Житейские истории - Приворот

И что самое ужасное – он собирался жениться. Невеста, миниатюрная хорошенькая Наташа, казалась рядом с высоким Геннадием фарфоровой статуэткой. Грымза Наташу обожала, а Геннадий обращался с ней так нежно, словно она была единственной женщиной на земле. Правда, ходили слухи, что дело тут вовсе не в грандиозной любви, а в Наташином папе, который являлся какой-то крупной шишкой в министерстве внешней торговли и – об этом говорили совсем уж беззвучным шепотом – владел немалой собственностью «за бугром». Впрочем, Ларисе от того, что Гена женится не по любви, а по расчету, легче не становилось. До Нового года – Наташа, забегая к жениху в офис, щебетала, что непременно хочет церемонию «под бой курантов» – оставалось совсем немного: когда Лариса шла на работу, под ноги уже ложились первые опавшие листья.

Геннадий Михайлович начал приходить на работу в шикарном светлом плаще – Лариса видела такой в каком-то французском фильме. Плащ директор снимал в приемной. Улучив момент, Лариса заглянула в шкаф. От плаща пахло чем-то свежим и горьковатым, а к воротнику прилип крошечный волосок. Холодея от страха, твердя себе: «Остановись, дура, что ты делаешь!», она спрятала волосок в аптечную склянку. Назад дороги нет, решила Лариса, и тридцатого сентября – на Веру, Надежду, Любовь – ухитрилась утащить у Гены носовой платок.

5. Сокровище

– Вернулась, красавица? – удивительно, но бабка Оля узнала ее сразу.

Лариса, добираясь в субботу до нужной деревни, страшно боялась. Как объяснить, кто она и зачем приехала? Решила мужика приворожить?

Но объяснять ничего не пришлось, бабка-то, похоже, и в самом деле все «видела».

– За женихом приехала? Что-нибудь, что он в руках держал, догадалась привезти?

Лариса кивнула и протянула платок с завернутой в него склянкой, чувствуя, как холодеет в животе и в затылке.

– Ох, смотри, девка! – бабка покачала головой. – Приворот – страшная вещь. И сама платить станешь, и он, и дети твои, и невеста его. У него ведь невеста есть уже, так? А ты увести решила. Хоть и суженый он тебе, и невеста ему чужая, а судьбу торопить опасно. Не передумаешь?

«Точно, она колдунья», – подумала Лариса и помотала головой. Голос пропал, в горле было сухо и горячо.

– Ладно, – усмехнулась бабка. – Снимай кольцо-то. Али не помнишь?

Лариса протянула ей кольцо и, привалившись к стене, закрыла глаза. Ей было очень страшно.

– Глаза-то не закрывай, как ворожить-то станем? Сюда вот садись, гляди в огонь, не моргай, не отворачивайся, думай про своего суженого. И руку давай!

Каким-то странным черным ножом бабка ткнула Ларису в левое запястье, собрала кровь на кусочек воска, положила туда же волосок, скатала в шарик, расстелила перед Ларисой платок и поставила на него медную жаровню, наполненную какими-то корешками. Огонь в жаровне то вспыхивал, то пригасал, глаза слезились от едкого дымка, но Лариса изо всех сил старалась не сморгнуть, представляя на фоне огоньков Геннадия за рулем сверкающего автомобиля, и рядом – себя.

– Как воск плавится, так и сердце раба божия Геннадия бы плавилось от любви к рабе божией Ларисе, – бабка бросила в жаровню восковой шарик. – Как земля без дождя сохнет, так раб божий Геннадий сох бы без рабы божией Ларисы, – горячо шептала ведунья. – Как Солнцу и Огню ни помехи, ни остуды нет, так бы и привороту моему ни помехи, ни остуды не было ныне, и присно, и во веки веков…

Очнулась Лариса нескоро. Жаровня давно погасла. Бабка Оля насыпала в платок щепотку пепла и отдала девушке:

– Половину сама выпьешь сегодня вечером, как луна выйдет, половину ему подсыплешь, изловчишься. А чтобы крепче подействовало, положишь ему под подушку трусики свои – которые сегодня на тебе.

– Да как же я смогу…

– Ничего, исхитришься как-нибудь. Он теперь сам к тебе навстречу пойдет, так что случай подвернется. Только не вздумай их стирать, так сохрани. Платок потом отдашь самой бедной нищей возле церкви, да смотри, чтоб с дитем была. Может, и отведешь беду-то, – бабка развернулась и пошла в дом, бормоча себе под нос что-то неразборчивое.

В понедельник Геннадий Михайлович, здороваясь, глядел уже не в потолок и не на шкаф, а на нее, на Ларису – и так удивленно глядел, точно впервые увидел. Даже улыбнулся ей ласково. Грымза опять поджимала губы, но уж теперь-то Ларисе точно было наплевать. Когда грымза начинала готовить чай для Геннадия, девушка изо всех сил сжимала кулачок и как будто гипнотизировала – выйди, ну выйди же хоть на минуту. На третий раз та, залив чайник кипятком, вдруг замерла, точно вспомнила что-то, и выскочила из приемной. Лариса метнулась к чайному столику, дрожащими руками высыпала в чайник остатки пепла, поболтала ложкой, чтобы утонул… успела!

Во вторник стол напротив Ларисиного опустел – грымзу отправили на курсы повышения квалификации. Геннадий каждое утро отпускал Ларисе комплименты, преувеличенно бурно хвалил ее за то, как изумительно она справляется с двойной нагрузкой, и часто останавливался возле ее стола, как будто пытаясь что-то вспомнить. Лариса сжимала пакетик с трусиками, который носила в сумочке, и ждала, ждала, ждала. Ведь бабка Оля обещала, что случай непременно подвернется!

Чудо произошло в пятницу.

– Наташенька, ну я же не успею! – доносилось из-за приоткрытой двери кабинета. – Кого я пошлю? Шофера? Виталий, пожалуй, накупит. Помнишь, он перец перепутал? Ладно, ладно, не расстраивайся только, я что-нибудь придумаю.

Геннадий вышел в приемную:

– Лариса, вы в этом что-нибудь понимаете?

Она быстро проглядела протянутый листок:

– Конечно, Геннадий Михайлович. Тут продукты кое-какие, специи, благовония, цветы.

– А вот это… – он ткнул в одну из строчек.

– Это просто сорт хризантем, – ослепительно улыбнулась Лариса.

– Вот-вот. Наталья вечеринку затеяла, говорит, последние ясные деньки, надо пользоваться. Придумала какую-то Ночь Хризантем. Сама отправилась красоту наводить, а мне вот это все надо купить. Обычно-то этим Тимофеевна, кухарка моя, занимается, а у нее третью неделю ноги болят. А у меня времени в обрез, – он взглянул на пустое запястье. – Тьфу, и часы еще сегодня забыл.

– Если нужно, я могу…

– То есть вы знаете, где все это купить?

– Конечно, Геннадий Михайлович, без проблем. – Лариса улыбнулась еще ослепительнее.

– Лариса, вы моя спасительница! Поедете с Виталием, он мне сейчас не нужен, потом отвезете все ко мне домой, отдадите Тимофеевне. Только смотрите, если будет что тяжелое, пусть Виталий носит, сами не поднимайте. Таких девушек надо беречь, – и опять глаза его приняли какое-то странное выражение, как будто Геннадий пытался что-то вспомнить и не мог.

Кирпичный дом с просторными чистыми окнами, аккуратными башенками и плиточной террасой напоминал больше Европу, чем Подмосковье. Возле крыльца стояли «на страже» два пирамидальных кипариса. «Как тогда, в Германии», – подумала Лара и сжала похолодевшие пальцы.

Тимофеевна оказалась пожилой, полной и очень дружелюбной:

– Надо же, какие у Гены девушки работают – и красивые, и хозяйственные. Проходите, – ласково пригласила она. – Виталик, сумки на кухню неси, я сама разберу. Давайте я вас хоть чаем напою.

– Нет-нет, – отказалась Лариса. – Нужно возвращаться. Только еще… Геннадий Михайлович часы сегодня забыл…

– В спальне, должно быть. Он на тумбочку их кладет. Ты уж сама поднимись, тяжело мне. Справа от лестницы. Найдешь?

В спальне, на тумбочке, действительно лежали часы. Лариса даже глазам не поверила: разве такое бывает?..

Она быстро сунула под подушку – поглубже – согревшиеся в кулаке трусики и заколебалась: директор ведь не просил привезти забытые часы, но… Будь что будет, возьму! Вот такая вот я предупредительная секретарша! Настоящее сокровище! А что плохого?

За привезенные часы Геннадий благодарил ее почему-то теми же самыми словами, что крутились у нее в голове, и так горячо, словно Лариса добыла их с риском для жизни из пещеры страшного дракона:

– Лариса, вы просто сокровище! Я прямо завидую вашему будущему мужу. Может быть, – он замялся, – надо пригласить на эту вечеринку и вас? Правда, Наташа созвала уже миллион гостей…

– Нет-нет, что вы, Геннадий Михайлович, ничего не нужно.

– Да, пожалуй, вам там будет неловко. Тогда с меня – премия.

«Зачем мне премия?» – думала Лариса, бродя после работы по сумеречным улицам. Пахло прелыми листьями и бензином. А возле дома Гены сейчас – россыпь хризантем, красивые девушки в заграничных нарядах элегантно пьют шампанское, хорошенькая Наташа заливисто смеется и нежно обнимает Его. Его, моего суженого! Хоть бы эта вечеринка провалилась!

За очередным поворотом неожиданно открылась маленькая церковь. Лариса вспомнила, что бабка Оля говорила про платок. Несмотря на сгущающуюся темноту, несколько нищих еще сидели на паперти. Темные, страшные. Не поймешь, мужчины или женщины. Одна из фигур прижимала к себе хнычущий сверток. Лариса завернула в платок деньги – довольно много, почти все, что было в кармане – и сунула женщине. Та развернула и, перекрестив Ларису, закивала: «Благослови тебя Господь!»

Девушка отошла в сторону и не видела, как нищенка, сунув деньги за пазуху, отбросила платок и злобно сплюнула: «Суют всякую грязь!»

Лариса присела на лавочку в соседнем скверике, почему-то побоявшись зайти в церковь. «Господи, что я наделала! – стучало в голове. – Приворот какой-то выдумала, к колдунье ездила – как дура деревенская! Ладно, может, и обойдется еще, прислуга будет постель перестилать и выкинет трусики».

6. Единственная

Изрядно уставшая Наташа сладко потянулась, с удовольствием думая, что вечеринка удалась отлично. Все было красиво, изысканно, элегантно. А то к кому ни придешь – шашлыки да шашлыки. То ли дело она придумала – не хуже, чем в каком-нибудь посольстве. В общем, молодец – умница и красавица. Да еще и папуля для единственной дочки все сделает. Да, Гена рядом с ней многого добьется. Наташа улыбнулась своим мыслям, вспомнив про свой новый «секрет». Сказать, не сказать? А что? Вот прямо сегодня, сейчас. Восхитительный вечер, и еще более восхитительное завершение.

– Генчик! – она заглянула в ванную. – Твоя малышка соскучилась! И устала! Меня надо лелеять и баюкать, я уже три дня у тебя не ночевала, я так старалась, так замечательно все устроила. Ведь правда?

– Восхитительно, любовь моя, как все, что ты делаешь! Ложись, я сейчас, – нежно улыбнулся Гена, убирая со лба мокрые волосы. И подумал, что экзотические продукты, цветы и благовония покупала Лариса, а угощенье готовила Тимофеевна. Наташины «старания» ограничились многочасовым наведением красоты и разгуливанием среди гостей с бокалом шампанского. Да еще это тошнотворное «Генчик» – как будто «птенчик», тьфу!

Наташа вытянулась на шелковых простынях, но окончательно расслабиться в ожидании страстных объятий – а уж после того, как она сообщит свою потрясающую новость, объятия станут еще более страстными! – мешал посторонний запах. Как будто воняет что-то. Да нет, мерещится, конечно. Ведь говорят, у женщин в некоторые моменты чувствительность к запахам обостряется. Она обхватила подушку, и рука, скользнув по гладкому шелку, наткнулась на какую-то складку. Попытавшись разгладить, Наташа откинула подушку – запах как будто усилился. Тряпка какая-то, что за странность! Уволю здешнюю прислугу к чертовой матери! Девушка брезгливо подцепила тряпичный комочек холеным ноготком…

– Что это?! Какая мерзость! – она ошпаренной кошкой выскочила из постели и ткнула «добычу» в нос входящему в спальню Гене. – Мало того, что ты подобрал себе девицу на помойке – ты посмотри на это, фабрика «Большевичка», не иначе! Мало того, что ты таскаешь эту мразь сюда – она еще и бельишко свое не стирает! Понюхай, понюхай! – Наташа одной рукой натягивала брюки, а другой тыкала трусики Гене в лицо. Слабый запах на мгновение показался ему оглушительным – даже в глазах потемнело.

– Наташенька, я не представляю…

– Ах, не представляешь! А что такое «единственная» – представляешь?! Кто мне тут в вечной любви клялся?! Выгодную невесту себе выбрал? Связи папочки моего тебе спать не дают? Дрянь, дрянь, дрянь!

Кое-как напялив измятую вечернюю блузку и брюки, Наташа вылетела из спальни. Грохот захлопнувшейся двери, казалось, потряс весь дом от крыши до подвала.

Не помня себя, девушка доехала до своей квартиры, подаренной отцом на совершеннолетие, и первым делом закрылась в ванной. Три раза намыливалась, повторяя: «Он у меня еще попляшет!» Наполнив ванну – ее трясло так, что аж зубы стучали, – она с наслаждением опустилась в душистую воду. Но озноб не проходил, и Наташа все прибавляла и прибавляла «горяченькой», пока стены и зеркало не заволокло паром. Лежала она долго. Дрожь отпустила, мысли из коротких и злых стали нежными и тягучими: «Умолять будет, а я еще потяну, прежде чем простить. Хотя и прощать-то нечего – подумаешь, мужик какой-то плебейкой попользовался, было бы из-за чего нервничать. Впрочем, хороший скандал никогда не помешает, впредь выйдет наука. А нервничать не из-за чего. Да и не стоит, вредно… Господи! Вот дура-то! Нервничать вредно? А ванну, да еще такую горячую?» Наташа выдернула пробку, крутанула холодный кран и попыталась сесть. В глазах запрыгали разноцветные круги. Вода порозовела. Или показалось?

Она ополоснулась прохладной водой – вот и голова не кружится – осторожно вылезла из ванны, набросила халатик, внимательно себя оглядела. Ничего, обойдется. Зато Генчик там небось локти кусает, придумывает, как прощение вымолить…

«…Да что это с Наташкой? – думал Гена, наливая второй стакан виски. В голове уже приятно шумело, и давешняя ссора с невестой казалась почти смешной. – В самом деле, чего она взбеленилась? Из-за ерунды какой-то! Сама наприглашала кучу подружек, все шипят друг на друга, как змеи, – любая могла подняться в спальню и подсунуть трусики. Просто чтобы нагадить любимой подруге. И ничего эти трусики не плебейские, вполне миленькие. Правда, тут Наташке, конечно, лучше знать. Она же в этих правилах, как рыба в воде. Ах, вилочка такая, ножичек эдакий! Ах, белые бриллианты – такая пошлость! Четыре сорта духов на один выход: на запястья, за ушами, на грудь и не помню, куда еще. Да и льет их на себя бочками, вся изысканная-преизысканная. Если она сейчас такие концерты закатывает, что же дальше-то будет? Так и придется всю жизнь при ней «вторым сортом»? А я, между прочим, себя тоже не на помойке нашел. Пусть папа у меня был не из МИДа, а из Минтранса, но тоже, знаете, не дворник дядя Вася. И у меня самого положение вполне солидное. Собственное, кстати сказать! А она кто? Кроме того, что дочка своего папулечки? Однако разговаривает со мной, как будто она герцогиня, а я лакей. Фу ты, ну ты, суп в кастрюльке из самого Парижу!..

А не слетать ли, в самом деле, в Париж? Устроить себе отпуск. Наташка тут будет ждать, пока я на брюхе приползу, а я… мужик я или кто? Отдохнуть – это хорошая мысль. И Ларису эту с собой взять. Вот уж кто не станет передо мной герцогиню корчить. Как это я раньше ее не замечал? Ноги длиннющие, грудь – м-м-м, в глазищах утонуть можно. А уж пахнет как – дух захватывает!»

Наутро он сухо распорядился:

– Закажите два билета в Париж.

– На чью фамилию?

– На мою, естественно. – Гену вдруг бросило в жар, на лбу выступила испарина. Он облизнул пересохшие губы и хрипло спросил: – Полетишь со мной?

– Я? Но… Наташа…

Лариса растерялась: «Вот бабка Оля, и впрямь приворожила! Только мне-то теперь что делать? Прямо так и кинуться? Бери меня, долгожданный? Как будто он меня под забором подобрал. Вот если бы он встал на колени и сказал, что всегда меня любил, только сам не догадывался…»

– Лариса… я… я всегда тебя любил… только сам не догадывался… – медленно, запинаясь, выговорил Гена и как-то неловко, как будто забыл, как действуют руки и ноги, начал опускаться на колени.

– Не надо, что ты, встань сейчас же! – Ларисе стало так страшно, как не было еще никогда в жизни.

Господи, что же теперь будет?!

7. Идол

После Парижа Лариса переселилась к Геннадию и на работу больше не вышла, наслаждаясь своим новым положением. Расписались они тихо, опасаясь мести Наташи или – что еще хуже – ее отца. Только за срочность пришлось дать изрядную взятку, но Гена даже не сморгнул: для ненаглядной Ларисы он готов был на все. На медовый месяц он, бросив все дела на заместителей, увез ее в Италию – как раз подходило католическое Рождество, и новобрачной вздумалось поглядеть, как празднуют его в Венеции. Ну и Новый год заодно. А Гена готов был исполнить любую прихоть Ларисы. Его нежность и предупредительность превосходили самые смелые ее мечты.

Однажды в Венеции ей вдруг захотелось соленого огурчика. Но в Европе не солят огурцы! Только маринуют, вот ведь беда-то. Гена обегал весь город в поисках русских ресторанов, и только в третьем из них ему повезло.

Когда он, гордясь собой, вручил Ларисе вожделенное «лакомство», она нежно улыбнулась:

– Ты так меня балуешь, милый! Но тебя очень долго не было, мне даже стало грустно. Ты мог бы принести мне не соленый огурчик, а маринованный. Они гораздо вкуснее.

Казалось, Ларисе нравится испытывать свою власть над Геной. Ей иногда казалось, что Гена воспринимает ее не как живого человека, а как идола, которого надо всячески ублажать. Это странное чувство и пугало Ларису, и доставляло ей удовольствие – она победила, победила!

На Новый год Гена подарил ей норковое манто. Сидя в крошечном – на четыре столика – кафе, Лариса куталась в легкий нежный мех и не могла отвести взгляд от огня свечи.

– Замерзла? – заботливо спросил Гена.

– Нет-нет, просто мех такой ласковый…

– Мама, когда болела, все время мерзла и так же куталась. Как будто пряталась.

– Почему ты никогда не рассказываешь мне о своей семье?

– Разве тебе интересно?

– Я же люблю тебя, – пожала плечами Лариса. – Конечно, интересно, откуда ты такой… замечательный. Я же тебе все рассказала, – она улыбнулась и подумала: «Обо всем, кроме бабки Ольги».

– Знаешь, я почему-то плохо помню маму. Хотя, когда она слегла, мне уже четырнадцать было. Наверное, я просто никогда не обращал на нее внимания. Ну вот как на Тимофеевну. Обед на столе, рубашки чистые – все в порядке. Какая разница, кто все это обеспечивает. Мама даже говорила: «Вот если бы у меня была дочка Дашенька, она всегда была бы со мной. А вам, мужикам, только подай-принеси».

– Почему Дашенька?

– Не знаю. Я никогда не спрашивал. Мало ли, что она там говорит – домохозяйка, и все. Вот отец совсем другой был. Как… как английский лорд, честное слово! Сколько себя помню, у него всегда была персональная машина с шофером, всегда был на руководящих постах: управления, главки, потом министерство. Он рано поседел, но его это не старило, наоборот. И – это я уж потом понял – ни одной юбки не пропускал. Я думаю, что мама – а она ведь в молодости настоящей красавицей была, я тебе потом фотографию покажу, – просто устала оставаться прислугой. Хотя отец и в «кремлевку» ее возил, и лекарства какие-то ему из-за границы присылали. Но все бесполезно. Мама просто угасала, и все. Из деревни откуда-то приехала мамина то ли детская подруга, то ли дальняя родственница. Полина, кажется. Да, Полина. Мне она очень старой казалась, хотя ей, наверное, лет сорок было. Настоящая старая дева: сухая, суровая, губы вечно поджаты, только глаза сверкают. Но за мамой она хорошо ухаживала. Только через полгода у нее живот появился. Она в каких-то балахонах все время ходила, сначала и заметно-то не было, а потом… Наверное, маму это и подкосило – что вот прямо у нее дома, чуть не на глазах, да еще с такой страшилой… А может быть, и нет, не знаю. Отец быстро эту Полину куда-то сплавил, во всяком случае, на маминых похоронах ее не было.

– Значит, у тебя где-то есть сводный брат?

– Или сестра. Может быть. Я про эту Полю больше ничего не слышал. Потом отец опять женился, но я Милочку почти не помню – школу надо было заканчивать, в институт поступать. Ну, молодая, красивая, конечно. Они очень быстро разошлись. Мне даже кажется, что отец только маму и любил, а все эти «юбки» были так, для развлечения, что ли. У меня до сих пор сердце саднит, как подумаю: я ведь взрослый уже парень был, мог что-то понимать, надо было с мамой больше времени проводить, хоть внимание на нее обращать. А я… Знаешь, если у тебя родится девочка, давай назовем ее Дашей! Для мамы…

– Конечно. Даша, Данюша – очень красиво. Только… ты не рано начал имя подбирать?

– Ничего, в самый раз. Надеюсь, долго ждать не придется, – он улыбнулся.

– А если мальчик будет?

– Мальчик? – Гена как будто удивился. – Ну… Ты ведь Павловна? Давай Пашей – в честь твоего отца.

«Он сказал «у тебя родится», а не «у нас», – думала Лариса. – Но ведь судьба же, и бабка Оля так говорила! Значит, мы – как две половинки, значит, должно быть «мы»!»

«Ты его любишь, – спрашивала она себя. – Конечно. А он? Безумно любит. Но…»

По правде сказать, Лариса немножко заскучала от всегдашнего послушания мужа. «Ну что это такое, в самом деле? – думалось ей. – Он все и всегда делает по-моему – хоть бы раз возразил».

Так что возвращение в Москву Ларису даже обрадовало. Геннадий, приводя в порядок запущенные дела, пропадал на работе целыми днями, но она ждала его с наслаждением. Много гуляла, возилась на кухне, с удовольствием сочиняя вместе с Тимофеевной для мужа новые блюда повкуснее. Кухарка души не чаяла в молодой жене хозяина – мол, не то что эта вертихвостка Наташка, которой лишь бы ногти мазать да подолом вертеть. А Лариса вон какая хозяйственная. Теперь только родить – и совсем в доме счастье будет.

Но «родить» все откладывалось и откладывалось. Видимо, сказались последствия того давнего выкидыша. Месяц, другой, третий – и ничего. Хотя лучшие московские гинекологи – Лариса обошла их всех – в один голос говорили, что все в порядке, но от их заверений ничего не менялось. «А ведь мне скоро двадцать пять», – с грустью думала Лариса. Эта дата ее почему-то пугала – все-таки четверть века, хотелось родить хоть чуть-чуть пораньше.

«Надо ехать к бабке Ольге, – решила женщина. – Ведь она сама говорила – за ребеночком, мол, придешь». Остальное-то ведь все по ее словам исполнилось. Тем более дорога не такая уж дальняя, теперь-то не придется на двух электричках и попутке тащиться. Гена отдал в полное распоряжение жены «Мерседес» и Виталия. Тот был не только классным водителем, но и навыками рукопашного боя владел, так что при необходимости мог бы защитить от любых неприятностей.

Бабка Ольга встретила Ларису неласково:

– Чего приперлась? Нечего тебе тут делать, домой ступай, к мужу! Заполучила – вот и держись около.

– Но баба Оля…

– Я восемьдесят три года баба Оля! А тебе говорю – проваливай. Не надобна я тебе, ты и так с приплодом.

– Как?!

– Как-как? – передразнила ее бабка. – Али с мужем не вместе спишь? Али простынку не мнешь? От этого и детки случаются, не слыхала? Да не трясись ты, говорю – беременная, значит, беременная. – Бабка прищурилась. – С неделю уж будет. Ступай.

Бабка махнула рукой – на пальце блеснуло кольцо с тремя бриллиантами. Лариса вдруг почувствовала, как ее затопляет волна неукротимого гнева:

– Отдавай мое кольцо! – она схватила старуху за плечо.

– Вот дура! – обернулась та. – Не совладаешь ты с ним. И сейчас это не ты говоришь, это оно говорит. А кольцо сильное, мне по руке, с ним ворожить легче.

– Это мамино кольцо! А ты, а ты… ты… ведьма!

– Да я-то ведьма, – спокойно согласилась бабка. – А ты лучше, что ли? Только силенок поменьше. Это кольцо твоей матери свекровь подарила, да наговорила знатно, чтоб со свету сжить, уж больно невестку ненавидела. Только и сына своего зацепила наговором-то. Муж и жена – одна плоть. Долго ли родители-то твои прожили? Потому и говорю – не совладаешь, погубит оно тебя, если ты сама себя уже не погубила.

– Отдавай! А то шофера сейчас позову, он силой отнимет.

– На! Дура, – бабка сунула Ларисе кольцо. – Не будет тебе пути ни на земле, ни на воде, ни в лесах, ни в горах, ни тебе, ни мужу, ни детям твоим. Разве что на небеса пробьетесь. Разожгла огонь – теперь не потушишь, – прошипела старуха, плюнула Ларисе под ноги и скрылась в доме.

Кольцо и в самом деле показалось обжигающе горячим.

«Дура я, дура, – думала Лариса по дороге домой. – Ну зачем мне это кольцо? Бриллиантов не хватает? Что мне помстилось вдруг? Старуха ведь и отомстить может. Как приворожила, так и отвернет. Неужели ей восемьдесят три года? Я думала, не больше шестидесяти, а то и меньше. Точно – ведьма. Ох, знобит-то как… Может, правду бабка сказала? Нет, не пойду сейчас ни к каким врачам, подожду. Через неделю должно быть… вот тогда…»

Через неделю в душе затеплилась надежда, еще через две надежда превратилась в уверенность.

Даша родилась в конце года.

– Три с половиной килограмма, 52 сантиметра, идеальный ребенок, – медсестричка в расчете на «благодарность» улыбалась Геннадию, как лучшему другу, мгновенно оценив и дорогой костюм, и часы молодого папаши. – Через пять дней сможете их забрать.

Гена отдал ей все деньги, что у него были с собой. Ему казалось, что он в чем-то виноват: рядом с ослепительной радостью в сердце угнездилась странная сосущая пустота.

Он загружал себя делами, но вечером все равно приходилось возвращаться домой. Туда, где не было Ларисы. Он открывал гардероб, зарывался лицом в ее платья, но…

На третий вечер Гена, почти не соображая, что делает, набрал знакомый номер.

– Аллоу! Вас не слышно, что вы молчите? – раздался в трубке слегка гортанный, такой родной голос.

– Наташа…

– Ты?! Ты еще осмеливаешься мне звонить? После всего…

– Наташенька! Я, наверное, виноват перед тобой…

– Наверное? Ты говоришь «наверное»?! Я любила тебя без памяти, я все для тебя делала, я… я… я была беременна, а ты…

– Беременна? Как же я не знал?

– Конечно, не знал. Я в тот вечер собиралась тебе сказать. Потом угроза выкидыша, потом опять… – Наташин голос задрожал от рыданий. – Они сказали, что стресс слишком сильный был и… лучше прервать. Это ты! Ты убил нашего ребенка. А теперь у меня никогда не будет детей!

– Наташа!

– Ненавижу тебя! Забудь этот номер, слышишь?! Ты еще пожалеешь, что… – В трубке раздались короткие гудки.

В этот вечер Гена напился так, что на следующий день смог приехать на работу лишь к обеду.

Только встретив из роддома Ларису, он почувствовал, что пустота в сердце уменьшается. А вечером, слушая ее сонное дыхание, прижавшись к горячему атласному плечу, ощутил удивительный, сказочный покой.

8. Пепе

После родов Лариса почувствовала себя сломанной куклой. Внешне все было в порядке: она заботилась о дочери, так же, как раньше, возилась на кухне, но делала все это механически, по необходимости. Тимофеевна привела свою приятельницу Клару – отличную няню, и обычные для молодых мам недосыпание, нехватка времени и сил обошли Ларису стороной. Все тяготы материнства Клара взяла на себя, оставив Ларисе одни радости: первые улыбки Дашеньки, ее умилительный лепет, первые игрушки. Вот только никакой радости от этого Лариса не чувствовала.

– Обычная послеродовая депрессия, – пожала плечами наблюдающая их докторша. – Больше гуляйте, вообще больше двигайтесь, принимайте ванны с маслом лимона, бергамота или мелиссы, ешьте бананы. Хотя что я говорю, где вы сейчас возьмете бананы и эфирные масла, не купишь же ничего. Но постарайтесь, достаньте где-нибудь…

– Да нет, бананы-то как раз не проблема, и масла тоже…

«Бананы, надо же! – размышляла Лара, сидя перед зеркалом. – Да Гена мне птичьего молока привезет, если понадобится! Говорят, с появлением ребенка у многих наступает охлаждение, а он как будто еще сильней привязался. Только мне от этого еще хуже. Нежный, горячий, страстный, на руках носит – а мне все равно. Но ведь я же его действительно любила, у меня сердце, как заяц, дрожало, когда я его видела. А сейчас? Привязался… – Лариса автоматически взглянула на свою руку… – Кольцо! Это оно во всем виновато! Зачем, дура, забрала, вот ведь бес попутал. В Бобриху!»

– Пришла? – бабка Ольга смотрела на нее устало и как будто даже с сочувствием.

– Возьмите, – Лариса протянула ей кольцо.

– Поздно, – старуха покачала головой. – Теперь оно для той, у кого ты жениха забрала. Чуть не из-под венца, – бабка усмехнулась. – Много счастья-то хлебнуть успела?

– Но как же… Я должна к ней пойти? – с ужасом спросила Лариса.

– Нет. Придет время, оно само к ней попадет. Ты теперь уже ничего не сделаешь. Разожгла огонь-то. Уходи с богом! Да молись…

По дороге домой Лариса заехала в придорожную церковь. Только зайти – так же, как и в тот день, после приворота – не смогла, ноги не шли. Но пустота и безразличие исчезли, как по волшебству. Их место заняла горячая нежность. Как будто тоненькие жгучие ниточки связывали ее теперь с Геной и Дашенькой.

Лариса наряжала худенькую большеглазую Дашу как принцессу, рассказывала ей сказки, возила в балет, на английский и в бассейн. Девочка как будто не знала, что такое усталость – ей все было интересно. Читать она выучилась в четыре года, словно бы сама по себе. Школу выбрали, конечно, английскую.

После первого класса Лариса повезла дочку на Крит. Ведь там можно было не только наслаждаться пляжным бездельем – там каждый камень был наполнен Древней Историей. Впрочем, и на пляже они проводили изрядное количество времени. Даша плавала как рыбка – Лариса называла ее «мой маленький дельфинчик», а плескавшиеся рядом дети – «sea girl», «морская девочка». Детей в трех небольших и уютных отелях было много. Большинство говорили по-английски, и Лариса радовалась – для Даши дополнительная практика. Прибегая к дремлющей в шезлонге маме, Даша хвасталась – еще и по-испански два слова выучила, а в соседний отель сегодня приехали шведы, и тоже с двумя детьми!

– Sea girl, sea girl! – крик разорвал нежную дремоту, как ржавый гвоздь раздирает муслиновое платье.