Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Рассказы и притчи

ModernLib.Net / Отечественная проза / Дружников Юрий / Рассказы и притчи - Чтение (стр. 2)
Автор: Дружников Юрий
Жанр: Отечественная проза

 

 


      Заиграло танго. В ресторанчике под каштанами зашевелились пары. Оля слегка сжала мой локоть, я выдавил жалкое подобие улыбки, и мы двинулись на сцену. Я танцевал чуть-чуть разболтанно, любуясь расцветающими каштанами, небрежно намалеванными на холсте. Затем подпольщики сошлись, пошептались, а когда эсэсовец щелкнул хлыстом о голенище, рассыпались. Мы с Олей, влюбленная парочка, пошли вдоль оркестровой ямы у самой рампы.
      И тут - едва я добрался до середины сцены, раздались оглушительные аплодисменты. Весь зал хлопал, кричал "браво" и даже "бис". Аплодисменты заглушили слова немецких офицеров. Актеры вынуждены были умолкнуть, выдержать паузу, начать сначала, а зал продолжал хлопать.
      За кулисы прибежал Федорчук. Он тоже не понял, в чем дело. Наконец из зала кто-то выкрикнул мою фамилию, и снова раздались бешеные аплодисменты.
      Федорчук, умница, с пульта помрежа позвонил администратору.
      - Спокойно, ребята! - сказал он, положив трубку. - Все ясно! Сегодня филологический факультет в полном составе пришел на коллективный просмотр. Для них что стадион, что театр - болеют за своих!
      В артистической никого не было, из репродуктора доносился второй акт. Я вытащил из банки горсть вазелина и жирно намазал лицо. Посидел немного, любуясь на себя в зеркало, оторвал усы и стал снимать ватой грим.
      5.
      Утром я дремал на лекции по философии, положив голову на руки, в самом углу, чтобы никого не видеть, ничего не слышать. Но сосед потряс меня за плечо:
      - Проснись, тебе записка!
      "Не могли бы Вы, - прочитал я, - подойти в антракте к колоннам? Л."
      Сон как рукой сняло. Конец лекции я сидел в позе спринтера, ожидающего старт.
      Умнайкина подходила ко мне медленно, чуть помахивая чемоданчиком, с настороженной улыбкой, которая едва угадывалась, будто Лина не очень была уверена, что это я, а если я, стоит ли вообще ко мне приближаться. Не выдержав, я шагнул к ней навстречу и готов был взять у нее чемоданчик, потому что в руках она держала еще и пачку книг. Но чемоданы на факультете носили только своим девушкам, и Лина отвела руку, а я почувствовал, что покраснел.
      И тогда она улыбнулась. Она улыбнулась, как умела только она, и первый раз для меня и больше ни для кого.
      - Ты вчера здорово танцевал, очень естественно, без всякой натяжки.
      Она легко и просто перескочила с письменного "вы" на устное "ты", и это был бальзам на душу.
      - Откуда ты знаешь?
      - Видела, сидела в первом ряду. Все тебя сразу узнали... У тебя это серьезно?
      - Что?
      - Театр...
      - Не знаю. И да, и нет...
      - А я неделю проплакала, когда врачи сказали, что сердце не очень здоровое. Мол, для простого смертного сойдет, я для балерины нет.
      - Чушь!
      - Не чушь... У меня девять недостатков - так комиссия сказала. Могу их тебе перечислить. Во-первых, у меня низковатый для балерины зад. Во-вторых...
      - Замолчи!
      - Почему же? Это ведь не я придумала.
      - Не надо, прошу!
      - Они еще не заметили, что у меня кривой нос.
      - Кривой?
      - Ты тоже не заметил? Мне в седьмом классе в нос попали снежком.
      - Послушай, но ведь всем известно, что в балетном училище полно детей и внуков высокого начальства. У них - вообще никаких данных!
      - Им и не надо, их так берут, по звонку. Но остальным требуется быть идеальными, чтобы в области балета быть впереди планеты всей. Когда выгнали, я думала, не переживу. А теперь прекрасно, даже нравится: французский будет основным языком и возьму еще два. Быть неудачницей в восемнадцать лет просто глупо. И все же... Я смотрела на тебя и, знаешь, о чем думала? Все же на сцене замечательно, кем угодно...
      Тут меня осенило.
      - Оля, моя партнерша, уехала. Хочешь, поговорю с режиссером, он тебя возьмет статистом? Уверен, возьмет! Тебе сам Бог велел танцевать танго!
      - А что, это идея...
      Звенел звонок на лекцию.
      - У тебя очень красивый нос! - сказал я.
      - Только кривой, - засмеялась она. - А фамилия моя тебе тоже нравится?
      - Конечно, - искренне соврал я. - Замечательная фамилия. Почему ты спрашиваешь?
      - Потому что она глупая, - Умнайкина протянула мне свой чемоданчик. - Как ты вчера под каштанами Праги шел? Так?
      У факультета на виду она взяла меня под руку, и мне показалось, что где-то заиграло танго.
      - А волейбол? - спросил я.
      Зря спросил. Но Лина поняла.
      - Волейбол - ничтожество, - просто объяснила она.
      Юрий Дружников. Два рояля в одной комнате
      Copyright Юрий Дружников
      Источник: Юрий Дружников. Соб.соч.в 6 тт. VIA Press, Baltimore, 1998, т.1.
      Рассказ
      Рижская улочка Виландес лежит неподалеку от порта. Она всегда чистая, мощенная облизанными временем булыжниками, меж которыми вылезает жалкая трава. Улочка упирается в парк, тот самый, в котором посадил вяз Петр Первый. Дома на этой улице простояли век. Каменные русалки неутомимо поддерживают под окнами ящики с цветами. Стены домов такие толстые, что выглянуть из окна на улицу непросто. Сейчас из тех кирпичей построили бы домов втрое больше.
      Тут тихо. Стук каблуков гулко отдается аж в другом конце улицы. Редко проедет лошадь с дровами или фургон с бутылками к молочному магазину. Мальчишки играют в футбол посреди мостовой. Эхо от их криков, перелетая через крыши, проваливается в колодцы дворов и глохнет в мокром белье, развешенном на веревках.
      По тротуару вдоль Виландес двигаются, словно тени, старухи из соседних домов, направляясь к парку. Они вяжут кофты и сдают их за гроши в артель, расположенную тут же в подвале. Старухи замедляют шаги возле двух окон на втором этаже, из которых с утра до вечера доносятся звуки рояля. Старухи ворчат на мальчишек: те орут и мешают слушать музыку.
      Мелодии из этих окон звучат каждый день - то быстрые, то медленные. Иногда рояль, сбившись, не договаривает фразу, умолкает и после паузы начинает сначала. Бывает, целый месяц подряд каждый день звучит одна и та же мелодия; старухи запоминают ее и мурлычат про себя.
      Неожиданно в звуки одного рояля врываются звуки другого. Оба рояля звучат вразнобой, мелодии сбивают друг друга, спорят, дерутся. И уши не могут вынести этого сумбура. Даже каменные русалки под окнами морщат носы. У второго рояля не бывает длинных связанных мелодий. Отрывки. Куски. Немыслимые аккорды, тяжелые, как удары грома. Старухи морщатся и спешат уйти из-под окон в парк, чтобы усесться в тени старинного вяза и начать вязать.
      Один рояль умолк. Лариса встала, потянулась, как кошка, выгнув затекшую спину, захлопнула ноты с портретом Шопена на обложке, постучала пальцем Шопену по лбу. Она подбежала к зеркалу, поправила копну волос, схватила капроновую авоську, бросила в нее тетрадку с конспектами, ноты, два яблока. На мгновение замерла у двери. Рихард продолжал экспериментировать с аккордами, готовясь к контрольной по гармонии. Отвратительные комбинации звуков. Неправильно звучит.
      - Эй, там у тебя до-диез торчит, слышишь?
      - Угу...
      Аккорд, еще аккорд... Пауза... Вот это, кажется, лучше... И он записывает...
      Ларисе хотелось поговорить, но она опаздывала и только побарабанила по черной крышке. Второй рояль умолк.
      - Я ухожу.
      - Пока!
      Они оба учатся в консерватории. Она на втором курсе по классу фортепьяно. Он кончает в этом году историко-композиторский. Заняты оба с утра допоздна, поговорить некогда. Общаются рояли, стоящие валетом, прижимаясь друг к другу круглыми впадинами. У роялей достаточно времени поговорить друг с другом, и, кажется, они отлично понимают друг друга.
      Комнату эту в небольшой коммуналке на Виландес студенты снимают уже третий год. Их давно грозятся выгнать, но до дела как-то не доходит. Хозяину нужно поставить памятник: терпеть два рояля, не замолкающих ни на минуту, да сами так поживите! А секрет в том, что у хозяина дочка играет на виолончели, учится в музыкальной школе, и Рихард ей помогает, изредка аккомпанируя. Зато соседи их ненавидят и не здороваются.
      Лариса затворяла за собой входную дверь, когда позади услышала звук разбитого стекла. Она вернулась и растерянно встала у окна. На полу валялись осколки. В нижней половине рамы зияла дыра. По остаткам стекла вверх ползли трещины. Рихард вскочил и, стараясь не ступать на стекла, подбежал к окну. Лариса пыталась выглянуть на улицу из-за его плеча.
      - Никого?
      - Никого! - Рихард повернулся. - Беги, на лекцию опоздаешь. Я сам разберусь.
      - Поймать бы - пускай вставляют, - она закинула авоську на плечо. Занимайся, я приду - вымету.
      Лариса убежала.
      Куски стекла вынимались плохо, замазка засохла. Рихард то и дело поглядывал на мостовую. Он соврал Ларисе. На камнях сидел мальчишка в рваных джинсах и ковбойке и тер ушибленную ногу. Видно, упал и не успел драпануть со всеми. Рихард высунул голову, с трудом перегнувшись через широкий, как стол, подоконник.
      - Не видел, кто разбил?
      - А если я, то что?
      - Зайди сюда.
      Он сидел на мостовой и не двинулся с места.
      - Да не бойся, не съем я тебя. Мне помочь надо...
      Мальчишка поднялся, попробовал наступить на больную ногу и, немного прихрамывая, косолапо двинулся в подворотню.
      Рихард не раз видел его то на улице, то во дворе, когда выбегал за дровами. Печи в доме были прожорливые, комнаты с высоким потолком, и протопить их стоило большого труда. Однажды этот мальчишка помогал Рихарду пилить и колол чурки лучше его.
      Раздался звонок в дверь.
      - Заходи. Ты чего как из деревни?
      Мальчишка сделал два маленьких шага вперед. Рихард порылся в кармане.
      - Давай измерим стекло и сходи в магазин, ладно? Вот тебе деньги. Вставить-то надо, а то мы замерзнем, ночью холодно уже.
      - Дай линейку, я сам смерю.
      - Вон в том ящике поройся, найдешь...
      Рихард сел за рояль. Взял два аккорда, написал что-то, снял с пюпитра лист нотной бумаги, разорвал и вытащил чистый.
      - Ты из джаза? - спросил мальчик, стоя на подоконнике.
      - Вроде.
      - Я тебя видел. Когда в парке конкурс танцев был, ты играл.
      - Разве это игра? Я там подрабатывал. Игра - вот.
      Рихард взял аккорд.
      - Так это же не музыка!
      - Это-то и есть настоящая музыка! Верней, с этого начинается музыка.
      - А я джаз люблю. Джаз - это вещь.
      - Вещь! - согласился Рихард, а заиграл польку Шопена, ту самую, которую Лариса разучивала с утра, заиграл в ритме джаза.
      - Так что ли?
      Мальчишка кивнул. Рихард оборвал игру и досвистел лейтмотив до того места, где начиналась разработка темы.
      - Ну, я пойду, - сказал мальчишка, пряча деньги в карман.
      Рихард вышел его проводить.
      - Тебя как звать?
      - Пачкин...
      В комнату пришли осенние сумерки, скрыли пестроту изразцов на печи. Надо встать, принести настольную лампу, а Рихард сидел, размагнитившись. Никак не мог взять себя в руки и заниматься дальше. Оглядел комнату, будто видел первый раз, закрыл глаза.
      Мать старалась приобщить его к музыке, а он гонял по улице. К музыке потянулся, когда подрос. Оказался даже в музыкальной школе. Был период: играл фанатически, сутками. Мать давила на его честолюбие, обещала концерты с корзинами цветов и толпы поклонниц. Рихард поступил в консерваторию.
      - А вы не станете пианистом, - сказал ему через месяц профессор Янис Иванов. - Увы, никогда!
      - Это почему? - запальчиво спросил он.
      - Что же, батенька, думаете, всю жизнь можно бить баклуши, а потом, когда заблагорассудится, сесть за рояль и все наверстать?! Уж извините, чудес не бывает. Рубинштейн что говорил? Если он не играет один день, замечает он сам, два - замечает критика, а три - слышит зритель. Посмотрите на свои руки.
      Рихард развернул ладони.
      - И что?
      - Ничего! Сядьте за рояль!..
      Рихард заиграл. Иванов молча слушал, потом рукой приказал умолкнуть.
      - Так вот вам приговор. Ваши пальцы потеряли гибкость. Это не восстановится.
      Пришлось смириться. Рихард перебрался на историко-композиторский факультет и был готов стать, скорей всего, педагогом.
      К Ларисе, с которой Рихард был едва знаком, он заехал год назад за нотами. Дверь в квартиру оказалась незапертой, и в комнате никого не было. Он услышал плеск в ванной и открыл дверь. Лариса так растерялась, что даже не крикнула. Тут он на ней и женился. Когда Лариса перешла жить к нему, в эту комнату грузчики затащили еще один рояль.
      - Два рояля вместе - это слишком! - говорили его однокурсники. Брак между пианистами вообще следует запретить.
      Возможно, друзья были правы. Они всегда правы, друзья, кроме тех, конечно, случаев, когда они ошибаются. Рихарду и Ларисе вдвоем жилось хорошо, хотя, бывало, они ссорились по пустякам и дулись друг на друга, впрочем, неподолгу.
      - Ты почему в темноте?
      Рихард не слышал, как вошла жена. Она щелкнула выключателем, и Рихард зажмурился от яркого света.
      - Задремал, - сказал он, чтобы ничего не объяснять.
      Из выбитого окна дуло. Подросток по имени Пачкин не вернулся. Плакали последние их денежки.
      Пачкин не вернулся, и окно завесили на ночь одеялом...
      С утра они сидели, как всегда, каждый за своим роялем. Получив право голоса, рояли затараторили на своем клавишном языке, заспорили, старались перезвучать друг друга. Днем Лариса заспешила в консерваторию. Переодевалась она быстро, раскидывая по обоим роялям одежду.
      - По-моему, звонят, - перестав играть, крикнул муж.
      Лариса открыла уже с сумкой в руках: за дверью стоял Пачкин.
      - Здрассте!
      - До свиданья! - усмехнулась она и крикнула. - Рихард! Это к тебе.
      Она сбежала по лестнице, а круглолицый маленький Пачкин, похожий на колобок, попятился, нагнулся и поднял стекло, большое, почти в рост его самого. Рихард вышел в коридор. Нос у мальчишки расплющился лепешкой, и через стекло лицо казалось голубым.
      - Магазин-то вчера был уже закрыт, - объяснил он, боком пролезая в дверь.
      - Не разобьем? - спросил Рихард.
      - Подержи, я влезу на подоконник. - сказал Пачкин. - Теперь подай стекло. Не задень за раму!
      - Руки порежешь!
      - Сам ты порежешь. Да ты играй, я вставлю. Пачкин прислонил стекло к стене, вытащил из кармана нож и начал выцарапывать замазку из рамы. Рихард не стал возражать и сел за рояль.
      Долго Пачкин возился, пыхтел, сопел, забивая гвоздики. Наконец он спрыгнул и подошел к роялю.
      - Замазки нету? Стекло обмазать...
      - В другой раз. Спасибо.
      Пачкин потрогал метроном. Качнул маятник, и стрелка начала мерно отсчитывать ритм. Передвинул грузик, и метроном зашагал быстрее.
      - Мешаю?
      Рихард кивнул. Пачкин остановил метроном.
      - Ну, я пошел...
      - Руки помой!
      - Успеется!
      - Погоди, ты, небось, голодный? Я тебе бутерброд с колбасой сделаю.
      - Нет, я пошел!
      - Дома у тебя кто?
      - Мать. Она щас вообще-то в порту. А отец в море. Скоро вернется. Через два месяца. Но не к нам. У него краля.
      - Это как?
      - Ну, баба другая...
      Он помялся, раздумывая, говорить ли, но пробурчал:
      - А стекла-то я не бил.
      - Вот-те раз... А кто же? - Рихард тут же пожалел, что так глупо спросил.
      - Да там один... из рогатки. Мяч застрял в ящике для цветов, он хотел его сбить и промазал.
      - Чего же ты не сказал?
      - А ты бы поверил? И потом... я хотел посмотреть, что у вас тут играет. Я пойду.
      - Заходи, Пачкин!..
      Но тот уже исчез.
      Когда Лариса вернулась, сели ужинать. Она сдвинула пепельницу, спросила:
      - Это ты положил деньги?..
      - Где?
      - Да вот, под пепельницу.
      - Это сдача. Он хороший малый...
      - Кто?
      - Пачкин! Хороший малый! Что-то в нем есть...
      - Ты все усложняешь, Рихард...
      Прошло несколько обычных дней. Он сдал одну контрольную и готовился к другой. У Ларисы приближался шопеновский вечер, на котором ей предстояло выступать.
      Как-то, услышав на улице крики, Рихард встал из-за рояля размяться и подошел к окну. Усевшись на подоконник, чтобы лучше видеть, он в ораве мальчишек поискал Пачкина. Найдя, поднял со своей северной трибуны руку в знак приветствия. Мальчишка кивнул и помчался догонять мяч. Играл он изо всех сил, чувствуя, что на него смотрят.
      Рихард крикнул:
      - Пачкин, зайди!
      Открыл дверь и протянул руку:
      - Как жизнь?
      - Бьет ключом, - солидно ответил тот.
      Рихард долго рылся в чемодане с книжками (все никак не соберут денег на полки), вытащил "Остров сокровищ" Стивенсона.
      - Это тебе. Я ее раз пять читал.
      - Не, мне не надо. Мне читать некогда.
      - Возьми, говорю!
      - Ну, ладно. Так и быть, погляжу.
      - Ты чего делаешь в воскресенье?
      Пачкин пожал плечами.
      - В устье Лиелупе поедешь? На яхте покатаемся - у меня там друзья. Порыбачим...
      Пачкин кивнул, взялся за дверь. Лариса снимала плащ в коридоре.
      - А, это ты стекла бьешь?
      Просто пошутила.
      - Ага!
      Пачкин прошмыгнул на лестницу.
      - Зачем он тебе? - спросила Лариса.
      - Ну, у мужчин могут быть свои интересы, женщинам они кажутся чепухой...
      - Нашел тоже мужчину!
      - Я хочу взять его с нами на Лиелупе.
      - Вот еще! Только собралась расслабиться...
      - Ты и будешь отдыхать, он не помешает.
      - Вдруг чего случится... Я боюсь...
      - Да он самостоятельный...
      Она ушла на кухню, ничего не ответив.
      На следующий день Лариса, как всегда, опаздывала в консерваторию. Она надевала плащ, когда в дверь раздался звонок.
      - Рихард дома?
      Она заколебалась, не зная что ответить. В самом деле, Рихард очень устает - минуты нет свободной: лекции, халтура, чтобы заработать на жизнь. Что ему надо, этому прилипчивому дворовому мальчишке? Пачкин потоптался у двери.
      - Так его нету?
      - Нет-то нет... - протянула Лариса. - А ты чего хотел?
      - Я? Да так...
      Он застеснялся и повернулся, было, уходить.
      - Видишь ли? - Лариса аккуратно подбирала слова. - Рихард сейчас ужасно занят. У него контрольные. Ты подрастешь, поймешь. У тебя свои дела, у него свои. Извини, я опаздываю на лекцию. Извини!
      Пачкин кивнул, но все еще стоял на месте. Потом протянул Ларисе книгу.
      - Отдайте, я прочел.
      - Отдам обязательно...
      Несколько дней у Рихарда было нервных. Он сдал две контрольные, сделал оркестровку пьесы. Без особого успеха, если не считать одного урока музыки с дочкой замминистра торговли, бегал он в поисках заработка. Рихард плохо спал, бормотал во сне. В воскресенье они никуда не сдвинулись. Лариса не поехала к матери, осталась помочь ему. Утром, перед тем как сесть за рояль, она сбегала в молочный за творогом и сметаной, тем единственным, что он ел. У нее самой оставалось две недели до шопеновского концерта. Она буквально вытолкала Рихарда пойти в парк погулять.
      И действительно, развеявшийся и повеселевший, он пересек парк и шагал домой по булыжникам улицы Виландес. Старухи, которые вязали, сидя под древним вязом, перестали шевелить пальцами и смотрели ему вслед.
      - Это он играет, - сказала одна старуха.
      - Не играет, а только жене мешает, - возразила вторая.
      - Бренчит, понимаешь, вместо того, чтобы мелодию издавать, подтвердила третья.
      И они стали опять молча вязать.
      Теперь, после прогулки, Рихарду захотелось во что бы то ни стало рвануть к приятелям на реку Лиелупе и выйти в море на яхте. Обязательно в море. Под ноги ему катился мяч. Рихард разбежался и врезал по воротам из портфелей. Попал! Мальчишки иронически поскалили зубы, и игра пошла дальше.
      - Как дела, старик? - окликнул Рихард Пачкина.
      Тот пробежал мимо, в гущу боя. Рихард еще раз позвал.
      - Чего? - строго спросил Пачкин.
      - Подойди, говорю!
      - Ну!
      - Чего не заходишь?
      Пачкин ногой остановил мяч.
      - Чего же приходить? Мешать вам заниматься?
      - Давно ты перешел на "вы"?
      - Куда перешел? - не понял Пачкин и оглянулся на ребят, которые торопились играть. - У вас свои дела, у меня свои. Вы играете на рояле, а я палкой на заборе, только и делов!
      Он поднял щепку и затрещал по планкам палисадника. Добежал до ворот из портфелей и, едва не сбив с ног проходившую старушку, ринулся к мячу.
      - Сумасшедший какой-то! - пожилая женщина отстранилась к стене и посмотрела на Рихарда, ища сочувствия. - Псих ненормальный!..
      Рихард ничего не ответил, прошел мимо.
      Лариса оказалась дома.
      - Смотри-ка, ты порозовел! А то был бледный, как смерть...
      Она поцеловала его в щеку.
      - Садись скорей, обедом накормлю. Соседи уехали, так что будем есть на кухне.
      - У нас обед? Просто не верится. Знаешь, кто мне попался? Пачкин. Странный все-таки мальчишка! То льнет, то отключается...
      - Сам ты еще мальчишка!
      - А ты против?
      - Не знаю. Что у вас общего? У тебя свои дела, у него свои... Между прочим, прислали счет за прокат роялей. Где денег возьмем?
      - Завтра пойду грабить банк, - сказал Рихард.
      Он доел картошку и ушел в комнату. Рояль его, будто сорвавшийся с цепи пес рявкнул так остервенело, что даже мальчишки на мостовой перестали играть и подняли головы к окнам на втором этаже. Сердитые аккорды посыпались один за другим.
      Лариса на кухне мыла посуду и, услышав, пожала плечами. Этот прелюд Скрябина Рихард никогда не играл. Она быстро составила грязные тарелки в раковину, решив, что вымоет потом, вошла в комнату, намазала пальцы питательным кремом, помассировала руки, подождала, пока крем впитался, и села за рояль.
      Каменные русалки под окнами наморщили носы: в нервный прелюд Скрябина вмешался мягкий вальс Шопена.
      Юрий Дружников. Пощечина
      Copyright Юрий Дружников
      Источник: Юрий Дружников. Соб.соч.в 6 тт. VIA Press, Baltimore, 1998, т.1.
      Рассказ
      Я с удовольствием брился бы каждый день, но усы, а тем более борода росли медленно. И я кромсал себя безопасной бритвой только раз в неделю.
      Чтобы иметь стильную прическу, я по два часа просиживал в очереди к несравненному Кузе, лучшему парикмахеру Усачевки. Пульверизатор у него был поломан, Кузя наливал одеколон "Шипр" прямо на ладонь и огромными ручищами приглаживал голову, будто пробовал, хрустит ли арбуз, созрел ли.
      После стрижки мать, встречая меня, затыкала нос пальцами.
      - От настоящего мужчины, - морщась, ворчала она, - должно пахнуть чесноком. Так всегда отец парикмахерам говорил.
      Отца я смутно помнил. Он сам ушел от нас с матерью. А от той, другой женщины, когда началась война, его оторвал военкомат. Мать называла отца бабником.
      Стал я часто вспоминать отца после того, как в школе мы прошли рассказ Шолохова "Судьба человека". Как и герой рассказа, отец мой попал в плен, но, в отличие от шолоховского героя, получил после войны десять лет лагерей за то, что сдался в плен живым. Я знал, что писать в книжках про лагеря нельзя, в книгах должно быть все красиво и правильно, а не так, как в жизни, и рассказ Шолохова мне нравился больше, чем история с моим отцом, который умер за полгода до реабилитации, о чем нам прислали справку. Справка эта обрадовала мать тем, что ее прислали нам, а не второй жене.
      Не знаю почему, но с тех пор, как я начал бриться, мать стала беспокоиться за мою генетику, видимо, опасаясь, что я стану таким же бабником, как отец. Однако деньги на следующую стрижку все же давала.
      Наспех сделав уроки, я тщательно утюжил свои единственные брюки, но они у колен еще больше торчали. Видимо, тела при нагревании действительно расширяются.
      - Когда вернешься? - осторожно спрашивала мать, опасаясь большего, чем происходило на самом деле.
      - Сегодня, - бросал я и, чувствуя, как обыкновенное слово вдруг становится хамским, прибавлял. - Да ты не волнуйся.
      К вечеру класс наш охватывало желание пройтись. Пройтись - значит, поговорить о протекающей вокруг нас жизни, о целесообразности поступления в вуз и, конечно, о любви.
      Темнеть стало рано. Мы сходились у школы или Новодевичьего монастыря. Подняв воротники, брели до Зубовской площади по одной стороне улицы, а возвращались по другой. Встречая ребят из своего класса, мы останавливались под тусклыми фонарями, пожимали друг другу руки, будто не виделись год, и солидно расходились, продолжая вести светские беседы.
      Мужики ходили отдельно, считая общий разговор с девчонками несерьезным. Они ж ничего не понимали ни в окружающей жизни, ни в делах, ни в любви. Когда на пути попадались девчонки, кто-нибудь отпускал шуточку, и те под наш громкий хохот удалялись.
      Другое дело - встречаться. Это совсем не то, что пройтись. Тут остаешься один на один. И хотя вслух все мы это активно презирали, всем хотелось встречаться и крутить любовь, как в кино. Именно это, пожалуй, и было главной причиной того, что я часами сидел в парикмахерской, дожидаясь творца мужской красоты Кузю, и каждый день тщательно гладил свои заношенные до предела единственные брюки под улыбчиво-тревожным взглядом матери.
      Я пробовал писать стихи и даже прочитал в библиотеке "Жизнь" Ги де Мопассана. Но как только начинал думать о собственной любви, Ги помочь не мог, и я ощущал некую неполноценность. Мне тоже хотелось встречаться, как в кино, и вроде бы препятствий к этому не было, только я не знал, с кем. Ни мне никто не нравился, ни я никому.
      Обидно, когда никто из девчонок тобой не заинтересовался. Но я изображал на лице полное равнодушие. Специально садился против зеркала во время веселых радиопередач, стараясь не смеяться, - тренировался держать каменное лицо. В классе это считалось особым шиком.
      Да, все хотели встречаться. Только мой друг Севка был против встреч с девчонками и теоретически, и практически. В разговоре об этом он при удобном и неудобном случае обычно сплевывал через плечо и сообщал:
      - Лично мне никто из них не нужен. Не до них...
      Однажды, проходя мимо парты Жиловой, я услышал свою фамилию и замедлил шаги. Жилова сидела спиной ко мне и видеть меня, мне казалось, не могла. Шла речь об исправлении троек у какой-то ее подруги. А тройки эти, по мнению всезнающей Жиловой, были оттого, что их владелице нравился я. Нравился чуть ли не со второй четверти седьмого класса. Из-за этого-то она хуже учится, чем может.
      Я ей нравлюсь, то есть она в меня... И скрывает почти два года!
      - Не подслушивай! - повернув голову и заметив, что я остановился, крикнула Жилова.
      Но поразмыслив, я пришел к выводу, что она, уж не знаю как, но распрекрасно чувствовала меня у себя за спиной и специально говорила так, чтобы я все услышал.
      Подумаешь, сказал я сам себе в коридоре. Мало ли кому кто нравится! И стал сосредоточенно думать, кто же все-таки она.
      Плохо в нашем классе учились многие. То есть не то чтобы совсем плохо, а так себе. А уж могли лучше абсолютно все, это как пить дать.
      На уроке географии я составил карту размещения всех семнадцати девчонок класса. Решил отгадывать по внешним приметам и, продвигаясь в меридиональном направлении с юга на север, ставить нолики, а если найду - крестик. Крестиков получилось восемь, - это был явный перебор.
      Едва карта заполнилась, прозвенел звонок. Географический метод результатов не дал.
      На алгебре я приступил к операции гипноза, то есть решил смотреть на каждую до тех пор, пока она на тебя не оглянется, и тогда читать мысли на расстоянии. Смотрел я, высверливая глазами. Через некоторое время наши взгляды сходились, но в ответ мне либо высовывали языки и строили гримасы, либо показывали кулаки. Девчонкам в нашем классе палец в рот не клади. Ситуация не прояснилась, и пришлось сменить все крестики на нолики.
      Вся трудность, понял я, в том, что у Жиловой слишком много подруг. Мой друг Севка получил ответственное задание навести справки. Сам он, как известно, ни с кем не встречался, называя любовь простой биологией, в отличие от сложной биологии, которой серьезно занимался. Но ради дружбы Севка согласился потратить свое драгоценное время на эту ерунду. Жилова ему безнадежно симпатизировала и ради этого даже занялась биологией. В одной из задушевных бесед с Жиловой Севка как бы невзначай выведал секретное имя.
      - Это Колютина, - гавкнул Севка и хлопнул меня по шее. - Она ничего. С научной точки зрения. На четыре балла потянет.
      Итак, Колютина! Динка Колютина... Как же я сразу сам не сообразил?
      Действительно, когда я на нее смотрел, она не показала мне язык, как все остальные, но скорчила гримасу и при этом заметно порозовела. Ведь Динка ни с кем не встречается и вечером выходит только пройтись. Ясно, что у нее никого нет. А главное, когда мы первенство школы в баскетбол выиграли, она подарила мне шоколадку. Не кому-нибудь другому, а мне. Вполне можно было против ее имени поставить крестик. Впрочем, это мне теперь так кажется.
      Колютина... Ночью она просыпается и просит: "Дай, мама, мне перо, бумагу". И пишет письмо: "Я вас люблю, чего же боле? Что я могу еще сказать?" Всю ночь слезы капают на бумагу. А утром девичья честь побеждает: Колютина сжигает письмо на газовой плите, а пепел выбрасывает в мусоропровод.
      Жизнь моя пошла иначе. Ни о чем другом, кроме любви, я теперь думать не мог.
      В перемену я подошел к Динкиной парте. И тихо, но так, чтобы слышала Жилова, сказал:
      - Колютина, пойдем вечером в кино, у меня случайно есть лишний билет.
      Билетов у меня не было, но это не важно.
      Жилова отвернулась, сделав вид, будто что-то уронила под парту и хмыкнула. Динка покраснела, отрицательно качнула головой, вскочила и побежала из класса в коридор.
      И то обстоятельство, что она смутилась, еще более возвысило меня в собственных глазах.
      После уроков Колютина сама подкралась ко мне в раздевалке и, отводя глаза куда-то в сторону, сказала:
      - Знаешь, я, кажется, передумала и, наверное, в кино смогу, если, конечно, успею выдолбить алгебру, которую, ну, в общем...

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7