Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Молодость короля Генриха (№8) - Женщина-дьявол

ModernLib.Net / Исторические приключения / дю Террайль Понсон Пьер Алексис / Женщина-дьявол - Чтение (стр. 2)
Автор: дю Террайль Понсон Пьер Алексис
Жанр: Исторические приключения
Серия: Молодость короля Генриха

 

 


Но вдруг один из присутствующих, до сих пор молчаливо слушавший рассказ монаха, встал и потребовал тишины. Это был дворянин, одетый во все черное; у него был строгий, почти мрачный вид, и, должно быть, он пользовался большим влиянием среди присутствующих, так как сейчас же воцарилась тишина.

— Как тебя зовут? — спросил он монаха.

— Жак Клеман.

— Откуда ты?

— Из окрестностей Парижа.

— Почему ты стал монахом?

— Потому что отличался в детстве леностью. Этот ответ вызвал бурю смеха, однако она улеглась по первому знаку дворянина в черном.

— Какого ты ордена?

— Я доминиканец.

Человек в черном выглянул в окно и увидел монастырского осла, привязанного к кольцу у стены. Оттопыренная сума доказывала, что сбор монашка был удачен. Тогда мрачный дворянин спросил:

— Нет ли здесь монахов того же монастыря? — и, когда в ответ поднялись трое черноризцев, продолжал: — Доставьте осла в монастырь, ты же, — обратился он к Жаку, — пойдешь со мною.

— Но… — начал было Жак, однако резкий, повелительный жест дворянина сразу прервал всякие возражения и монах покорно последовал за незнакомцем.

VII

Молча дошли они до крайне мрачного и неприветливого на вид здания. Можно было подумать, что оно совершенно необитаемо; но, когда мрачный дворянин постучался в ворота, они сейчас же открылись, и Жак с удивлением увидал, что внутренний двор здания занят массой народа самого разнообразного общественного положения. Здесь были солдаты, монахи, простые буржуа и знатные дворяне; все они очень оживленно и дружелюбно разговаривали друг с другом.

В самом центре двора Жак увидел величественную фигуру одетую в рясу. При виде этого монаха Жак испуганно вздрогнул: это был о. Григорий, настоятель монастыря доминиканцев, а следовательно, начальник Жака. Но мрачный дворянин не дал Жаку времени предаваться своему удивлению. Он быстро увлек его в подъезд и провел в мрачную комнату, драпированную темными материями. Здесь он велел ему подождать, а сам исчез за портьерой, скрывавшей дверь в соседнюю комнату.

Эта комната по своему убранству находилась в полном несоответствии с мрачностью первой, так как была отделана со всей роскошью в светлых тонах.

На кушетке лежала, мечтая, прекрасная женщина. Это была Анна Лотарингская, герцогиня Монпансье.

При входе мрачного дворянина она подняла голову и спросила, как бы пробуждаясь от радужного сна:

— А! Это вы, граф Эрих?

Эрих де Кревкер поклонился с большим почтением, хотя в его манере и лежал сильный оттенок неуловимого грубого презрения.

Анна знаком предложила Кревкеру сесть, но тот молча отклонил приглашение и остался стоять.

— Откуда вы, Эрих? — спросила Анна.

— Из кабачка Маликана, герцогиня.

— А! Что же там по-прежнему поносят гугенотов?

— По-прежнему.

— И наваррского короля?

— Более чем когда-либо.

— А короля Генриха III?

— О, этот-то окончательно скомпрометирован, герцогиня! Монахи и солдаты рвутся пойти приступом на Лувр.

— Расскажите мне об этом подробнее, Эрих, — сказала герцогиня, лицо которой повеселело.

Тогда граф Эрих де Кревкер рассказал герцогине о монашке, перенесшем тяжелые издевательства в Сен-Клу.

— И вы говорите, что монах взбешен до крайности?

— Он так взбешен, что я счел за благо привести его к вам, зная, что вы собираете вокруг себя всех людей, имеющих серьезные счеты с королем. А этот монах мне показался вообще очень полезным: в нем много страстности и горячности.

— Где он?

— В соседней комнате.

Анна осторожно соскочила с кушетки, подошла на цыпочках к портьере и заглянула в соседнюю комнату. Когда она вернулась, ее взор сверкал дикой радостью.

— Благодарю вас, Эрих, — сказала она, — этот монах — действительно ценное приобретение! Он может послужить в наших руках отличным оружием! При взгляде на него у меня сразу родился целый план! — и с этими словами герцогиня позвонила, приказала позвать к себе двух пажей и долго и обстоятельно о чем-то беседовала с ними.

А монах все ждал и ждал. Но он не скучал — ему было о чем подумать. Кто же такой был этот мрачный дворянин, заинтересовавшийся им, скромным монахом? Наверное, он был важной шишкой, так как даже сам о. Григорий очень почтительно поклонился ему, а ведь о. Григорий был немаловажной особой!

Прошло более часа, пока вернулся этот таинственный незнакомец. За ним пришли двое молодых людей — два пажа, разодетых в нарядные костюмы.

— Вот ваши товарищи, — сказал Жаку мрачный дворянин, указывая на пажей.

— Мои… товарищи? — удивленно переспросил Жак.

— Ну да. Они угостят вас обедом и развлекут, чтобы заставить забыть бедствия в Сен-Клу.

Один из пажей подошел к монаху, взял его под руку и спросил:

— Как тебя зовут?

— Жак.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать.

— Мне столько же, — подхватил другой паж. — Меня зовут Амедей, а моего товарища — Серафин. Ну, а теперь идем с нами в столовую. Там мы поедим и на славу выпьем вина! — и молодые люди увлекли за собою монаха. Вид роскошно накрытого стола ослепил бедного монаха.

— Да где же я? — воскликнул он, озираясь на пышное убранство роскошной комнаты и богато сервированного стола.

— В свое время узнаешь, — ответил Серафин. Бедный монашек подумал, что стал жертвой волшебного сна, но сон был прекрасен, а монах крайне голоден — ведь в кабачке Маликана он питал лишь свою ненависть, но не желудок. Поэтому, не стараясь долее разбираться в странности своего положения, он энергично взялся за еду, обильно поливая ее вином. Последнее оказалось очень старым и крепким, пустой желудок делал свое дело, и вскоре монах почувствовал, что его голова приятно кружится. К тому же оба собутыльника были заразительно веселы, удивительно любезны и крайне мило шутили и острили, так что всем существом монаха овладело чувство бесконечного блаженства. Лишь по временам это блаженное состояние прорезывали приступы меланхолии. Ведь сон — не вечен, скоро рассеется, а тогда опять придется зажить скучной, убогой жизнью мелкого монаха.

— Ах, что за мерзкое ремесло быть монахом! — с горечью воскликнул он.

— Ручаюсь, что ты предпочел бы стать пажом! — подхватил Серафин.

— О, еще бы!

— Ну, так ведь это зависит лишь от тебя!

— Что такое?

— Хочешь быть одетым, как мы? Ну, так выпей сначала! — и Серафин поднес к устам монаха полный кубок вина. Жак опорожнил его единым духом.

Затем начались какие-то странные вещи: с Жака сняли монашескую рясу, облачили его в нарядный костюм пажа и подвели к большому зеркалу; там отразилась фигура молодого дворянина.

— Как? Разве я не монах? — теряясь, спросил Жак.

— Да ты им никогда и не был! — в один голос ответили Амедей и Серафин.

Жак схватился за голову и замер в полном недоумении. Что-нибудь одно — или его монашество, или теперешнее состояние было сном. Жак сильно ущипнул себя и почувствовал боль. Значит, он не спит? Значит, он и в самом деле дворянин?

VIII

Снова уселись за стол, снова начали пить и петь. Жак ни в чем не отставал от приятелей и только время от времени хватался за голову.

— Что с тобою? — спросил его Серафин.

— Ах, я не могу отделаться от своего ужасного сна!

— Какого сна? — спросил Амедей. Жак посмотрел на обоих приятелей блуждающим, хмельным взглядом и ответил с бледной, пьяной улыбкой:

— Представьте себе, ведь мне снилось… — что я монах!

— Вот глупый сон! — в один голос воскликнули пажи. Жак встал, подошел к зеркалу и стал снова осматривать себя со всех сторон. Пажи переглянулись с улыбкой, и один из них позвонил.

— Что вы делаете? — спросил Жак, язык которого почти не повиновался.

— Я приказываю начать танцы.

— Танцы? Какие… т-т-танцы?

— Ну вот еще! Разве ты забыл, что мы всегда заканчиваем свое пиршество танцами?

— Всегда? Ну, п-п-пусть!..

Дверь в столовую раскрылась, и в комнату впорхнули десять-двенадцать женщин, одетых в прозрачные восточные одежды. Они были полуобнажены, от них пахло одуряющими ароматами, а когда они завертелись в фантастическом танце, их распущенные волосы задевали Жака по лицу и рукам, и это прикосновение заставляло всю кровь вскипать в его жилах. Вдруг танцовщицы сразу остановились; три из них подбежали к Жаку и склонились к нему, маня розовыми губками к поцелую. Жак с криком страсти хотел схватить их, смять в объятьях, но в тот же момент танцовщицы с тихим, воркующим смехом извернулись и умчались из столовой так же неожиданно и стремительно, как появились.

Пажи поднесли Жаку новый кубок вина, и монах жадно опорожнил его. Тогда Серафин снова позвонил.

— А эт-т-то зач-ч-чем? — спросил Жак.

В дверь вошел человек, одетый в бархатную мантию, усеянную золотыми каббалистическими знаками, в астрологическом колпаке и с жезлом в руках.

— Кто это? — испуганно спросил Жак.

— Это колдун. Хочешь узнать свою судьбу? Он предскажет ее тебе!

Колдун подошел ближе, взял руку монаха и, внимательно поглядев на ладонь, сказал:

— Ты достигнешь большого сана, будешь богат и любим прекраснейшей женщиной! Эта женщина будет очень могущественна, и, если ты будешь беспрекословно подчиняться ей, она приблизит тебя к себе и вознесет на головокружительную высоту.

— Кто же она? — задыхаясь спросил Жак.

— Хочешь видеть ее? Я могу вызвать перед тобою ее образ! Но берегись! Подумай сначала, прежде чем согласишься! Эта женщина чрезвычайно красива, она внушит тебе непобедимую страсть…

— Но ведь вы сказали, что она полюбит меня?

— Да!

— Тогда зачем я буду бояться своей страсти к ней!

— Ну, так держись! — и с этими словами колдун погасил все огни в комнате, кроме одного канделябра, и затем описал волшебным жезлом круг по воздуху.

В ответ на это движение часть стены столовой рассеялась, образуя широкое отверстие, и в нем показалась молодая, красивая женщина. Ее глаза улыбались, полные губы манили к поцелуям. Распущенные волосы еще прикрывали обнаженные плечи дивного рисунка. Жак вздрогнул и упал на колени со страстным криком, но колдун снова повел по воздуху своим жезлом, и видение скрылось.

Трясущийся, бледный смотрел Жак на уходившего из комнаты чародея. Однако Серафин и Амедей сейчас же подскочили к монаху и поднесли ему новый кубок вина. Жак опорожнил его. Но это был, очевидно, лишний кубок. Все завертелось в глазах Жака, и, теряя сознание, он медленно съехал на пол.

Сколько времени длился его сон, Жак не знал, но проснувшись в том же положении, в котором он заснул, он вдруг отчаянно вскрикнул и схватился рукой за голову; он лежал на полу в своей келье, и на нем был одет обычный монашеский костюм!

IX

Жак встал, протер глаза и затем, открыв окно, высунул голову на свежий воздух. Было не более восьми часов утра, и свежесть несколько отрезвила воспаленную голову бедного монаха.

Он стал припоминать все происшедшее и обсуждать его. Ну да, конечно, все это было чрезвычайно просто: над ним посмеялись, напоили, а потом отвезли его пьяным в монастырь: вот и все объяснение чудес вчерашнего вечера.

Вдруг горячая струя хлынула по жилам Жака: ему вспомнилась женщина, образ которой вызвал перед ним чародей.

Кто была она? Где она находится? О, кто бы она ни была, какое расстояние ни отделяло бы его от нее, он все равно разыщет ее!

Однако ему некогда было заниматься своими мечтами: ведь он еще занимал самую низшую степень в монастыре, а на таких, как Жак, лежала вся черная работа по обители. Старшие иноки только и делали, что пьянствовали и нагуливали брюшко, а молодые монахи убирали, чистили, таскали воду и исполняли прочие обязанности. Вот и Жаку надлежало взяться за работу.

Он поспешно вышел на двор, где уже хлопотало несколько монахов, но каково же было удивление Жака, когда при виде его иноки не только не ответили на его приветствие, а разбежались в разные стороны, словно от зачумленного.

Жак с испугом смотрел им вслед. Что случилось? Откуда, за что это презрение?

Вдруг под готическим сводом монастырского портала показалась высокая фигура, заставившая Жака вздрогнуть от смутных предчувствий. Ведь лицо этой фигуры было грозно обращено на него лично, а недаром же это был отецкорреджидор, то есть, так сказать «монастырский полицеймейстер», выражаясь светским языком. Корреджидор подошел к растерявшемуся монаху и грозно сказал:

— Брат мой, вы нарушили долг монаха!

— Я?

— И вы будете наказаны за это по заслугам! Наш достопочтенный настоятель отец Григорий приказал, чтобы вас на месяц заперли в монастырскую тюрьму на хлеб и воду, причем каждое утро и вечер подвергать вас бичеванию!

— Но что же ужасного совершил я? — с отчаянием воскликнул Жак.

— Как? И вы еще спрашиваете? Разве вчера вы не напились допьяна?

Жак вместо ответа только поднял взор на корреджидора. Так в этом-то и заключается его страшное преступление? Но если наказывать за злоупотребление дарами Бахуса, то почему же все остальные монахи, сам отец корреджидор и, наконец, сам настоятель ходят на свободе?

Должно быть, корреджидор так и истолковал взгляд Жака; по крайней мере он продолжал в пояснение:

— Но это еще не большая вина. Скверно то, что вы допустили пострадать монастырские интересы! Это непростительно!

— Но в чем же я нарушил интересы монастыря?

— Разве вы вчера ровно ничего не насбирали?

— Как ничего? Наоборот, сбор был довольно удачен.

— Ну, так куда же девался весь сбор?

— Как «куда девался»? Но ведь отец Амвросий отвел в монастырь осла и захватил суму…

— Постыдитесь! Осла привели вы сами вчера ночью! Но, конечно, вы были так пьяны, что еле держались на ногах и не можете теперь вспомнить происшедшее!

— Но это невозможно! Я отлично помню…

— А, так вы еще упорствуете? Ну хорошо же! Пусть сам отец Григорий разберет ваше дело! — и корреджидор повлек растерявшегося монаха к отцу-настоятелю.

О. Григорий встретил Жака чрезвычайно сурово и с места в карьер принялся отчитывать его за потерю монастырской сумы. Жак стал энергично защищаться; он рассказал все происшедшее с ним и в заключение воззвал к самому о. Григорию, который тоже был в таинственном доме и, следовательно…

— В каком таинственном доме? — сурово перебил его настоятель. — Вы бредите? Но ведь я целую неделю не выходил из монастыря? Малый еще не протрезвился и несет с похмелья чушь, — обратился он к корреджидору. — Отведите его в темницу, пусть он там проспит хмель!

Жака тут же повлекли в узилище, кинув ему связку соломы вместо ложа и поставив кружку воды да ломоть хлеба для пропитания на сутки. Воде Жак очень обрадовался: известно, что после неумеренного пьянства на следующий день бывает страшная жажда. Поэтому он первым делом накинулся на воду и залпом опорожнил всю кружку, не обращая внимания на какой-то странный привкус воды. Затем он улегся на солому и принялся мечтать о таинственной красавице, обещанной ему вчерашним чародеем.

Но скоро усталость и остатки хмеля сделали свое дело — Жаком овладела сонливость, и он заснул.

Вдруг в лицо ему ударил яркий свет, заставивший его проснуться. Перед ним с факелом в руках был паж Амедей, под мышкой у него был пакет. Развернув этот пакет и достав оттуда богатое пажеское одеяние, Амедей сказал:

— Да ну же, проснись, друг мой! Ты опять видишь во сне, будто ты монах! Одевайся скорее и проспись!

Х

Жак, окончательно подавленный всем тем таинственным, что ворвалось в его судьбу, покорно стал одеваться. Тогда паж взял его за руку и повел к выходу. Когда они проходили по монастырскому двору, Жак сказал:

— Как тихо сегодня в монастыре!

— Это доказывает, что ты все еще спишь глубоким сном! — ответил ему Амедей.

— Я сплю? Но как же я могу ходить, разговаривать?

— Это тебе только кажется, а на самом деле этого нет! — Как странно! — прошептал растерянный монах.

— О, да, сны порой бывают очень странными! — согласился Амедей. — Вот, например, как, по-твоему, зовут тебя и кто ты?

— Я? Жак Клеман, монах ордена доминиканцев!

— Полно, друг мой! Это тебе лишь во сне представляется! На самом деле тебя зовут Амори, ты — сын сира де Понтарлье и состоишь на службе у герцогини Монпансье!

Они вышли из монастыря и углубились в сеть темных улиц. Жак жадно вдыхал свежий воздух. Вдруг паж Амедей оглянулся и испуганно вскрикнул. Жак тоже оглянулся, но не увидел ровно ничего. Зато и пажа Амедея он тоже не увидел больше: юноша исчез, словно растаял в воздухе!

Напрасно Жак звал, кричал — никто не отзывался. Пошатываясь побрел он по улице. Наконец силы изменили ему, голова окончательно отяжелела, и он без чувств опустился прямо на мостовую, ухватился руками за тумбу и так заснул.

Проснулся он от резкого толчка: перед ним стоял отец корреджидор и звал к настоятелю. Пошатываясь вышел Жак из кельи и был принужден выслушать суровую отповедь настоятеля. Затем ему было приказано отправиться за сбором подаяний и постараться возместить убыток, нанесенный им накануне монастырской казне.

Жак влез на осла, целый день собирал подаяния, к вечеру вернулся, сдал собранное казначею и был опять отправлен в тюрьму, так как ему предстояло еще целый месяц отбывать это наказание.

Но Жак уже не протестовал и не сопротивлялся: он был во власти каких-то таинственных сил, бороться с которыми ему было не под силу. Он философски утолил голод куском грубого хлеба, жадно опорожнил кружку с водой и улегся на солому, чтобы забыться крепким сном.

Проснулся он оттого, что кто-то сильно тряс его за плечо. Жак вскочил: он был на улице, а перед ним стоял полицейский, который с добродушной улыбкой сказал:

— Ну и мастер же вы спать на улице, господин Амори!

— Амори? — воскликнул монах и изумленно посмотрел — себя: он опять был в нарядном костюме Амори!

— Господи! — простодушно ответил полицейский. — Кажется, я не ошибаюсь и имею дело с господином Амори! Жак не выдержал и со слезами в голосе крикнул:

— Да что же это такое? Кто я, наконец: паж я или монах? В своем уме я или нет?

— Уж не знаю, — ответил полицейский, — в своем ли вы уме теперь, но что еще недавно были рехнувшись, так уж это так! Да, милый господин Амори, любовь до добра не доводит! Вы неосторожно влюбились в свою госпожу, прекрасную герцогиню

Монпансье, и эта любовь так повлияла на ваш мозг, что вы вдруг стали воображать себя монахом!

— Значит, я не монах? — спросил Жак.

— Господи! Да разве к тому растил сир де Понтерлье своего любимого Амори, чтобы сделать из него черноризца?

— Как это странно!..

— Чего тут странного? Мало ли, что в голову взбредет, раз человек не в своем уме?

— Но вот еще что я не могу понять: прошлой ночью я все-таки был в монастыре, потому что туда ко мне приходил Амедей.

— Ваш товарищ по службе у герцогини, паж?

— Да.

— Ну, так вам это приснилось! Господин Амедей уже две недели тому назад уехал в Нанси и вернется только сегодня или завтра.

Несчастный монах схватился за голову и пошатнулся. Полицейский бережно поддержал его под руку и сказал:

— Вам надо подкрепиться, господин Амори! Позвольте мне довести вас до ближайшего кабачка, где вы отдохнете от неудобно проведенной ночи.

Кабачок, о котором говорил полицейский, был в двух шагах от них. Там они застали четырех солдат — лотарингцев, игравших в кости.

— Ба! — воскликнул один из них. — Да ведь это — мессир Амори! — и он приветливо поклонился Жаку.

— Доброго здоровья, мессир Амори, — сказал другой. — А вы ловко вчера насвистались!

— Да вы-то почем знаете? — спросил Жак-Амори.

— Да ведь на моих глазах, чай, вы напились-то! Когда вы вчера уходили отсюда, то почти на ногах не держались!

— Но… это… непостижимо…

Когда Жак растерянно произносил эти слова, он подметил, как один из солдат подмигнул полицейскому и вполголоса сказал:

— Бедный парень! У него еще не все дома!

В этот момент послышался стук копыт, и к кабачку подъехал всадник. Это был паж Амедей; он был покрыт пылью и, по-видимому, возвращался из дальнего путешествия.

XI

Увидав Жака, Амедей, сейчас же подбежал к нему, ласково обнял и воскликнул:

— Здравствуй, милочка Амори! Сколько времени мы уже не виделись с тобою!

— Ничего не понимаю! — растерянно пробормотал монах. — Я готов биться о заклад, что прошлой ночью мы шли с тобою по

Парижу и что на мне опять была монашеская ряса! Неужели можно назвать сном то, что видишь и чувствуешь с такой яркостью?

— Друг мой, — грустно ответил Амедей, — сумасшествие не сон, к сожалению! От сна обыкновенно просыпаются, а от безумия редко! Но ты представляешь собою счастливое исключение, так как, насколько я вижу, начинаешь рассуждать довольно разумно.

— Значит, я был сумасшедшим?

— Еще бы!

— А сколько времени?

— Но… почти год! А что ты делаешь здесь в такую раннюю пору!

— Господи, да ведь мессир Амори провел ночь на улице в объятьях тумбы! — ответил за него полицейский.

— Бедный Амори! — пробормотал Амедей, — Вот до чего доводит любовь!

При этих словах Жак вздрогнул, и ему ярко представился пленительный образ белокурой женщины. Этот образ как-то осмысливал все бессмысленное, все фантасмагорическое в переживаниях несчастного монашка.

Амедей предложил Жаку-Амори позавтракать с ним, заказал еды и вина, пригласил к столу четырех солдат и полицейского, и все дружно принялись за дело. Конечно, они много пили. Но вино, в которое не подсыпано наркотиков, — сущий пустяк для доминиканца, а поэтому обильные возлияния не отяжелили головы Жака, а лишь сделали его более общительным и окончательно отогнали черные думы.

Между прочим, Жак-Амори захотел узнать какие-либо подробности относительно предмета своей страсти и навел на это разговор. Амедей охотно подхватил эту тему и, прищуривая глаза, сказал:

— Женщины сводят с ума лишь тех мужчин, которые не умеют заставить полюбить себя.

— То есть как это? — спросил Жак.

— Ведь ты — маленький дворянчик?

— Да.

— А герцогиня Монпансье — влиятельная принцесса?

— Увы! — вздохнул Амори-Жак.

— Иначе говоря, ты стоишь у подножия лестницы, тогда как она находится на самой верхней ступени ее.

— Ну-с?

— Ну-с, значит, ты не сумел подняться на несколько ступеней вверх, чтобы сблизить отделяющее вас расстояние!

Монах хотел спросить объяснений такому утверждению, но тут его внимание отвлек новый посетитель кабачка. Это был человек лет пятидесяти, лысый, пузатый, и обильно обливавшийся потом под кожаными доспехами. При виде его Жак невольно вскрикнул:

— Отец Антоний!

Действительно, в этом военном Жак узнал о. Антония, одного из монастырских сборщиков. Но четверо солдат, сидевших за столом, ровно как и полицейский, почтительно приподнялись и приветствовали вошедшего возгласом:

— Доброго здоровья, капитан!

— Капитан! — с отчаянием воскликнул Жак. — Разве вы стали теперь капитаном, отец Антоний? Толстяк улыбнулся и ответил:

— Но я уже давно состою капитаном, мой бедный Амори!

— Но ведь вы еще недавно были монахом!

— Бедный парень! — сказал полицейский, наклоняясь к уху Амедея, но стараясь тем не менее, чтобы монах расслышал его слова. — Он все еще не оправился и везде видит монахов!

— Да ведь не могу же я так ошибаться! — пробормотал Жак, снова почувствовавший себя перенесенным в мир странных противоположностей и несообразностей. — Вы — отец Антоний, или «брат-Четверг», как вас зовут.

— Бедное дитя мое! — прочувствованно ответил ему капитан-монах. — Я вижу, твой разум еще не может отделаться от навязчивых видений долгой ночи, которая около года покрывала твое сознание. Ну приглядись же ко мне! Ведь я — твой родной дядя, капитан Гектор де Понтарлье. Но будем надеяться, что твой разум окончательно вернется к тебе и ты отделаешься от тяжелого недуга. А теперь пойдем.

— Куда?

— Вот это мне нравится! Конечно, в дом герцогини, на службе у которой ты состоишь!

— Да, да, пора! — подхватил и Амедей и, взяв под руку окончательно сбитого с толка Жака, повлек его на улицу, сопровождаемый о. Антонием, неожиданно превратившимся в капитана.

Они дошли до дома, который Жак сразу узнал: это был тот самый, куда несколько дней тому назад его привел мрачный дворянин в черном. В воротах они увидали экипаж, запряженный по-испански мулами, около экипажа нетерпеливо рыла копытами землю пара роскошно оседланных лошадей.

Значит, герцогиня собирается отправиться в путешествие? — спросил паж Амедей.

— Да, — ответил о. Антоний.

— А куда она отправляется?

— Не знаю.

— Кто будет сопровождать ее?

— Пажи Серафин и Амори, если только последний окончательно пришел в себя.

В этот момент дверь подъезда распахнулась, и оттуда вышла женщина, при виде которой у Жака вырвался подавленный стон: перед ним была царица его грез, белокурая женщина волшебного видения! Герцогиня Монпансье спустилась во двор и, подойдя к Жаку, положила ему руку на плечо, после чего сказала:

— Ну, бедный Амори, ты окончательно оправился? В таком случае можешь сопровождать меня в путешествии!

XII

Дом, в котором происходили все эти чудеса, принадлежал не герцогине Монпансье, а графу Эриху де Кревкер. Читатели, наверное, помнят еще несчастного графа, столь посрамленного в своих надеждах и чувстве к прекрасной Анне. Но, отгадав ее истинный характер, отказавшись от мысли завоевать ее любовь, граф Эрих не отказался от того дела, душой которого была герцогиня Анна.

Этим делом было подготовление восстания для низвержения короля Генриха. Эрих де Кревкер сам сознавал, что Генрих III решительно не подходит к высокому трону Франции, что под скипетром такого государя прекрасная, сильная страна может только разложиться и распасться. Он также сознавал, что энергичному, умному, талантливому герцогу Гизу гораздо более приличествует корона, украшавшая чело Генриха, а потому всей душой отдался интриге Гизов против Валуа. В этом доме непрерывно происходили собрания лигистов. Одно из таких собраний особенно пылкое и оживленное, происходило в ночь перед тем, как монах Жак так неожиданно узрел в монахе Антонии капитана и дядю. Только к утру разошлись участники собрания, но и то не все: двое — Эрих де Кревкер и о. Григорий — остались еще у Анны.

— Ну-с, а теперь, дорогой граф, расскажите мне, что нового в Сен-Клу, — сказала герцогиня.

— Герцогиня, — ответил Эрих, — король покинул Сен — Клу. Он — в Париже у королевы Екатерины, с которой хочет обговорить подробности торжественного погребения герцога Анжуйского, потому что герцог действительно умер!

— Да, он умер, — сказала Анна, — и это приблизило моего брата еще на одну ступень к французскому трону! А долго пробудет король в Париже?

— Он должен выехать в одиннадцать часов утра в Шато — Тьерри.

— Он поедет один или с королевой-матерью?

— Этого я еще не знаю.

— Ну, так он встретит меня на своем пути! — заявила герцогиня. Граф де Кревкер с удивлением посмотрел на герцогиню.

— У меня будет разговор с его величеством! — продолжала Анна.

— О чем же?

— Уж извините, милый граф, это мой секрет!

— Вашему высочеству в последнее время вообще угодно нагромождать тайну на тайну!

— Вот как?

— Господи! — вмешался о. Григорий. — Я вполне согласен с его сиятельством. Вот, например, этот несчастный монашек. Я повиновался вам, герцогиня, и в точности исполнил все ваши инструкции, но все же отказываюсь понимать, какое значение в ваших соображениях может иметь эта игра с превращением Клемана из монаха в дворянина и обратно. У бедняги уже и без того ум заходит за разум!

— Тем лучше! Но его рассудок еще не достаточно омрачился: я хочу, чтобы он окончательно потерялся и не мог определить, кто он такой!

— Но какая цель всего этого? — спросил Эрих.

— Дорогой граф, если вы хотите натравить собаку, как вы поступаете?

— Ну… сначала ее морят голодом.

— Сажают на цепь.

— Именно. А в заключение натравливают на того, на кого нужно! Поняли?

— Не совсем!

— Так поймите: скоро настанет день, когда мне понадобится фанатик, готовый на все! Восстание против Генриха III — долгий путь, и мало ли в силу каких причин оно может и не удастся.

Люди ведь крайне смешны в своих воззрениях: для многих особа этого шута на троне все же священна, несмотря ни на что. Ну так вот, если удастся устранить Генриха, то наша задача значительно упрощается. Но при этом нам самим нужно оставаться непременно в стороне. Вот для этого мне и понадобится монах, который будет доведен в своем фанатизме, страсти и безумии до того, что станет покорным орудием в моих руках.

— Но все же при чем здесь эти превращенья?

— А вот увидите, граф! Пока это мой секрет! Ну-с, мои распоряжения исполнены?

— Да, герцогиня. А когда вам угодно будет двинуться в путь?

— Между восьмью и девятью часами утра! А теперь я хочу отдохнуть! До свидания, господа! — и герцогиня, отпустив Кревкера и о. Григория, позвала своих камеристок, чтобы отдохнуть хоть несколько часов.

Утром, в назначенный час, портшез был подан, и герцогиня отправилась в путь, сопровождаемая, как уже знает читатель, пажем Серафином и монашком Жаком, тогда как впереди гордо гарцевал о. Антоний в наряде капитана.

Впрочем, горделивой осанки о. Антония хватило ненадолго. Когда-то, в юности, он езживал верхом, но тому прошло уже много лет, и езда на монастырском осле не могла поддержать его наезднические способности. Поэтому вскоре о. Антоний стал чувствовать себя до крайности неудобно, и его грузное тело мешком съезжало с седла.

Зато Жак держался молодцом. Он сказал правду, когда объяснил Кревкеру, что монахом стал из-за лености. Но эта леность не относилась в детстве к езде верхом и к обращению со шпагой — и с тем, и с другим Жак в самом нежном возрасте управлялся на диво, и, если бы ему позволили обстоятельства, выбрал бы себе военную карьеру.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4