруг отпрянула и прошептала:

– Нет, не надо. – Ее шепот прозвучал очень тихо, и он не услышал бы ее, если бы она не стояла так близко. Но в глазах Элинор не было страха – только грусть и сердечная боль. – Это несправедливо, Харт, – добавила она со вздохом.

– Несправедливо?

– Да. По отношению ко мне. – Она снова вздохнула, и тут Харт вдруг увидел слезы на ее ресницах.

Он был абсолютно уверен, что Элинор Рамзи находилась сейчас в полной его власти. Да-да, он мог бы сделать с ней все, что хотел, – прямо здесь, в этой комнате, где они были наедине. Но все же…

Судорожно сглотнув, сделав над собой усилие, Харт отступил на шаг. И тут же, отвернувшись от Элинор, шумно выдохнул, упершись ладонями в бюро.

На несколько секунд воцарилась тишина.

– Ты в порядке? – спросила наконец Элинор, глядя на него с участием. Страха у нее по-прежнему не было – только беспокойство за Харта.

– Да, все в порядке. А что могло со мной случиться?

– Ну… ты такой странный…

Тут герцог повернулся к ней и закричал:

– Мне станет лучше, как только ты уберешься из этого дома!

Элинор развела руками.

– Как только закончу поиски, Харт.

Не выдержав, он схватил бюро и в ярости швырнул его на пол. В этот момент послышались шаги, и в комнату вошел Йен, смотревший на брата с осуждением.

Элинор повернулась к нему и с радостной улыбкой воскликнула:

– А вот и ты, Йен! Пожалуйста, отведи Харта вниз. Я скорее справлюсь, если он не будет крушить здесь мебель.

Герцог шагнул к ней, Йен попытался его остановить, но Харт оттолкнул брата в сторону. Элинор попятилась и пронзительно взвизгнула, но Харт подхватил ее на руки, затем взвалил на плечо и прошел мимо брата к двери. Йен на сей раз не стал вмешиваться, и герцог вынес Элинор на лестничную площадку.

– Йен, захвати мой сверток! – крикнула она. – Харт, отпусти меня! Это же нелепо!

Экипаж герцога подкатил к дому и остановился под фонарем, от света которого туман приобрел болезненно-желтый оттенок. Харт наконец-то поставил Элинор на ноги и, положив руку ей на плечо, принудил спуститься по ступенькам, затем подтолкнул к карете.

Элинор подчинилась, но все же проворчала:

– В самом деле, Харт, ты… – Увидев случайного прохожего, она замолчала, решив не устраивать сцену на улице.

Харт усадил ее в карету, захлопнул дверцу и, усевшись рядом с ней, велел кучеру ехать на Гросвенор-сквер. Он прекрасно знал, что Элинор не останется в экипаже, если не удержать ее силой.

От фотографий, которые она нашла в магазине, просто дух захватывало. Харт во всем своем великолепии!

Надев халат, Элинор села за стол в своей комнате и разложила перед собой снимки. Новое бальное платье, которое она решила надеть сегодня вечером, лежало в изумрудном сиянии на кровати.

Йен – дай Бог ему здоровья – принес ей сверток, когда вернулся к Харту, и он даже не спросил, что в свертке. Элинор дождалась, когда Мейгдлин уйдет ужинать, и только после этого разрезала бечевку, развернула коробку и разложила на столе фотографии.

Всего их было двенадцать, и шесть из них были сделаны в той же комнате, что и снимок, на котором Харт смотрел в окно. Остальные шесть – в комнате поменьше, убранство которой напоминало дом в Хай-Холборне.

Элинор придвинула к себе одну из фотографий – не похожую на другие. Харт на ней не был голым. Глядя прямо в камеру, он стоял в килте в клетку клана Маккензи и весело смеялся. При этом одна его рука упиралась в бедро, а вторая была вскинута вверх с открытой ладонью, как будто он предупреждал фотографа: не фотографировать! Но затвор уже сработал.

В результате Харт получился таким, каким и был на самом деле, вернее – был когда-то. А был он озорным плутом с очаровательной улыбкой… Именно того Харта молоденькая Элинор Рамзи и полюбила много лет назад.

Харт частенько смеялся над ней, заставляя и ее смеяться. И он не боялся рассказывать ей обо всем – о своих амбициях, мечтах, о своих волнениях по поводу братьев и о злости на отца. Он приезжал к ней в Гленарден и, лежа среди роз в саду, положив голову ей на колени, делился своими секретами, а потом целовал ее, как пылкий любовник, а не скромный поклонник. И сегодня, вдыхая запах алых роз, Элинор вспоминала его губы, его поцелуи, его объятия…

– О Господи… – прошептала Элинор. Стоило ей отдаться воспоминаниям, как глаза наполнились слезами. Что ж, ничего удивительного. При всех своих недостатках Харт был полон жизни, был весел и энергичен, и она любила его.

Да, прежний Харт был окрылен надеждой и умел смеяться, но сохранил лишь свою одержимость. Увы, этим человеком владела одержимость… Элинор читала в газетах, как он последовательно перетягивал на свою сторону одного политического деятеля за другим, вызывая у них желание следовать за ним. Но с восхождением к власти Харт менялся, становился совсем другим человеком. И то, что Элинор увидела в его глазах утром в вестибюле, когда он загородил ей выход на улицу, а также потом, когда он застал ее в доме в Хай-Холборне, наводило на размышления… Похоже, он стал жестким и одиноким человеком, склонным к вспышкам гнева по малейшему поводу. И никакой больше улыбчивой восторженности, никакого смеха…

Элинор отодвинула от себя этот снимок и придвинула другой. Здесь Харт все еще улыбался в камеру, но уже – деланно, неискренне. А килт с падающими на пол складками он держал в руке.

Герцог был очень красивым мужчиной, на редкость красивым. Элинор провела пальцем по его груди на фото, вспоминая, какая она на ощупь. Сегодня днем, когда Харт завел ей руки за спину, он снова дал ей возможность ощутить его силу. Она была всецело в его власти и знала, что не сможет уйти, пока он ее не отпустит. Но она не испугалась, а, напротив, испытала тайный восторг, усиливший пульсацию крови в ее жилах.

– Элинор, ты готова?!

Услышав за дверью голос Изабеллы, Элинор вздрогнула от неожиданности. Смахнув фотографии в коробку, она едва успела засунуть ее в нижний ящик стола, когда в комнату вошла Изабелла, шуршавшая серебристым атласом и тафтой.

Замкнув ящик, Элинор спрятала ключик в корсет.

– Прости, Иззи, – сказала она. – Я только что закончила одно дело. Ты поможешь мне одеться?

Харт точно уловил момент, когда Элинор влилась в толпу, заполнявшую бальный зал в его особняке.

На ней было изумрудного цвета платье с глубоким вырезом, турнюр – более скромный, чем у других дам, а верхняя юбка ниспадала к полу волнами атласа. Фасон платья сразу привлекал внимание к ее талии, обтянутой плотным корсажем, и к декольте, обрамляющему пышную грудь. Шею же украшало ожерелье в виде скромной золотой цепочки с изумрудной каплей, а в ушах, в тон платью, поблескивали изумрудные серьги.

До появления Элинор Харт думал о Дэвиде Флеминге – тот был в палате общин его глазами и ушами. Ведь сегодня Флемингу предстояло с помощью своего красноречия склонить на сторону Харта еще нескольких колеблющихся по вопросу вотума недоверия Гладстону. Харт знал, что близится время, когда он сможет вынудить Гладстона уйти в отставку и либо признать, что коалиция Харта уже имеет большинство, либо объявить выборы, на которых он, Харт, постарается победить.

«Склони их на нашу сторону любыми способами», – сказал Харт Флемингу, и тот, очаровательный и коварный как змея, заверил Харта в успехе.

И вот теперь, стоило Элинор войти в зал, как все мысли о Гладстоне и выборах мгновенно вылетели у него из головы – теперь он думал только об Элинор.

А она, казалось, источала сияние… Харт впервые увидел ее в красивом наряде, а не в обычном для нее безобразном платье из хлопка или саржи; к тому же Элинор носила эти свои платья застегнутыми наглухо. А бальный наряд… О, он заставил ее блистать! Должно быть, это Изабелла одолжила ей одно из своих платьев или же купила для нее новое – но результат вышел ошеломляющим, и Харт не мог оторвать от нее глаз.

– Мне до смерти надоело, что ты просишь мою жену быть хозяйкой на твоих скучнейших вечерах, – проворчал Мак, остановившись рядом с братом. – Временами я ее почти не вижу из-за этих проклятых балов и музыкальных салонов. Да еще и декораторы на моей шее.

Потягивая солодовое виски, Харт по-прежнему не отводил от Элинор взгляда.

– Хочешь сказать, что у тебя нет возможности спать с ней так часто, как хочется?

– Можно ли вменять мне это в вину? Ты только посмотри на нее. Мне хочется убить всех мужчин, которые с ней разговаривают.

Харт с трудом оторвал взгляд от Элинор и посмотрел на Изабеллу. Следовало признать, что она выглядела восхитительно в своем серебристо-зеленом наряде, плотно обтягивавшем ее стройную фигуру. Впрочем, Изабелла всегда вызывала восхищение, и Мак влюбился в нее до безумия с первого взгляда. Но ему понадобилось целых шесть лет, чтобы научиться ее любить. Слава Богу, бури улеглись, и теперь семейная жизнь Мака протекала в тихой гавани. Они с Изабеллой были безоблачно счастливы, и она заботилась о муже, сняв с Харта ответственность за его благополучие.

К ним подошел официант с шампанским, но Мак отмахнулся от него. После многих лет пьянства – он чуть не свел себя в могилу – Мак стал абсолютным трезвенником.

– Что с твоим намерением подыскать себе жену? – спросил он брата, когда официант ушел.

Взгляд Харта снова обратился к Элинор, здоровавшейся с маркизом и маркизой как со старинными друзьями. Минуту спустя, звонко рассмеявшись, она повернулась, чтобы приветствовать какую-то хмурую даму, и та тотчас же расплылась в улыбке. Это была одна из особенностей Элинор – она могла очаровать и покойника.

– Ты меня слышал? – проворчал Мак.

– Слышал. И просил оставить эту тему.

– Элинор у тебя под носом, Харт. Бога ради, зацелуй ее до бесчувствия и вызови викария. Тогда она сможет принимать гостей на твоих праздниках, а Изабелла будет сидеть со мной дома.

– Потерпи еще немного, – ответил Харт, продолжая наблюдать за Элинор. – Вы с Изабеллой скоро умчитесь в Беркшир, где сутки напролет сможете не вылезать из постели.

– Но тогда ты сделаешь своими хозяйками Эйнсли и Бет. А ты знаешь, что братья готовы тебя придушить?

– Очаровательная женщина, встречающая моих гостей, – составная часть моего плана, – пояснил Харт. – И Изабелла это понимает.

На Мака слова брата не произвели должного впечатления.

– Послушай, Харт, может, ты и время второго пришествия Христа назначишь и велишь Уилфреду составить для него маршрут следования? Пойми, невозможно все контролировать. – Тут Мак вдруг отвернулся от брата и сквозь толпу ринулся к Изабелле.

Значит, невозможно все контролировать? Харт глотнул виски и усмехнулся. Мак не понимал, что сам он, а также Кам с Йеном жили сейчас так, как хотели, только потому, что он, Харт, отказался отступать и пускать все на самотек. А если бы он не управлял каждым их шагом, то Кам и Мак, возможно, до сих пор пытались бы наскрести на проживание где-нибудь в малярийных джунглях или в холодной Шотландии, обрабатывая каменистую землю. Скаковые лошади, искусство, женщины, дорогое виски – все это было бы для них невиданной роскошью. Ну, а Йен… Йен бы скорее всего умер.

Нет, братья не понимали, что он сделал для них, и Харт молил Бога, чтобы никогда не поняли. Единственным человеком, имевшим об этом представление, была улыбающаяся женщина в изумрудном платье, беседовавшая сейчас с гостями и заражавшая всех своей жизнерадостностью. Только она знала правду о Харте Маккензи.

Элинор видела, как Мак отошел от брата и на освободившееся место хлынули поклонники Харта.

Цель этого бала состояла в том, чтобы поощрить стойких сторонников Харта и привлечь еще больше людей в сформированную им коалиционную партию, забрав их голоса у Гладстона, с одной стороны, и у тори – с другой.

Но вот две дамы, что вились вокруг Харта, не имели, по мнению Элинор, никакого отношения к политике. Дама слева – леди Мерчисон, жена виконта, а дама справа – жена командующего военно-морским флотом. Жена командующего крепко вцепилась в согнутую в локте руку Харта, а леди Мерчисон украдкой поглаживала его по спине.

«Она хочет с ним переспать!» – промелькнуло у Элинор.

Да, конечно, хочет. А кто мог бы устоять перед Хартом Маккензи?

Но герцог, разговаривая с собравшимися вокруг него людьми, как будто не замечал, что эти две дамы льнут к нему все ближе и ближе.

Элинор заставила себя отвернуться и снова с улыбкой заговорить с гостями. У нее неплохо получалось создавать непринужденную обстановку, находить партнеров для желающих потанцевать и развлекать пожилых гостей. Гостей же собралось очень много, хотя Элинор знала, что желавших попасть на этот бал было гораздо больше.

Йен сегодня отсутствовал, но в этом не было ничего необычного. Йен ненавидел сутолоку. Правда, Изабелла говорила, что с Бет он мог пойти хоть в огонь, хоть в воду, хоть в толпу – лишь бы Бет находилась с ним рядом.

«Не могу его винить», – думала Элинор, болтая с гостями. Многим нравилось глазеть на Йена, указывая на него пальцем. «Безумный Маккензи, – говорили люди, – женился на какой-то несчастной полуфранцуженке… А ей, бедняжке, должно быть, отчаянно хотелось замуж».

Не такая уж она была несчастная. И вовсе не бедняжка. Бет – когда еще не вышла за Йена замуж – унаследовала большое состояние. Но Элинор знала, как устроен свет. Просто кто-то пустил слух от досады, что Бет породнилась не с его семьей и не ему принесла свои денежки.

Элинор была рада возможности увидеться с некоторыми из подруг юности. Но теперь эти дамы уже стали замужними матронами. Поскольку же Элинор замуж еще не вышла, все они стремились найти ей жениха.

– Дорогая Эл, – говорила одна из дам, – ты непременно должна поехать с нами кататься на лодке. – Мой брат со своим ближайшим другом только что вернулся из Египта. Загорели как негры, ты бы их едва узнала. А какие истории рассказывают! Совершенно захватывающие. Уверена, им было бы любопытно на тебя взглянуть.

– Моему отцу было бы интересно послушать их рассказы, – сказала Элинор. – Ему нравится путешествовать, если для этого не требуется далеко уходить от любимого кресла.

Дама рассмеялась, но тут же решительно заявила:

– Что ж, тогда приводи с собой и отца. Мы и по нему соскучились.

Поступали и другие предложения провести вместе время, и при этом обязательно упоминались холостые братья, кузены и даже овдовевшие пожилые дядюшки подруг. Казалось, почти все знакомые Элинор задались целью выдать ее замуж до конца сезона.

А вот виконтесса Мерчисон по-прежнему льнула к Харту. Мистер Чарлз Дарвин, может, и утверждал, что человек произошел от обезьяны, но предками леди Мерчисон, очевидно, были рыбы-прилипалы.

На глазах Элинор леди Мерчисон все ниже опускала руку, пока ее ладонь не оказалась на ягодицах герцога, прикрытых килтом. Харт, разумеется, не сделал резкого движения, лишь слегка повернулся к своей соседке слева, что заставило леди Мерчисон убрать руку.

Выглядела ли она разочарованной? Ничуть. Напротив, рассмеялась, глупая корова!

Элинор направилась к Харту, то и дело останавливаясь по дороге, чтобы поболтать с гостями и послушать, о чем они говорят. В центре зала во множестве кружили пары, но Харт упорно держался в стороне – герцог, как всем было известно, на собственных балах никогда не танцевал.

«Светские сборища так обременительны… – думала Элинор, прижимая к себе юбки, чтобы протиснуться между двух разодетых дам; мода этого года повелевала светским дамам украшать длинные рукава огромными бантами и бархатными розами. – Не хватает только чайных сервизов и рядов книг», – размышляла Элинор, проталкиваясь сквозь еще одно скопление женщин.

Она вынырнула из толпы уже неподалеку от Харта, и ей оставалось пройти еще чуть-чуть, когда она наконец-то нашла то, что искала. Собравшись с духом, Элинор подтолкнула под руку высокого господина с полным бокалом красного, как кровь, вина. Его пальцы тотчас разжались, и бокал, выскользнув из них, устремился к полу, а рубиновая жидкость, описав в воздухе дугу, выплеснулась прямо на атласное платье леди Мерчисон.

Леди Мерчисон пронзительно взвизгнула, а высокий джентльмен начал, заикаясь, извиняться. Приблизившись к даме, залитой вином, Элинор прижала к щекам ладони и воскликнула:

– О Боже! Бедняжка, как же вам не повезло!

Лицо леди Мерчисон приобрело зеленоватый оттенок, и она тихо застонала. Харт извлек из кармана носовой платок и, протянув ей, сказал:

– Пожалуйста, миледи…

– Нет-нет, ничего не трогайте, иначе останется пятно. Мы сейчас найдем свободную комнату, а потом пошлем за вашей горничной и содовой водой. – С этими словами Элинор взяла леди Мерчисон под руку и увела ее.

Высокий джентльмен, продолжая извиняться, то и дело повторял:

– О Господи, какой я неловкий…

Герцог же, проводив Элинор пристальным взглядом, в раздражении подумал: «Чтобы сделать мужчину неловким, требуется очень ловкая женщина».

Глава 6

– Постой, Эл! – остановил ее голос Харта, донесшийся с площадки этажом ниже.

С момента несчастья, произошедшего с леди Мерчисон, прошел час, и Элинор поднялась наверх, чтобы найти шаль для одной из дам, посетовавшей на холод. А веселье в зале продолжалось, и звучали веселые звуки шотландского рила.

В скудном свете газовых ламп Харт казался огромной темной тенью на фоне еще более густой темноты. Он походил на горца, подстерегающего врага, чтобы нанести смертельный удар, – не хватало лишь меча. Элинор, видевшая портрет прапрадеда Харта Малькольма Маккензи с мечом в руке, решила, что Харт очень на него похож. Согласно легенде, Малькольм был безжалостным воином, которого никто не мог победить, и он был единственным из пяти братьев Маккензи, оставшимся в живых после Куллоденского сражения. Что ж, если старый Малькольм обладал хотя бы одной унцией решимости Харта, то он и впрямь был прекрасным воином.

Приклеив к лицу улыбку, Элинор спустилась к герцогу. Пряча руки под шалью, спросила:

– Что ты здесь делаешь? Бал ведь еще не закончился.

Она попыталась обойти Харта, но он преградил ей дорогу.

– Ты настоящая чертовка, Элинор Рамзи.

– Потому что ходила за шалью для замерзающей дамы? Я думала, что делаю доброе дело.

– Из-за тебя, Эл, мне пришлось просить Уилфреда выписать леди Мерчисон чек за испорченное платье.

Ясное дело, он не забыл инцидент в бальном зале.

– Как это предупредительно, – заметила Элинор. – От вина действительно остаются отвратительные пятна. Какой ужас! Платье было такое красивое…

Элинор снова попыталась прошмыгнуть мимо, но Харт ухватил ее за руку.

– Эл…

– Что?

Она не могла прочитать, что было в его глазах, но полагала, что он сейчас начнет отчитывать ее за то, что нарочно испортила наряд леди Мерчисон. После того как с помощью соды не удалось удалить пятно, дама признала свое поражение и уехала домой. Но Харт не стал говорить на эту тему. Коснувшись изумрудной серьги в ухе Элинор, он пробормотал:

– Они когда-то принадлежали моей матери.

Немного смутившись, Элинор ответила:

– Это Изабелла настояла. Я не хотела их надевать. Но ты же знаешь Изабеллу… Если уж она что-то вбила себе в голову, то ни за что не отступится. Я бы непременно спросила у тебя разрешения, но все произошло в последний момент, когда ты уже принимал гостей. Я могу их снять, если хочешь.

– Нет. – Харт провел пальцем но ее уху. – Изабелла была права. Они очень идут тебе.

– Но все равно это было довольно дерзко с ее стороны.

– Моя мать не стала бы возражать, чтобы ты их носила. – Его голос наполнился нежностью. – Думаю, ты бы ей понравилась.

– Я видела ее однажды, – заметила Элинор. – Мне было тогда всего восемь лет, и это произошло вскоре после кончины моей матери. Мы с ней даже подружились, и она сказала, что хотела бы иметь такую дочь.

Элинор и сейчас помнила сладкий запах духов герцогини и ее порывистые объятия. Мать Харта Элспет была красивой женщиной, но с грустными глазами…

Харт немного напоминал ее, хотя Йен и Мак были больше на нее похожи. Харт с Камом унаследовали внешность отца, крупного и сурового мужчины. Старый герцог не любил Элинор, но ее это не трогало.

Тут вдруг Харт взял ее за руку и поднес к губам. И в тот же миг руку словно жаром опалило – даже сквозь ткань перчатки она это почувствовала.

Элинор тихонько вздохнула; сердце же ее гулко колотилось. А Харт, закрыв глаза, снова поцеловал ее руку.

Сегодня днем Харт заключил ее в объятия и впился в ее губы поцелуем с ненасытной жадностью. А сейчас он был воплощением нежности. Осторожно коснувшись ее губы, укушенной днем, он прошептал:

– Я сделал тебе больно?

Элинор покачала головой:

– Нет-нет, ничего страшного.

– Никогда не позволяй мне причинять тебе боль, Эл. А если я сделаю что-то, что тебе не понравится, то просто скажи: «Прекрати, Харт». И я остановлюсь, обещаю.

Густо покраснев, она ответила:

– Ты никогда не делал ничего такого, что мне бы не нравилось.

Харт дотронулся до ее верхней губы.

– Я порочный человек, и ты это знаешь, Эл. Ты знаешь все мои секреты.

– Нет, не совсем. Но я знаю, что ты… что ты любишь игру. Любишь, например, фотографии. И мне очень любопытно узнать, что это за игра.

Едва заметно нахмурившись, Харт пробурчал:

– Мне не до игр. Во всяком случае – с тобой. То, что мне хочется с тобой… – Его глаза сверкнули. – Я хочу того, чего не должен хотеть.

Он провел ладонью по ее щеке, и Элинор вдруг почувствовала, что рука его дрожит. Было очевидно, что Харт сдерживал себя изо всех сил, останавливал себя. И еще она заметила, что глаза его потемнели…

Тут он склонился к ней еще ниже, и Элинор уловила запах выпитого им виски и отвратительный запах духов леди Мерчисон.

В следующее мгновение Харт прикоснулся губами к ее губам.

И у Элинор защемило в груди. Она стояла в неподвижности, удивляясь той боли, что испытывала. Потом вдруг потянулась к нему, и губы их тотчас же слились в поцелуе. Но Харт все еще сдерживал себя, и его поцелуй был осторожным и нежным – так он целовал ее когда-то…

И тут ей вдруг почудилось, что они с Хартом вернулись в то время. И они прекрасно подходили друг другу.

Ее все сильнее влекло к нему, и она вдруг вспомнила его слова о том, что он сразу остановится, если сказать «прекрати, Харт». Неужели он говорил это всерьез? Но даже если и так, она не собиралась просить его остановиться.

Шаль выскользнула из руки Элинор и растеклась лужицей у их ног. А Харт все крепче прижимал ее к себе, и даже сквозь многочисленные слои ткани Элинор ощущала силу его желания. Ей вдруг вспомнилась фотография, где он смеялся в одном килте на бедрах, а затем – фото с улыбкой, но уже без килта. И был на этих снимках такой красивый, что ей снова захотелось, чтобы его тело принадлежало ей, только ей одной.

Элинор точно знала, почему леди Мерчисон прижала ладонь к ягодицам Харта. И, не удержавшись, она сделала сейчас то же самое.

Герцог тотчас же поднял голову, заглянул ей в глаза, и теперь на его губах заиграла порочная улыбка молодого Харта Маккензи.

– Чертовка, – произнес он.

– Ты все еще очень привлекателен, Харт.

– А в тебе все так же пылает огонь. – Харт провел кончиком пальца по ее ресницам. – Я вижу его.

– Но в Абердине довольно холодно.

– И ты приехала в Лондон, чтобы согреться? Ах ты, испорченная девчонка!

Элинор, не в силах противиться соблазну, снова прижала ладонь к его ягодицам.

– А ты как считаешь, зачем я приехала в Лондон?

В глазах Харта промелькнула неуверенность, и он нахмурил брови. А Элинор вспомнила, какой головокружительной властью обладала, когда начинала его поддразнивать. Он к этому не привык – всегда стремился быть хозяином положения и всегда злился, когда не знал, о чем она думала.

– Ну… ты сказала, что из-за фотографий. И еще потому, что нуждалась в заработке.

– Я могла бы найти работу машинистки и в Абердине. Для этого не нужно было ехать через всю страну в Лондон.

Харт прислонился лбом к ее лбу.

– Не делай этого со мной, Эл. Не дразни меня, пожалуйста.

– У меня нет намерений тебя дразнить, но мне кажется…

– Ты недооцениваешь меня, – перебил Харт. – Поверь, я очень опасный человек. И я всегда получаю то, чего хочу.

Элинор сделала большие глаза.

– Неужели? А ты разве не хотел леди Мерчисон?

– Она гарпия. А с вином ты перестаралась…

– Мне было неприятно смотреть, как она тебя лапает.

Харт криво усмехнулся.

– А мне очень приятно, что тебе это не понравилось. Но почему, Эл? Может, сама на меня претендуешь?

Она стиснула его ягодицы.

– Похоже, ты не имеешь ничего против, а?

– Конечно, не имею. И никогда не имел. – Он поцеловал ее в губы. – Поверь, мне Элинор.

Элинор промолчала. Конечно, она прекрасно знала, что Харт Маккензи умел дразнить и насмехаться, но то, что было между ними в прошлом… Что ж, почему бы и нет? Если она сейчас попросит, проводит ли он ее в спальню на верхнем этаже, останется ли с ней на оставшуюся часть ночи, чтобы вспомнить прошлое?

Тут Харт вдруг приподнял ее, оторвав от пола, и усадил на перила лестничной площадки. Ахнув, Элинор ощутила спиной пустоту пространства. Но сильные руки Харта крепко ее держали. Он придвинулся к ней вплотную, заставив раздвинуть ноги, и тихо произнес:

– Ты возвращаешь меня в прошлое, Эл.

– А разве это плохо? – Голос ее дрожал.

– Да, плохо. Ведь я должен добиться успеха, должен сосредоточиться на цели и добиться своего, чего бы мне это ни стоило, а ты… – Он коснулся губами ее губ. – Ты мешаешь мне, Эл. Мешала раньше, мешаешь и теперь. Мне следовало бы отправить тебя в бальный зал к гостям – долой с моих глаз, но мне почему-то хочется лишь одного… Хочется сосчитать твои веснушки. И целовать, целовать, целовать…

Харт поцеловал ее в щеку, потом еще раз и еще. Он выполнял обещанное – целовал веснушки. Элинор же слегка откинулась назад, зная, что он не позволит ей упасть. Она чувствовала, как в ней разгорается пламя страсти. Что ж, Харт всегда умел воспламенить ее, и она знала, что позволит ему сделать с ней все, что он пожелает. А беспокоиться о последствиях она будет потом, когда придет время беспокоиться.

Он снова прижался губами к ее губам, а она, обвивая руками его шею, целовала его в ответ. Когда же Элинор обхватила ногами его бедра, Харт, чуть отстранившись, заглянул ей в глаза и с улыбкой прошептал:

– Вот она, моя испорченная девочка. Я никогда не забывал тебя, Эл. Никогда.

Она действительно ощущала себя испорченной – но что же из того? Ведь они – взрослые люди, разве нет? Вдовец и старая дева, уже вышедшая из того возраста, когда подобное поведение могло бы считаться скандальным. Да и что дурного в том, что они целуются на лестнице?..

Впрочем, все это было не так уж безобидно; Элинор хорошо это сознавала, однако все крепче прижималась к Харту.

– Маккензи?.. – раздался вдруг чей-то голос.

Элинор вздрогнула от неожиданности. А Харт, чуть отстранившись от нее, повернул голову и с невозмутимым видом произнес:

– Флеминг, в чем дело?

– Тысяча извинений, что помешал, – донесся ответ. – Но ты же знаешь, я всегда появляюсь несвоевременно…

И тут Элинор узнала голос говорившего. Это был Дэвид Флеминг, старый приятель и один из политических сторонников Харта. Когда Харт только начал ухаживать за ней, Дэвид тоже признался ей в любви. Но, к его чести, он никогда не пытался помешать ухаживаниям друга или отбить у него девушку. Когда же Элинор расторгла помолвку, он примчался в Гленарден и попросил Элинор выйти за него замуж. Она ответила вежливым, но твердым отказом. Однако ей нравился Дэвид, и она сохранила с ним дружеские отношения. К сожалению, он пристрастился к спиртному и азартным играм – что выходило за рамки приличий, – и только любовь к политическим играм удерживала его от окончательного падения. И все же Элинор опасалась, что это рано или поздно с ним случится, если политика вдруг утратит для него привлекательность.

– Видишь ли, Маккензи, – протянул Флеминг, – у меня в экипаже сидит Нили. Я сделал все, что мог, но мне нужна твоя помощь, чтобы привести его в дом. Или попросить его заехать в другой раз?

Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.