Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Час совы

ModernLib.Net / Научная фантастика / Добряков Владимир / Час совы - Чтение (стр. 18)
Автор: Добряков Владимир
Жанр: Научная фантастика

 

 


      — Украл где-нибудь.
      — Всё вместе?
      — Хорошо, тогда почему он спит здесь? Другого места ему нет?
      — Может быть, это — засада? Хотя… Почему он в засаде спит? Ладно, по любому он здесь лишний. Придётся его убрать.
      — А может быть, пусть себе спит?
      — Ага! А ты сможешь заткнуть пасть этим шалавам? Они здесь такой визг поднимут, что мёртвый проснётся. Вот и сделай так, чтобы он не проснулся.
      — Ох, не по душе мне эта мокруха…
      — Первый раз тебе, что ли? Давай, Хрип, делай.
      Ко мне направляются чьи-то шаги. Хватит притворяться. Я рывком вскакиваю и оказываюсь лицом к лицу с высоким субъектом с длинным, почти лошадиным, лицом. В руке у него блестит нож. Моё пробуждение, и то, что я так лихо вскочил, нисколько его не удивляет. Не останавливаясь, он отводит руку с ножом назад для замаха. Ловлю эту руку, резко выворачиваю и дёргаю. Хрустит сломанная кость, длинный сдавленно хрипит и падает на колени.
      Здесь ещё трое. Один коренастый, широколицый, стоит поближе. Это он сейчас разговаривал с длинным. И ещё двое, тоже высокие, широкоплечие, бритоголовые. От этой троицы веет смертельной угрозой. Разговаривать с ними нет смысла. Раз они хотели прирезать меня сонного, то уж бодрствующего пришьют, не задумываясь. Коренастый делает знак рукой, и бритоголовые здоровяки, не спеша, направляются ко мне. Мне ничего не стоит положить эту троицу одной очередью, но я не хочу шуметь.
      Здоровяки, видимо, имеют представление о кое-каких системах единоборств. Приблизившись ко мне, они принимают стойку, и один из них, резко выдохнув, делает опасный выпад ногой. Отскакиваю назад, ловлю его ногу и резко поднимаю вверх. Он в падении пытается достать меня другой ногой, но я успеваю «успокоить» его, ударив носком ботинка в копчик. Второго я тоже ловлю за ногу и резко выворачиваю его ступню. Взревев от боли, тот переворачивается и, в перевороте, пытается левой ногой ударить меня по уху. Но я быстро приседаю и опять бью носком ботинка. На этот раз попадаю в промежность. Трое лежат.
      Коренастый изумлённо смотрит на меня, и в руке у него появляется пистолет. Ага! Он шума не боится. Падаю на спину и, перевернувшись, хватаюсь за автомат. Гремит запоздалый выстрел. Я откатываюсь в сторону, одновременно снимая предохранитель и досылая патрон. Второй выстрел, тоже мимо. Увидев у меня в руках автомат, коренастый бросается к лестнице.
      — Стоять! — командую я и для убедительности короткой очередью расщепляю перила лестницы, — Ствол — на землю! Лапы — за голову!
      Коренастый быстро, даже очень быстро, выполняет команду. Что же мне с ним делать? Коренастый сам подсказывает решение. Когда я, отбросив ногой его пистолет, нагибаюсь за ним, крепыш обрушивается на меня всей тяжестью. Но «промахивается», я тоже не лопух, и брякается ничком на пол. Не раздумывая, стреляю ему в затылок из его же пистолета. С такими, не в меру шустрыми, разговор должен быть коротким.
      Двое бритоголовых здоровяков корчатся на полу, а верзила с лошадиной физиономией стоит на коленях и, обхватив левой рукой сломанную правую, с ужасом смотрит на меня. Я прохожу мимо него и подбираю свой пулемёт.
      — Что вы здесь делали? — спрашиваю я верзилу.
      Он молчит, только дрожит крупной дрожью. Для убедительности тычу ему в зубы ствол пулемёта.
      — Ну?
      — Схрон у нас здесь, — бормочет он, выплюнув выбитый зуб.
      — Что за схрон?
      — Порошки, травка…
      — Ясно. А что за шалавы, про которых вы говорили?
      — Да привезли двух. Они внизу ждут.
      — И вы их так просто сюда водите?
      Верзила молчит. Я поднимаю автомат:
      — Ну, что? Еще один зуб выбить или пониже врезать? Говори!
      — Да они бы ничего никому не рассказали.
      — Это почему?
      Верзила ухмыляется и мнётся.
      — Всё ясно, — говорю я, — И что же мне с вами делать?
      — Ты лучше о себе подумай, — вдруг советует верзила, — Ты Чирья замочил. Это тебе так не сойдёт, ты уже покойник.
      — Ты ещё грозишь, падаль!
      — Не грожу, а предупр…
      Договорить он не успевает, я бью его ногой прямо по лошадиной морде. Меня начинает бить противная дрожь. От ненависти я уже не владею собой. Вот ведь, мерзота какая! Мало того, что наркотой торгуют. Они этих девок, которых где-то подобрали, прикончить собирались, после того как попользуются. И меня собирались во сне прирезать!
      — Ты кто такой? — шепелявит верзила.
      — Я? Смерть твоя! — отвечаю я и одной очередью поражаю всех троих.
      Не оглядываясь на трупы, спускаюсь вниз. Во дворе стоит синий джип с раскрытыми дверцами. Женщин, конечно, и след уже простыл. Дуры они сидеть здесь, когда там стрельба идёт! Уже смеркается, скоро можно будет пускаться на поиски перехода. Еще раз смотрю на джип, и в голову приходит неплохая мысль.
      Усаживаюсь за руль и откидываю шлем за плечи. Слишком уж экзотично я в нём выгляжу. Еду, не спеша, стараясь избегать главных улиц. Город производит странное впечатление. Людей на улицах не видно, а те, кто попадаются, стремятся сразу куда-нибудь скрыться. Только полицейские, одетые в бронежилеты и длинные черные плащи, вооруженные короткоствольными автоматами, попарно стоят на перекрёстках. Мой джип они провожают недобрыми или равнодушными взглядами, но остановить желания не выказывают. Дома производят впечатление нежилых. Несмотря на тёмное время суток, во многих из них не светится ни одного окна. А там, где светятся, они кажутся редкими искрами на черных глыбах домов. Одно, три, не больше, да и то, не ниже пятого этажа. На улицах полно мусора: бумага, пустые банки, коробки. Обращаю внимание, что не видно ни собак, ни кошек. Каким-то жутким неблагополучием веет от этого города.
      Когда до перехода остаётся примерно полкилометра, двое полицейских делают попытку остановить меня. Один из них преграждает мне дорогу. Правой рукой он держит автомат стволом вниз, а левую поднял вверх. Но останавливаться мне не с руки. Не хватает только, чтобы они увидели мой арсенал. Объезжаю полицейского и давлю педаль газа.
      Полицейский свистит, его напарник вскидывает автомат, но я сворачиваю в переулок. Автоматная очередь прошивает пустоту. На повороте я краем глаза замечаю, что тот, который пытался меня остановить, что-то передаёт по портативной рации. Сейчас меня будут ловить. Ловите на здоровье. До перехода — триста метров. Вам придётся долго поломать голову, куда это делся джип местного мафиози, Чирья?
      Еще два поворота, и я въезжаю в тупик, который завершается дощатым забором. Луч искателя указывает прямо на него. Не сбавляя скорости, тараню забор и тут же резко жму на тормоз.
      Придя в себя, вытираю со лба пот. Реакция у меня, слава Времени, в порядке. Джип остановился в двух метрах от крутого обрыва. Далеко внизу морские волны яростно бьются о прибрежные скалы. Выкуриваю сигарету и проверяю джип. Горючего, по моим прикидкам должно хватить километров примерно на сто. В багажнике стоит ящик пива и коробка каких-то консервов. Пиво на вкус, отвратное. В «бардачке» нахожу снаряженный пистолетный магазин (не моего калибра) и три пластиковых пакета с белым порошком (наркотик). И то, и другое я без сожаления бросаю с обрыва в море.
      Переход довольно-таки далеко: около тридцати километров. Но это не беда, у меня есть джип. Пять километров еду по бездорожью, и у меня уже начинает складываться впечатление, что эта Фаза или необитаема, или её цивилизация находится ещё на ранней стадии. Но только я прихожу к такому выводу, как с левой стороны появляется грунтовая дорога. Она идёт как раз в нужном мне направлении. Дорога хорошо укатана, и отнюдь не подводами и двуколками. Через десять минут замечаю ещё один признак цивилизации: в небе появляется вертолёт.
      На всякий случай подтягиваю пулемёт поближе. Время знает, что за люди сидят в этой машине, и что у них на уме. Но вертолёт проходит надо мной, не меняя ни курса, ни высоты. Видимо, одинокий джип на этой дороге — явление обычное.
      Переход обнаруживается на какой-то заброшенной ферме. Прежде чем въехать в него, заполняю канистру колодезной водой и подбираю в домике металлическую чашку литровой ёмкости. Хватит питаться из шлема.
      До следующего перехода мне приходится ехать около десяти километров по степному бездорожью и восемь из них в весьма необычной компании. На меня из оврага выскочило десять Кентавров. Самых настоящих Кентавров, только почему-то красного цвета. Они были вооружены увесистыми дубинками и имели явное намерение поохотиться на невиданную дичь.
      Степь ровная, без ухабов. Я развиваю скорость под восемьдесят километров в час, но Кентавры не отстают. Время от времени то один из них, то другой нагоняют меня и обрушивают на джип хороший удар дубины. Вдребезги разбито заднее правое стекло, погнута передняя правая дверь, крыша. Слава Времени, дело обходится без стрельбы, и я на полном ходу вкатываюсь в переход.
      Здесь зима, да ещё какая! Мороз под сорок градусов. Выскочившие вместе со мной два Кентавра с визгом бросают дубины и, жалобно вопя, скачут в разные стороны. Провожаю их печальным взглядом. Далеко им здесь не ускакать, замёрзнут. Ну, и Время с ними, с Кентаврами. Что же мне теперь, гоняться за ними по этой арктической пустыне, чтобы обогреть их и приголубить? Они бы меня приголубили своими дубинами, если бы поймали. Никто их силой не тянул за мной в это переход. Пора заняться собой. До перехода далековато: пятьдесят километров, без малого. А если учесть, что снег довольно глубокий, и придётся всё время ехать с включенным передним мостом, то горючего до перехода может и не хватить.
      Завывая мотором, тащится джип по заснеженной пустыне. Никаких ориентиров, только снег и черное небо. Пока я еду, светает. Если можно назвать рассветом то, что небо стало из черного свинцовым. Солнце не в состоянии пробить толстый слой туч. Что-то это всё мне напоминает. Бросаю взгляд на дозиметр. Так и есть! Фон радиации повышен. Причем, фонит со всех направлений одинаково. Ну и везёт же мне! Я снова в Мире Ядерной Зимы. Только на этот раз не видно ни обгорелых пней, ни вороньих стай.
      Мотор начинает чихать, и джип останавливается, когда до желтого светящегося пятна на снегу остаётся не более километра. Толкать машину по глубокому снегу — задача непосильная. Да и бессмысленная. Неизвестно, куда я выйду, и можно ли достать там горючее. Решаю не насиловать себя. Забираю оружие, канистру с водой и, проваливаясь по колено в снег, бреду к желтому пятну эллиптической формы.
      Выхожу я на склон холма. Летнее утро. Часов пять, не больше. Ориентируюсь по искателю. Переход где-то за холмом, в четырёх километрах. Тихо, только жаворонки щебечут в вышине. Еще раз внимательно прислушиваюсь; мне показалось, что в трель жаворонка вплёлся металлический лязг. Но нет, кроме жаворонков и кузнечиков ничего и никого.
      Надо подкрепиться, прежде чем пускаться в путь. Готовлю себе завтрак и обед, одновременно. Неизвестно, когда ещё на этом маршруте у меня выдастся такая спокойная минута. После еды выкуриваю сигарету и с сожалением отмечаю, что первая пачка подходит к концу. Но пора двигаться к переходу. Встаю и нагибаюсь к пулемёту. И тут же слышу негромкий, но властный голос:
      — Стой! Руки вверх!
      В спину упирается что-то острое. Пытаюсь обернуться, но голос снова командует:
      — Не вертись! Руки вверх, я сказал!
      Остриё нажимает сильнее. Конечно, мелтан оно не проткнёт, но приятного мало. Тоже мне, хроноагент хренов! Так дёшево попасться! Вот и расслабился. Спорить не приходится, поднимаю руки вверх.
      — Вот, так! — говорит голос, — Трофим, обыщи его.
      Из-за спины выходи человек в черном бушлате и черных, широко расклешенных внизу, брюках. На голове у него бескозырка с надписью на ленточке «Грозящий». На плече — трёхлинейка с примкнутым трёхгранным штыком. Значит, такой же штык колет меня между лопаток. Хорошо, что я не дёргался. С такого расстояния мелтан винтовочную пулю не выдержит.
      Матрос снимает с моей спины автомат, осматривает его и скептически хмыкает. Потом он начинает обхлопывать мои карманы. В этот момент мне ничего не стоит обезоружить и его, и того, кто стоит сзади. Но что-то подсказывает мне, что делать этого не стоит. Пистолет и гранаты перекочевывают в карманы матроса, на «мух» он не обращает внимания, а резак вешает себе на пояс.
      — Гриш, глянь, таблетки какие-то, лекарства, наверное, — говорит он, рассматривая пакет с продовольственным пайком.
      — Оставь ему, из этого он выстрелить не сможет. Вперёд! — командует мне тот, что сзади.
      — Руки-то можно опустить? — спрашиваю я.
      — Опускай, только не дёргайся, пуля всё равно быстрее летит.
      Оборачиваюсь. Сзади стоят ещё два матроса. Один упёр мне в спину штык, другой шагов на пять подальше и справа. Да, ушлые ребята, от таких не вывернешься, быстро успокоят. Шагаю к вершине холма. Тот, что стоял сзади подбирает мой пулемёт и идёт следом. Противоположный склон холма перерезан траншеей со стрелковыми ячейками. В центре траншеи оборудована позиция для пулемёта «Максим». В траншее спят матросы. Сколько их, я прикинуть не успеваю. Конвоиры заворачивают меня к землянке, отрытой позади траншеи. Неподалёку установлено трёхдюймовое орудие.
      В землянке, освещенной двумя коптилками, за столом, сколоченным из снарядных ящиков, сидит над картой человек лет сорока. У него усталое, давно не бритое, лицо, глаза воспалены. Он массирует веки. На столе, поверх карты, лежат очки. Человек одет в потёртую черную, кожаную тужурку. Черный кожаный картуз лежит на краю стола.
      — Что за личность? — тихо спрашивает сидящий за столом человек.
      — Товарищ комиссар! — докладывает один из конвоиров, — Вот, неизвестно откуда взялся. Мы прошли с дозором, никого не было. Обошли посты и через десять минут возвращались назад, а он сидит в нашем тылу и харчит что-то. Потом курить стал. Мы затаились, думаем, куда он пойдёт. Ведь прийти-то ему неоткуда было, мы бы заметили. А он встал, за пулемёт схватился, да прямиком на нашу позицию. Тут мы его и взяли. Оружия при нём, на взвод хватит. Пулемёт, ружьецо какое-то, коротенькое, пистолет, три гранаты, вроде «лимонки», да ещё тесак. И одет как-то странно. Одни башмаки чего стоят. Я таких даже у англичан не видал.
      Комиссар с интересом выслушивает доклад. Выражение усталости с его лица, как корова языком слизнула. Надев очки, он рассматривает меня с плохо скрываемым любопытством.
      — Кто такой? Что делали в нашем тылу? Как прошли через посты? — спрашивает он меня.
      — Прежде я хотел бы узнать, куда я попал? Поверьте, я оказался здесь совершенно случайно.
      — Случайно!? — комиссар усмехается, — Слышите, братки, как поёт? Вооружился до зубов и случайно оказался у нас в тылу, да ещё и с пулемётом!
      Матросы дружно смеются, а комиссар неожиданно меняет тон:
      — Ну, добро. Следуя традициям хорошего тона, я, как хозяин, представлюсь нашему непрошеному гостю. Платонов Максим Петрович, комиссар сводного отряда балтийских матросов-большевиков. Теперь, ваша очередь.
      Я на мгновение задумываюсь. Что ему сказать? Представиться хроноагентом, не поймёт. А, была, не была!
      — Старший лейтенант, Коршунов Андрей Николаевич. Военно-воздушные силы, лётчик-истребитель.
      — Я так и думал, что это — офицер! — торжествует один из матросов.
      А Платонов смотрит на меня с сомнением:
      — Лейтенант? Я не ослышался? Во французской армии служил, что ли?
      — Вот уж в какой армии никогда не служил, так это во французской. В Красной Армии доводилось, а так служил в Советской Армии.
      — Не понял, — качает головой Платонов, — Какая-такая Советская Армия и причем здесь Красная Армия? У нас офицеров-лейтенантов отродясь не было.
      — Вы хотите узнать правду? — спрашиваю я.
      — Конечно! Только правду и ничего, кроме неё. И уж поверьте, я сумею отличить её от вымысла. Сам столько раз жандармам головы морочил, что все уловки знаю.
      — В таком случае, товарищ комиссар, разрешите мне поведать вам эту правду один на один.
      — Хм! У меня от моих людей секретов нет, и вам перед ними секретничать не рекомендую. Разговор будет коротким: к стенке, и не надо лишних слов. Время, сами понимаете, военное.
      — Вот, именно этого я и опасаюсь. Максим Петрович, правда, которую я вам собираюсь поведать, настолько невероятна, что даже один человек воспримет её с великим трудом. Объяснять же её и доказывать что-то сразу четверым, тем более настроенным скептически, бесполезное дело. Я не буду возражать, если вы потом всё им сами расскажете, после того, как я объясню это вам. Со своей стороны даю слово, что не буду делать никаких попыток силой вырваться отсюда. Впрочем, товарищи матросы могут охранять вход в землянку снаружи.
      Платонов задумывается. Чувствуется, что мои слова заинтересовали его, но слишком уж необычен мой вид, и то, что я сказал. А не сумасшедший ли я? Хотя, откуда у сумасшедшего возьмётся столько оружия? Наконец, комиссар решается?
      — Хорошо. Товарищи, оставьте нас на полчасика. Вам нечего опасаться. Он без оружия, а у меня есть маузер, — он выкладывает на стол пистолет, — Что он сможет сделать?
      Я улыбаюсь, а «муха»? От тебя и клочков не останется вместе с твоим маузером. Да и «муха» мне не нужна, так справлюсь. Но я дал слово. Матросы, между тем, нехотя покидают землянку. На пороге один из них оборачивается:
      — Осторожней, Петрович. Не верю я этому офицерику.
      Комиссар кивает головой и успокаивающе похлопывает по маузеру. Когда последний матрос выходит, он спрашивает меня:
      — Так объясните, пожалуйста, в какой всё-таки армии вы служили?
      — Служил я в Вооруженных Силах Советского Союза. Только, боюсь, это вам мало что говорит.
      — Знаете что? Давайте, не будем рассказывать здесь небылиц. Говорите всё честно и по порядку. Это всё, что я могу вам посоветовать.
      — Вы знаете, я тоже хочу рассказать вам всё честно. Только вот не знаю, в каком порядке начать. Давайте, начнём вот с чего: какое у вас образование?
      Комиссар невесело усмехается:
      — А какое вам дело? Хотите посмеяться: вот мол, какие у большевиков безграмотные комиссары? Не удастся, милейший. Реальное училище, потом Московское высшее техническое училище. Его, правда, кончить не пришлось. За участие в революционной деятельности меня исключили с последнего курса и определили служить на флот. Потому-то меня сейчас комиссаром к морякам и направили. Они меня за своего считают. А после службы пошли тюрьмы, ссылки, эмиграция, снова тюрьмы и снова ссылки. И даже один смертный приговор. Такое вот моё образование. Удовлетворены?
      — Вполне. Значит, вы, практически, инженер. Это упрощает дело. Значит, вы не будете открещиваться и отмахиваться, если я скажу, что я пришел к вам из будущего.
      Платонов смотрит на меня скучным взглядом. Ясно, что он не верит ни одному моему слову, но начатую игру поддерживает:
      — Из какого же будущего, если не секрет?
      — Это смотря с какой стороны. Если по тому Времени, в котором я жил, то оно будет лет через семьдесят после вас. А если брать то Время, из которого я сейчас к вам прибыл, то это уже лет через пятьсот, а то и шестьсот.
      — Даже так? — скептически улыбается Платонов, — так всё-таки, из какого вы будущего?
      — Видимо мне придётся рассказать вам всё. Иначе вам трудно будет меня понять. Только одна просьба: приберегите вопросы на конец. Очень трудно рассказывать, когда тебя постоянно сбивают. Договорились?
      — Угу, — кивает Платонов.
      Я рассказываю ему о параллельных Мирах-Фазах. Рассказываю о Фазе Стоуна, о нашей работе в реальных Фазах. Коротко говорю о том, кто я такой, и как попал в Монастырь. Упоминаю о ЧВП и нашей борьбе с ним. И более подробно рассказываю о той ситуации, в которую я попал. Платонов слушает очень внимательно. Выражение недоверия на его лице сменяется сначала заинтересованностью, а под конец и сочувствием. Он дважды сворачивает себе самокрутку. Я тоже выкуриваю сигарету. Мне начинает казаться, что Платонов всё понял и уже поверил мне. Но всё-таки здравый скептицизм одерживает в нём верх.
      — Складно рассказываешь. Даже не сбился ни разу, — хвалит меня он, — Я, грешным делом, почти поверил. Только вот, мил человек, Андрей Николаич, а чем ты мне докажешь, что всё это правда?
      — А какой мне смысл врать? В конце концов, я мог бы придумать что-нибудь попроще и поправдоподобней.
      — А такой. Вот, мол, прибудет человек из Светлого Будущего, и большевики уши развесят, бросятся к нему с распростёртыми объятиями и всю свою бдительность утратят. У Антанты таких хитрецов, раком не переставишь.
      — Значит, Максим Петрович, вам нужны доказательства? Пожалуйста. Взгляните на моё оружие, — я показываю на автомат Калашникова, — Вы видели что-нибудь подобное?
      — Если я не видел, то это не значит, что его не существует, — резонно отвечает комиссар, — Я вот аэроплана никогда не видел, но ведь они есть и летают. Вон, на станции, на платформе один стоит, англичане вместе с танком белякам привезли. Возьмём станцию, и увижу, и руками потрогаю.
      — Хорошо, — я задумываюсь ненадолго и решаюсь, — Берите свой маузер и стреляйте мне в грудь. Только не в грудину, а в рёбра: вправо или влево, всё равно. Не опасайтесь, вы меня не убьёте, только с ног сшибёте. Не скрою, это будет больно, но не опасно.
      — Это почему? — удивляется комиссар.
      Я расстёгиваю комбинезон и показываю блестящий мелтан:
      — Эту ткань винтовочная пуля может пробить с расстояния не дальше чем в сто метров. Пистолетную же пулю она выдерживает и при выстреле в упор. Этого мало?
      — Мало ли чем Антанта может своих агентов снабдить.
      — Ну, и скептик же ты, Максим Петрович! Угости-ка меня махорочкой, давно её не курил.
      Платонов протягивает мне кисет и с интересом смотрит, как я сворачиваю самокрутку, прикуриваю и затягиваюсь. А я смотрю на его измождённое, усталое лицо, и мне приходит в голову, что во время Гражданской войны пайки были весьма скудными.
      — А вы ели сегодня, Максим Петрович?
      — Когда бы я успел? Сейчас, как раз время завтрака, а я с вами разговоры разговариваю.
      — Где ваш котелок?
      — Вон стоит, — Платонов показывает на полочку.
      — А вода есть?
      — В ведре.
      — Тогда я вас сейчас угощу завтраком, раз вы пропускаете его из-за меня.
      — Не извольте беспокоиться, — язвительно говорит Платонов, — Ребята мне принесут.
      — Ничего-ничего, какое там беспокойство.
      Под пристальным взглядом комиссара я наливаю в котелок воды, бросаю туда термическую капсулу и высыпаю пакетик порошка. Через две минуты по землянке разносится аромат настоящего плова. Ставлю котелок перед обалдевшим комиссаром:
      — Приятного аппетита!
      Платонов смотрит на плов, как на касторку. Я усмехаюсь:
      — Не извольте сомневаться, это вполне съедобно и даже вкусно.
      Беру ложку и снимаю пробу:
      — Конечно, вкусно! Прошу! — я протягиваю ложку Платонову.
      Тот недоверчиво берёт её и осторожно пробует плов. Глаза у него лезут на лоб, и он начинает наворачивать с аппетитом изрядно изголодавшегося человека. Спохватывается он только, когда ложка начинает цепляться за дно котелка.
      — А вы?
      — Обо мне не беспокойтесь. Матросы же сказали вам, что я только что поел. Ещё нужны доказательства?
      Платонов молчит, и я выхожу из себя:
      — Послушай-ка, Максим Петрович! В конце концов, я ведь могу с вами здесь и не разговаривать, а сделать вот так.
      Я делаю угрожающее движение правой рукой. Платонов пытается схватить маузер, но тот уже в моей левой руке и смотрит прямо ему в лоб. Правой рукой я беру свой автомат.
      — Вот, теперь, — говорю я, — одной очередью я прикончу матросов, что стоят за дверью и пристрелю вас. Потом возьму пулемёт и в упор расстреляю ваш отряд. И если бы я был белогвардейцем, я бы так и сделал…
      Платонов, пока я говорю, медленно встаёт. На лице его ни страха, ни растерянности, только ненависть.
      — Но я же этого не делаю! — договариваю я и бросаю пистолет на стол, а автомат на землю.
      Махнув рукой, я снова сажусь на скамейку и, не спрашивая позволения, беру со стола комиссарский кисет и сворачиваю самокрутку.
      — Какие ещё нужны доказательства? Да если на то пошло, мне и оружия-то не надо, чтобы с вами справиться. Зовите ваших матросов с винтовками, и вы увидите, как я успокою их голыми руками. Только, лучше не надо. Не дай Время, кости им поломаю, ущерб вашему отряду нанесу.
      Платонов смеётся:
      — Ладно, Николаич, успокойся, не горячись. Убедил ты меня. Не оружием своим и не этими фокусами убедил. Убедил ты меня вот, этим, — он показывает на пустой котелок, — ещё тем, что оружие сейчас бросил. А больше всего, знаешь чем?
      — Чем же? — спрашиваю я и затягиваюсь махоркой.
      — А вот этим самым, — он показывает на мою самокрутку, — Уж больно ты её мастерски крутишь, да и куришь махру, что твой «Дюбек». Офицерьё так не может.
      Я смеюсь, а он снова садится за стол и смотрит на меня внимательно, доброжелательно и с любопытством.
      — Так говоришь, из будущего? И какое же оно, наше будущее?
      — Ваше? Не знаю.
      — Как это, не знаешь?
      — Ваше будущее ещё не состоялось, Максим Петрович. Я же говорил тебе, что Время состоит из бесчисленного множества Фаз. И жизнь каждой Фазы течет по-своему. Ваше будущее делается в настоящий момент, и зависит оно от множества факторов. В том числе и от того, успешно ли выполнит ваш отряд свою задачу или положите вы здесь свои жизни. Я не шучу. Возможно, что кто-то из этих молодых матросов после войны станет выдающимся ученым, а может быть в вашем отряде есть и Пушкин, и Айвазовский, и Чайковский, и Шаляпин. Или у кого-нибудь из них родятся гениальные дети, которые окажут заметное влияние на развитие вашей Фазы. А вот сегодня они могут головы свои сложить, так и не сделав того, что могли бы сделать. И история ваша пойдёт по-другому. С основного-то пути она не свернёт, а вот в деталях… А ведь из этих-то деталей она и складывается.
      Платонов задумывается и долго кивает головой, словно продолжает слушать меня и соглашается со мной.
      — Верно ты сказал, — говорит он наконец, — Ну, а в общих-то чертах, на основном-то пути, что будет?
      — Ну, Мировой Революции не будет, это точно. А так всё будет: и радости, и горести, и приобретения, и утраты, и мирные дни, и войны, и победы, и поражения, и надежды, и разочарования. Короче, жизнь будет идти своим чередом.
      — Здорово у тебя получается! Ну, ладно, не буду тебя зря пытать, спрошу только одно. Эту-то войну мы выиграем или нет?
      — Выиграете. Должны выиграть, если постараетесь и дров не наломаете. Главное, народу не давайте от вас отшатнуться. Поскорее продразвёрстку прикройте, дайте крестьянству вздохнуть свободно. Оно по доброй-то воле вам хлеба в три раза больше даст!
      Платонов прищуривается и вкрадчиво спрашивает:
      — Что-то ты вдруг интересно заговорил. Ты не эсер ли часом?
      — Коммунист я, такой же как и ты, большевик. А то, что я сейчас сказал, это вывод, какой в нашем Времени сделали, когда разбирались в тех ошибках, из-за которых много бед произошло.
      — И кто же такой вывод сделал?
      — Ленин.
      Платонов молчит и смотрит на меня исподлобья.
      — Не заостряйся, Петрович. Я понимаю, что ты сейчас думаешь. Явился из будущего какой-то дядя и учит нас жить. Я не прав. Диалектически не прав. Каждый народ должен сам пройти через свои ошибки и беды, выстрадать их. Только тогда вкус победы будет по-настоящему сладок.
      Платонов миролюбиво улыбается:
      — Значит, говоришь, что товарищ Ленин сам признает, что разверстка была ошибкой.
      — Ошибкой была не развёрстка, а то, что она затянулась дольше нужного времени. Нельзя было упускать важнейшие экономические моменты. Бытие определяет сознание, а не наоборот.
      — Ну, с этим более менее ясно. А как с тобой быть? Как я понял, задача у тебя потяжельше нашей будет. У нас враг рядом, и мы знаем, чего он хочет. А ты врага своего не видишь и не ведаешь, какие у него цели. И, тем не менее, ты идёшь ему навстречу. И куда же ты сейчас пойдёшь?
      Я смотрю на искатель и показываю рукой направление, обозначенное лучом. Платонов тихо свистит.
      — Вот туда-то, друг мой сердечный, ты и не пройдёшь. Там станция. А на станции почти двести беляков: офицеры и юнкера, при трёх пулемётах и трёх орудиях. А ещё там танк. Мы сами имели вчера задачу: взять эту станцию. По данным разведки, там было человек пятьдесят, не больше. Да пока мы выдвигались, туда подошел эшелон с подкреплением. Мы сунулись, а нам так дали, что мы двадцать человек потеряли, в том числе и командира. Вот, сейчас я сижу и кумекаю уже не о том, как задачу выполнить, а о том, как этот участок фронта удержать. Беляки-то сегодня в атаку пойдут, а нам подкрепление подойдёт не раньше как завтра утром.
      Я прикидываю: двести офицеров и юнкеров, профессиональных военных, три орудия, три пулемёта и танк. Не слишком многие из морячков увидят завтрашний рассвет. А фронт на их участке наверняка будет прорван. Ловлю себя на том, что механически прикидываю систему темпоральных уравнений, и усмехаюсь. Ну её, в Схлопку! Надо помочь им. Так или иначе, на станцию мне пробираться надо. И вряд ли с белыми офицерами я найду такой же общий язык, как с этим комиссаром.
      — Попробую вам помочь. Я имею в виду, взять станцию.
      — Не свисти, Николаич! Ты хоть и из будущего, но что ты можешь один-то?
      — Ну, не один, а с вами. И потом, бывает, что и одна последняя соломинка ломает хребет верблюду. Особенно, если эта соломинка в полтонны весом.
      — А ведь верно! Ты же военспец. Подскажи-ка мне, мил человек, как нам действовать?
      — Не только подскажу, Петрович, но и сам буду действовать вместе с вами. Ну-ка, дай на карту взглянуть.
      Оцениваю расположение сил по карте и предлагаю:
      — Пойдём, посмотрим на местности.
      — Оружие своё забери.
      — На, возьми во временное пользование, — я протягиваю ему автомат.
      Откидываю приклад и показываю на предохранитель-переводчик:
      — В этом положении он будет стрелять как пулемёт, очередями. Но для этого нужен навык, а ты только зря патроны пожжешь. Поэтому, стреляй вот при таком положении, одиночными. Перезаряжать не надо. Один раз затвор оттянешь, патрон дошлёшь, а дальше он будет действовать автоматически. В магазине тридцать патронов. Бьёт он не хуже трёхлинейки. Потом вернёшь.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30