Непоследние времена

Дмитрий Владимирович Соколов-Митрич

Непоследние времена

Дорогой читатель!

Выражаем Вам глубокую благодарность за то, что Вы приобрели легальную копию электронной книги издательства «Никея».

Если же по каким-либо причинам у Вас оказалась пиратская копия книги, то убедительно просим Вас приобрести легальную.

Как это сделать – узнайте на нашем сайте www.nikeabooks.ru

Предисловие

Срочное сообщение

Писать про хороших людей очень трудно, гораздо труднее, чем про плохих. И эта трудность – не профессиональная, эта трудность психологическая. Выводить на чистую воду подонков и мерзавцев – вообще одно удовольствие. Когда ты обличаешь, ты самовозвышаешься посреди торжествующего зла, ты рыцарь на белой лошадке, ты пророк в своем отечестве. Это сносит крышу, как смесь водки с шампанским и в какой-то момент ты уже просто не способен видеть вокруг ничего, кроме мерзости. В твоем глазу уже слишком много бревен, душа требует последних времен, ты обличаешь и обличаешь, не желая признаваться себе в том, что твоя праведная борьба – лишь изощренная форма нарциссизма. Хорошо натасканная совесть никогда не будет кусать своего хозяина.

С хорошими людьми все совсем по-другому. Хорошие люди – это такие сволочи, от которых собственному самолюбию поживиться нечем. На такого человека уже невозможно смотреть сверху вниз. Достойный человек уязвляет самим своим существованием: чем больше ты встречаешь таких людей, тем отчетливее проясняется печальная истина: мир прекрасен и ты – далеко не лучшее его украшение.

Один из самых больших сюрпризов, которые мне преподнесла моя собственная жизнь, – это осознание того, что я, оказывается, оптимист. До 35 лет я был уверен в обратном. Честно говоря, до этого возраста я просто не задумывался на эту тему всерьез. А по умолчанию в России все пессимисты. Быть оптимистом – это почти измена Родине.

Я даже помню тот момент, когда это произошло. Я гулял с сыном и женой в Горках Ленинских, вокруг была просто фантастически красивая золотая осень, у меня было хреновое настроение, и вдруг мне стало до ужаса стыдно. Как можно быть чем-то недовольным, когда у тебя перед глазами природа, которая не знает уныния? Даже увядание у нее – это триумф. У тебя депрессия? Возьми в руки лист с дерева и просто посмотри на него внимательно. Кто-то из святых сказал, что люди ищут чуда, но разве не чудо – строение листа?

Через три месяца я бросил курить. Потому что понял: хочу жить долго.

Мы привыкли рассматривать выбор между оптимизмом и пессимизмом как акт оценки окружающей действительности. «Ты оптимист?» – спрашивают тебя, и ты сразу думаешь о том, что будет с Родиной и с нами. И если ситуация в доме, городе, стране оставляет желать лучшего, язык сам поворачивается: «Я пессимист». Потому что «я оптимист!» в данном контексте будет переведено так: у меня все прекрасно, я живу в лучшей стране, Путин умница, а транснациональные корпорации желают нам добра. Ну и кто ты после этого? Одно из двух: либо дурак, либо конформист. Не самый лучший имидж даже для внутреннего потребления.

Такая трактовка этой дихотомии, на мой взгляд, могла прийти только из стана пессимистов. Потому что для настоящих оптимистов оптимизм – это вообще о другом. Оптимист – он просто живет и действует, он не оценивает того, что вокруг него происходит, это для него вторично. И именно в силу этого обстоятельства он – оптимист. Зачем человеку действующему отягощать себя характеристиками окружающей действительности? Это имеет смысл только в одном случае – если это та самая действительность, которая имеет непосредственное отношение к твоему действию. Но тогда ее несовершенство – не субъект, а объект. А раз так – это уже не может быть поводом для пессимизма. Потому что ты рассматриваешь реальность как то, что можно и нужно изменить к лучшему. И это «можно и нужно» – в твоих руках, а может быть, даже в руках более умелых и надежных.

Безусловно, пессимизм – дочерняя структура материализма. Если все вокруг материально, если жизнь – это вечный круговорот молекул, то радоваться особо нечему. Я проживу столько-то лет, напишу столько-то текстов, сожру столько-то тонн питательных веществ, столько-то раз позанимаюсь сексом, столько-то раз возьму кредит, выращу кусок мяса под названием «мой ребенок» и пойду кормить червей. Что ты там говоришь, товарищ Лейбниц? Мы живем в лучшем из миров? Спасибо, я посмеялся.

Пессимизм – это порочный круг, из которого можно вырваться только усилием веры. Пессимисты всегда косят под реалистов: «Хорошо, – говорят они, – я готов стать оптимистом, если…» И тут же выкатывают миру свой список требований – абсолютно материалистичных по сути. Но даже если они получат желаемое, ничего не изменится. Потому что вещи, удовольствия и даже переживания более-менее высокого порядка – все это преходяще, все это на пару минут, все это быстро разочаровывает. Если же у пессимиста появляется ценность высшего порядка, он тут же перестает быть пессимистом, независимо от состояния окружающего мира. Материальное становится второстепенным, а идеальное – оно животворит уже в силу того, что оно идеальное. Все вокруг обретает смысл, цепь замыкается, по ней бежит ток, и нет больше никакого пессимизма. Полная свобода.

Когда оптимистический образ мысли становится образом действия, это называется энтузиазмом. Люблю этимологию: она отвечает на многие вопросы. En Theos, от которого происходит «энтузиазм», дословно означает «в Боге». Я, кстати, давно понял, как отличить людей реальной веры от сектантов, выучивших правильные догмы и молитвы. Настоящие верующие – они всегда рады, они верят в лучшее, потому что чему печалиться, если ты живешь в мире, который сотворен Богом, и судьба этого мира предрешена: зло будет повергнуто. «Даже если все вокруг плохо, просто попробуй улыбнуться – хотя бы механически, как американцы улыбаются. И сразу почувствуешь: все не так уж плохо!» – говорил мне один священник, который живет в такой глуши, что трудно не впасть в отчаяние.

В этой книге собраны репортажи и публицистические заметки, которые я писал на протяжении десяти лет. Это не просто краткое содержание моей трудовой деятельности, «отчетный концерт» за прошедший период. Надеюсь, между строк заметна сердечная работа автора. Любой журналист, какого бы циника он из себя ни строил, занимается этой работой столь же упорно, как и той, за которую ему платят деньги. Это второе, невидимое крыло, без которого ни один его текст не долетит до ума и сердца аудитории.

«Непоследние времена» – не проповедь и не психотерапия. В этой книге нет розовых соплей и достаточно ложек дегтя. Это просто попытка улучшить вам всем настроение. Срочное информационное сообщение о том, что все средства для счастливой жизни у вас под рукой, ничего не надо покупать, добывать, воровать. Просто верьте хоть во что-нибудь, и все будет хорошо. Только не в свои силы, не в человечество и прочую фигню. В этом слишком легко разочароваться. Возьмите в руки лист с дерева и посмотрите на него внимательно. Он подскажет.

1. Наши люди

Спасти рядового Бондарева

Бабушка-процентщица

Журналист не меняет профессию

Мужики летят на биеннале

Назло скинхедам

Немного личного

Новые беспредельщики

Когда я в первый раз услышал, как человек с гордостью говорит: «Мы – беспредельщики!» – думал, что мне послышалось. Потому что человек этот был весьма достойным, смелым, умным и вообще – священником. Сумел сколотить в городе Кимры Тверской области команду единомышленников, вместе с которыми противостоит цыганско-милицейской наркомафии и даже иногда ее побеждает.

– Про нас так и говорят: это отморозки, они за идею, – улыбается поп-беспредельщик. – И что с нами делать, никто не знает. Купить нельзя, запугать нельзя, а убить – рука не поднимается.

Это было лет пять назад, но с тех пор слово «беспредельщик» в значении «смелый, неподкупный, идейный» нам, журналистам, приходится слышать все чаще. В профессиональной репортерской среде оно уже стало термином. Им называют персонажа-камикадзе, который готов разворотить муравейник, в котором живет, выдать сенсационную информацию под своим именем, открыто встать в оппозицию к тем, от кого зависит его благополучие, а то и жизнь, – причем не ради денег, славы или сведения счетов, а просто так – за правду.

Ставропольский край, Александр Губанов, бывший следователь, а ныне – юрист и правозащитник по прозвищу «Беззубая акула». У него действительно почти нет зубов, он ходит в заношенном кожаном плаще, но в крае его боятся, не любят и уважают. Губанов очень хорошо юридически подкован, обладает феноменальной работоспособностью и имеет слабость ввязываться в некоторые дела не за деньги, а из принципа. Причем если уж это случилось, то не дай Бог кто-нибудь попробует его перекупить: силы Губанова удесятерятся. Беспредельщик.

Тамбовская область, Людмила Струкова, сельская учительница немецкого языка. Дети в ее селе почти без остатка делятся на тех, у кого родители пьют много, и тех, у кого они пьют всегда. Поэтому своих учеников Людмила Николаевна не только учит, но и спасает – и ради этого умеет прошибать лбом любые стены и напрягать людей, больших и маленьких. Однажды, чтобы пристроить в Суворовское училище своего ученика, она намотала на велосипеде три тысячи километров, добралась до меня, вышла на министра обороны России, поспособствовала увольнению начальника суворовки и все-таки добилась своего. Едва ли кто-нибудь готов на такие подвиги ради больших денег, а она – ради будущего одного пропащего ребенка. Беспредельщица.

Или вот еще. Калужская область, Павел Бобриков, действующий гаишник. В райцентре Ферзиково от него воют все сословия, потому что Бобриков не берет взяток. Однажды даже отказался от сорока тысяч рублей. Если тебя остановил Бобриков, то будь ты хоть начальник Бобрикова – он тебя все равно оштрафует. Живет честный гаишник в бывшем солдатском бараке, воду греет на плите в тазиках, разводит кроликов, потому что не хватает денег на мясо, имеет двоих детей – и все равно, подонок, честный. Логическому объяснению такое поведение не поддается. Вы бы на его месте брали? Я бы брал. А он – нет. Отморозок.

Этимология – моя любимая наука. По тому, как со временем выворачиваются смыслы слов, можно безошибочно писать историю народов. Еще недавно беспредельщиками называли тех, кто ради быстрой выгоды был готов грубо нарушить даже уголовные понятия. Потом эта семантическая единица из криминального лексикона перекочевала в язык нормальных людей и даже государственных лидеров. Ее отрицательный смысл сохранился, но с маленькой поправочкой: беспредельщиками теперь стали те, для кого не писан закон Российской Федерации, а не воровской кодекс. Уже неплохо.

И вот теперь такой головокружительный лингвистический трюк: слово «беспредельщик» начинает звучать гордо. Отморозки нового типа встают в один ряд с Жанной д Арк, Махатмой Ганди, Павкой Корчагиным и доктором Хайдером.

Но язык – не циркач. Он ничего не делает на потеху публике. Если что-то интересное происходит в языке, значит, нечто важное уже произошло в реале. Что же именно?

Один из синонимов слова «беспредел» – «внесистемность». К приставке «вне» претензий нет, она имеет вспомогательное значение. Вопросы – к корню. Системность той эпохи, когда слово «беспредел» завоевало массы, строилась по преимуществу на моральных началах. Готовность нарушить нормы и догмы ради денег, славы, влияния, конечно, очень даже имела место, но рассматривалась как исключение из системы человеческих взаимоотношений и осуждалась обществом.

Пройдя сквозь шоковую терапию, дефолт, эпоху терактов, череду терапевтических реалити-шоу типа «съешь товарища» и прочие испытания, мы стали другими людьми. То, что еще вчера называлось беспределом, мы приняли за основу и построили на этом фундаменте систему новых взаимоотношений. Мы свыклись с мыслью, что всеобщая продаваемость человека со всеми его принципами и совестями – это нормальное состояние общества и даже в какой-то степени инструмент его стабильности. «Мы» – это не только граждане России. В западноевропейском сознании эта «трепанация черепа» просто произошла чуть раньше. Невидимая рука, управляющая современным миром, – это рука не Ивана Грозного, а Ивана Калиты. И этот Калита не любит всего, что дороже денег. А дороже денег могут быть только разнообразные формы идейности: вера, правда и прочая хрень. Именно они и не дают жить спокойно беспредельщикам нового типа. И знаете что? Я не хочу, чтобы их было слишком много. Но я за то, чтобы они были. В пределах разумного.

Спасти рядового Бондарева

Почему лейтенант Попов из города Камышина, даже потеряв две трети крови, не считает себя героем

Во время учебных занятий на полигоне Ельшанка рядовой Данила Бондарев совершил ошибку при метании гранаты. За три секунды до взрыва РГД-5 оказалась у него под ногами. Спасая солдата от смерти, замполит Виталий Попов успел закрыть его своим телом, приняв силу взрыва на себя. Данила Бондарев остался цел и невредим. Виталий Попов тяжело ранен, но жив. Когда поправится, министр обороны наградит его орденом Мужества.

Капитан Демиурчиев вложил ее в мою ладонь, прижав к черному корпусу спусковой рычаг, и выдернул красную чеку. Пока рычаг прижат, граната не взорвется.

– Если ты сейчас его отпустишь, – сказал Демиурчиев, – граната взорвется через 3,2–4,2 секунды.

Я отпустил рычаг. Прошло 3,2 секунды, 4,2 секунды. Граната не взорвалась. Граната была учебная. Я об этом знал.

Но даже этот взрыв понарошку нельзя не почувствовать. Когда прошло 4,2 секунды, что-то дрогнуло и волна пошла по всему телу.

Капитана Демиурчиева, командира разведроты, зовут Роман Геродото-вич, он грек. Виталий Попов, его заместитель по воспитательной работе, – русский, родом из Ростовской области. Николай Яранский – чуваш. Эдуард Брегвадзе – грузин. Раиль Измайлов – казах. Это по паспорту. Встреть я, например, Брегвадзе и Геродотовича на улице, подумал бы, что они братья. «Так оно и есть, – говорит Эдуард. – У нас одна национальность – ВДВ».

Геродотович показал устройство запала. Помолчав, добавил:

– Дальность разлета осколков – двадцать пять метров. Радиус сплошного поражения – семь метров.

– А сколько было в тот день между Виталиком и разорвавшейся гранатой?

– Два метра.

Виталий Попов уже две недели как в Москве, в 6-м клиническом госпитале. Сюда он был направлен после операции в Камышине и лечения в Волгограде. Его регулярно навещает невеста Светлана. Маму он уже отправил домой. Отца нет, он умер несколько лет назад. Несчастный случай.

Рядом с другими пациентами Виталий кажется абсолютно здоровым. Только хрипит немного. Шрам на лице, шрам на шее и ампутированная фаланга пальца на левой руке – все, что заметно на первый взгляд. Адская боль, потеря двух третей крови, сложнейшая операция – все это позади. Но впереди еще одна сложная операция.

– Тут одна газета в Волгограде написала, что, типа, я всю жизнь мечтал совершить какой-нибудь подвиг – и вот совершил. Увидел, значит, гранату – дай-ка, думаю, подвиг совершу. Даже в кино так не бывает.

– А как бывает?

– Рассказываю. Мы с бобром пошли метать гранаты…

– С бобром?

– Если на солдата надеть все что положено, он становится похож на бобра. Короче, я показал ему все, что надо. Он метнул. Только присели в окопе, смотрю – а граната у нас под ногами. Первая мысль – схватить и выкинуть. Но оставалось секунды полторы – могло не хватить. Вторая мысль – выпрыгнуть самому. Это я, наверное, сделал бы, если бы видел, что Данила тоже заметил гранату. Но он был уверен, что бросил ее, и, если бы я выпрыгнул, а он остался, я бы его просто подставил.

– Вы с ним были друзьями?

– Да нет, отношения были обычные. Командир – подчиненный. Но если без дураков, солдат неплохой. Погиб – было бы жалко.

– А если бы ты выпрыгнул, тебе бы за это что-нибудь было?

– Ну, потаскали бы по инстанциям, Геродотычу бы пистон вставили… Тут реально боец сам виноват. В госпиталь он ко мне потом приходил, говорит: «Извини, у меня тогда рука замерзла, я ее просто не чувствовал». «Да ничего, – говорю, – надо было сказать, мы бы подождали». Короче, не знаю, что тогда сработало. Он сидел чуть правее меня. Я отодвинул его и начал уже прикрывать, а сам до конца прикрыться еще не успел. Взрыв я даже не услышал, а увидел – вся картинка перед глазами вдруг стала красной, как будто телевизор испортился. У меня тогда одна мысль промелькнула: «Вот это приход…»

– Наркоманы так говорят о кайфе.

– А у нас так говорят о смерти…

– …А почему не уход?

– Понятия не имею. Не я это придумал. Наверное, приход – это когда уже все, когда приходишь ТУДА. То, что я ТУДА так и не дошел, это просто счастливая случайность. После взрыва я, наверное, на несколько секунд вырубился. Мне потом некоторые говорили, что это душа у меня выскочила, рванула на тот свет, но почему-то вернулась.

– Ты из военной семьи?

– Нет. Отец покойный в совхозе работал – «Донские зори». А я, стыдно признаться, девять классов на одни пятерки окончил. А одиннадцать – с одной четверкой. Но за поведение всегда был «неуд». Старший брат служил контрактником в Боснии, и я мечтал о военной службе – хотел мужиком стать. Поехал поступать в Новочеркасское училище связи. Побыл две-три

недели, увидел, какая там дуриловка, и передумал. Мать устроила в Институт гидромелиорации. Проучился год – нет, тянет в армию. В ту, которую я сам себе представлял. Поговорил с матерью – она меня понимает. Бросил институт и поехал с другом поступать – он в Рязанское десантное училище, я в Московское общевойсковое. Меня приняли вне конкурса – учли год учебы в вузе. Но и там мне не понравилось: блат, полно генеральских сынков, атмосфера соответствующая. Короче, забрал я документы и ждал запросов, чтобы пройти по донабору. Мы все надеялись на Благовещенское училище морской пехоты, но запрос пришел из Новосибирска. Там есть факультет разведки. То, что надо. Отучился пять лет, оказался в 56-й десантноштурмовой бригаде в Волгодонске. Потом она стала полком в составе 20-й мотострелковой дивизии. Нас передислоцировали в Камышин.

– Расскажи про Чечню.

– Не буду. Пусть лучше Геродотыч расскажет.

– Передать ему что-нибудь?

– Передайте ему, чтобы он жарил рыбу. Он поймет.

– Роман Геродотович, вам передали, чтобы вы жарили рыбу.

Демиурчиев рассмеялся:

– Когда приедешь, спроси его: «А за сковородкой сходил?»

– А что все это значит?

– Да ничего не значит. Мы с ним на двоих квартиру снимаем. Вот и подкалываем друг друга.

Полчаса езды на «шишиге», и мы в двадцати километрах от Камышина, на том самом полигоне Елыианка. Бойцы в белых маскхалатах добирались сюда на лыжах – задача стояла пройти незамеченными даже для гаишников и милиции. Полигон – в глубоком овраге. Мы зашли в офицерскую палатку. Четыре кровати, земляной пол, печка-буржуйка, стол со скамейками и запах, который капитан Демиурчиев тут же вдохнул полной грудью.

– Еще он сказал, чтобы ты рассказал про Чечню.

Геродотович задумался.

– Не знаю я, чего рассказывать. Сначала был Дагестан. Оттуда перешли в Чечню. Он командовал взводом, четырнадцать человек по штату. За девять месяцев ни одного убитого и всего двое раненых – во время штурма высоты 861,7. Это было второго марта, на следующий день после того, как шестая рота полностью полегла при штурме другой высоты. У нас из 95 человек четверо убитых и двадцать раненых. Когда мы взяли высоту, насчитали двадцать мертвых духов. И сколько трупов еще они с собой унесли. Виталик тогда получил медаль ордена «За заслуги перед Отечеством» II степени. Могу рассказать случай, как он ночью ездил на БТР из Грозного в Старые Атаги. Ему командир поставил задачу проверить эту дорогу – ну, он и проверил. А потом оказалось, что командир всего лишь имел в виду проверить маршрут по карте, по агентурным данным, а на предмет заминирования – это уже саперы будут работать. Это неправда, что друг познается на войне, – там все стараются быть крутыми. А вот на гражданке бывает, что друга-героя за сковородкой сходить не допросишься. Попов – просто нормальный парень, и на войне, и в мирное время.

Место того взрыва – на самом дне оврага. Когда мы взбирались по крутому склону, лейтенант Раиль Измайлов из медицинской роты рассказывал, как они тогда так же топали с носилками на руках – и все говорили, говорили, не переставая, чтобы Попов сознание не потерял.

– Минут через сорок только доставили его в госпиталь. Потом всем полком кровь сдавали. А знаете, что Попов сказал, когда его стали раздевать, чтобы положить на операционный стол?

– Что?

– «Только трусы не снимайте».

Бабушка-процентщица

Как одинокая пенсионерка без математических проблем стала самым влиятельным жителем города Суздаля Ф.И.О. Лидия Ивановна Евсеева уже который год как кость в горле у коммунальщиков Владимирской области. Ей уже за семьдесят, а она откусывает у ДЭЗов и теплосетей один миллион за другим. Пенсионерка из города Суздаля делает перерасчет по услугам ЖКХ предпринимателям и учреждениям, выкидывая из присланных коммунальщиками квитанций все незаконные платежи. Причем работает она не на голом энтузиазме, а как полноценный деловой партнер: на скромный процент от сэкономленных миллионов уже построила себе дом, сделала ремонт детям и останавливаться на достигнутом не собирается. Клиентов и раньше хватало, а с наступлением кризиса все бросились экономить, и теперь от них и вовсе отбоя нет. Побывав в гостях у «народного оптимизатора», журналист пожалел лишь об одном – что не взял с собой счет за собственную квартиру.

Лидия Ивановна уже давно могла бы ездить только на такси, но предпочитает автобус: привычка. Мы возвращаемся в Суздаль из Владимира, где Евсеева только что подписала договор на оптимизацию расходов по ЖКХ с одним очень крупным банком. Отделений у него по городу несколько десятков, так что теперь будет чем заняться до самого лета. Мы уже давно оплатили проезд, но кондуктор об этом забыла. Лидия Ивановна шарит по карманам, но подлый билетик куда-то спрятался.

– Триста восемьдесят четыре тысячи пятьсот двадцать девять, – произносит Евсеева.

– Чего? – не понимает кондуктор.

– Это мой билет. Я не могу его найти, но точно помню номер.

Охотница на «зайцев» смотрит на свою ленту – все сходится. Она в шоке.

Я тоже.

– А сколько будет пятьсот сорок два с половиной разделить на восемьдесят один? – пытаюсь срезать бабушку.

– Ну, если округлить, то шесть целых семь десятых.

Я пытаюсь сделать то же самое столбиком в блокноте и с ужасом понимаю, что забыл, как это делается. В мою жизнь все безжалостнее вторгаются цифры, рубли, доллары, проценты, а я совсем разучился считать.

Мимо проплывает билборд «Коммунальная весна». На нем боксер Николай Валуев с недобрыми глазами намекает, что счета, которые присылают коммунальщики, нужно оплачивать полностью и в срок. В руках у Валуева букет подснежников, которые вообще-то рвать нельзя, потому что они занесены в Красную книгу.

Еще лет десять назад суздальская избушка Лидии Ивановны могла заинтересовать только тимуровца или черного риелтора. Теперь на этом месте добротный трехэтажный дом с гаражом. Одна комната для себя, остальные забиты туристами. Индивидуальный предприниматель Лидия Ивановна Евсеева платит государству налогов больше, чем государство платит ей пенсии. В санузле рядом с унитазом – книжка «Инвестируй и богатей».

Всю жизнь она проработала в структурах ЖКХ проектировщиком отопления. Выход на пенсию пришелся на 1992 год – лучше не придумаешь. Но к тому времени у Лидии Ивановны уже был послепенсионный бизнес-план.

– Когда я дорабатывала последний год, на меня вышел главный инженер владимирского дома быта, – вспоминает Евсеева. – Коммунальщики прислали этой организации счета, которые ему показались подозрительными. Я их проверила и сама пришла в ужас: грабеж в чистом виде.

Лидия Ивановна хотя и большой специалист в ЖКХ, но всю жизнь имела дело с проектированием. То есть с тем, как все должно быть по законам и нормативам. А тут столкнулась с эксплуатацией – то есть со сферой реального применения этих законов и нормативов. И выяснилось, что эти две сферы живут в параллельных мирах и не имеют ни малейшего желания друг с другом дружить.

Шестиэтажному дому быта Евсеева дала такую экономию, что его директор, хоть и не был связан никакими обязательствами, посчитал своим долгом услуги оптимизатора щедро оплатить. Тогда в голове Лидии Ивановны и созрела идея зарабатывать на оптимизации расходов по ЖКХ. Вести переговоры с потенциальными клиентами оказалось очень легко: «Хотите платить меньше за коммуналку?» – этой фразы хватало для того, чтобы руководители предприятий начинали смотреть на пенсионерку как на девушку с глубоким декольте. Сегодня во Владимире нет такой улицы, на которой не было бы ее клиентов. И куда ни зайдешь, о Евсеевой вспоминают как о первой любви. Вот, например, универмаг «Восток».

– Это удивительная женщина, – говорит директор Михаил Мартынов. – Она дала нам колоссальную экономию. Выяснилось, например, что коммунальщики выставляли нам счета на отопление по нормативам, которые применимы к отдельно стоящим зданиям, а не к помещениям в многоквартирных домах. А там ведь совсем другие теплопотери, поэтому и стоимость отопления высчитывается иначе.

– А с нас, оказывается, брали за принудительную вентиляцию, которой никогда не было, – откликается на другом конце города главный инженер гостиницы «Заря» Иван Шувалов. – После сотрудничества с Лидией Ивановной мы стали платить за коммуналку на треть меньше.

– Если бы не она, даже не знаю, как бы мы пережили девяностые, – подхватывает Михаил Ионов, завхоз клинической больницы ПО «Автоприбор» и «Точмаш». – Она сделала так, что мы теперь финансово не зависим от «недотопов» и «перетопов». По ее совету мы поставили на учреждение отдельный счетчик и теперь платим только за то, что действительно потребляем.

– А чего это у вас в кабинете холодно? Экономите теперь?

– Да нет, просто я люблю, когда прохладно. Когда выше плюс восемнадцати, у меня мозги плохо соображают.

Сарафанное радио работает безотказно. Сначала Лидию Ивановну стали рвать на части предприниматели, а потом выгоду просекли и госучреждения.

– Я несколько лет плотно работала с управлениями образования и здравоохранения, – говорит Евсеева. – Делала по три – пять объектов в месяц. Там вскрывались такие вещи, что вообще караул. Например, школа-интернат № 2 много лет платила, исходя из площади здания 48 тысяч квадратных метров, а оказалось, что реальная площадь у них в три раза меньше. Почти со всех школ коммунальщики за воду брали как с жилого сектора, а это намного дороже.

То, что делает Лидия Ивановна, на юридическом языке называется «снижением договорной нагрузки». Она просто приводит в соответствие с законными нормативами те расчеты, которые коммунальщики берут, мягко говоря, с потолка. И делает это математически и юридически безупречно. Поэтому структуры ЖКХ скрепя сердце вынуждены сдавать один объект за другим – иногда через суд, а иногда и добровольно. От выигранных сумм пенсионерка получает пять процентов, хотя детские сады, например, принципиально обслуживает бесплатно. Работает только по-белому: договор, налоги, все как положено. Однажды клиент решил, что божий одуванчик обойдется без гонорара. И что вы думаете? Одуванчик затаскал его по судам – в итоге пришлось отдать все плюс судебные издержки.

– Вы не представляете, сколько в сфере ЖКХ нюансов, которые даже специалистам не всегда известны, не говоря уже о простых гражданах, – говорит мадам Евсеева. – Вот лишь один из них: у нас до сих пор плату за тепло начисляют, исходя из коэффициента теплопотерь, который был установлен в 1958 году, когда и стены у домов были другие, и двери в квартирах, и стекла в окнах. Тем не менее коммунальщики до сих пор продолжают им пользоваться, потому что им это выгодно. Но самые большие деньги из воздуха они делают на махинациях с понятием «качественная энергия». Ой, лучше вам даже не знать, что это такое, крепче спать будете.

Знаете, чем мы с Лидией Ивановной занимаемся уже четвертый час подряд? Точнее – чем занимается она со мной? Она с глубоким прискорбием смотрит на дебила-гуманитария и в двадцатый раз объясняет, как положено считать количество тепловой энергии и как наперекор законам физики его высчитывают коммунальщики. Все очень просто: количество теплоносителя, помноженное на разницу температур на входе и выходе в систему и еще раз помноженное на десять в минус третьей степени. Это я с десятого раза худо-бедно понял. Но дальше теплотехник Евсеева начинает плясать вокруг этой формулы, извлекает какие-то корни, выводит коэффициенты, мои мозги в очередной раз зависают и требуют перезагрузки. Пока я понимаю лишь одно: брать лишние деньги с нас будут еще очень долго, потому что среднестатистическому интеллекту такие нагрузки не под силу, а умных старушек на всех не хватит.

– Значит, так! – вытирая пот со лба, делает последнюю попытку Лидия Ивановна. – Представь себе, что ты покупаешь в магазине ящик водки. Представил? Молодец. И вот ты приходишь домой, выпиваешь одну – а в ней явно не сорок градусов, а раза в два меньше. Потом выпиваешь другую – а в ней уже градусов шестьдесят, а то и семьдесят. В третьей – вообще вода, а в четвертой – чистый спирт и так далее. Ты приходишь в магазин, предъявляешь претензии, а тебе там говорят: «Ничего не знаем, нам такую продукцию поставляет завод, а мы не имеем никакой возможности проверить ее качество». Ты обращаешься на завод, а тебе отвечают: «У нас так работает оборудование, а денег на модернизацию нет». Ты требуешь вернуть деньги за некачественный продукт, но тебе возражают: «Ну, так ты ведь пьяный?» – «Пьяный». – «Значит, продукт качественный, иди отсюда!»

– И при этом, – заканчивает ни грамма не пьющая Лидия Ивановна, – другого производителя водки в стране нет и не пить невозможно.

Теперь я наконец-то все понял. Сейчас объясню.

Подобно тому как качественная водка должна иметь сорок градусов, «качественная энергия» – это такая энергия, которая нагревает батареи ровно до такой степени, чтобы температура воздуха в помещении была плюс восемнадцать. Если прибавить к этой температуре тепло ваших тел, варочных плит, лампочек и прочих источников тепла – получается нормальная комнатная температура: плюс двадцать – двадцать два. Эти самые плюс восемнадцать должны поддерживаться независимо от температуры за окном. У каждой ТЭЦ есть температурный график, который предписывает, сколько градусов нужно выдавать в батареи при той или иной температуре на улице, чтобы энергия оставалась качественной. Но едва ли в России есть такая теплогенерирующая компания, которая этот график соблюдает. Когда на улице слишком холодно, нашим ТЭЦ не хватает мощностей и они делают так называемую «срезку» – в результате в своих квартирах мы получаем «недотоп». На языке специалистов это называется «некачественной энергией», но деньги с нас берут как за качественную. Если же на улице оттепель, то в наших квартирах мы получаем другой вариант некачественной энергии – «перетоп». Это происходит оттого, что опустить температуру ниже определенного предела теплоэлектроцентраль тоже не может, потому что в силу своего названия это учреждение вырабатывает не только тепло, но и электричество. Эти два процесса взаимосвязаны, и, если сбавить мощности тепловые, будет не хватать киловатт. Поэтому генерирующие компании вынуждены производить лишнее тепло и навязывать его нам. Они, конечно, могли бы вложить деньги в переоборудование производственного цикла, но зачем, если им обеспечено монопольное положение на рынке, а мы в своих квартирах будем задыхаться от жары или же, наоборот, мерзнуть – и все равно продолжим исправно переплачивать за «недотопы» и за «перетопы»: куда ты денешься с подводной лодки?

Конечно, по закону человек имеет право не платить за лишнее или недопоставленное тепло. Но чтобы реализовать это право, нужно совершить невозможное – получить от ТЭЦ информацию о реально поданных в систему градусах Цельсия. Гражданский кодекс обязывает предоставлять эти данные по официальному запросу любого потребителя, однако на практике коммунальщики игнорируют даже запросы судов. В этом Лидия Ивановна убедилась на собственном горьком опыте.

– Все было хорошо, пока я не сунулась в «человечество», – говорит оптимизатор.

– Куда сунулись?

– В жилой массив. По отдельным предпринимателям они мне уступали, потому что все равно основной доход ТЭЦ и теплосети имеют с жилого массива. Я вам больше скажу: уступая мне магазины, гостиницы и больницы со школами, они ничего не теряли. Они просто перераспределяли недополученную выгоду на «человечество». И вот однажды моими услугами заинтересовались в областной администрации, попросили посчитать, сколько переплачивают рядовые потребители. Я посчитала и сама за голову схватилась: в одном только 2003 году за счет некачественной энергии ТЭЦ и теплосети взяли с жителей города Владимира 72 миллиона лишних рублей. А с тех пор гигакалория подорожала в пять раз. Вы представляете, какая могла бы быть экономия?! А в масштабах всей страны? Никаких нацпроектов не надо.

В администрации сначала страшно возбудились, а владимирское управление по борьбе с экономическими преступлениями даже начало проводить в отношении теплосетей расследование. Но очень скоро и те и другие сдулись. Убэповцы – потому что дело оказалось тупиковым: как уже было сказано, ТЭЦ наотрез отказались предоставлять график поступления тепла даже по судебному запросу. А почему сдулись чиновники, можно спросить у местных журналистов. В ответ они предложат поинтересоваться, кому из представителей администрации принадлежат акции местных генерирующих компаний, теплосетей и прочей коммуналки.

Судя по состоянию офиса, экономическое положение ОАО «Владимирские коммунальные системы» – шоколадное. Свежий ремонт, серьезная охрана, все входы, выходы и переходы зачипированы, в каждом кабинете с постеров на тебя глядят все те же недобрые глаза боксера Валуева с подснежниками. Формально именно ОАО «ВКС» – главный враг «человечества», но на самом деле эта компания – лишь посредник между ТЭЦ и потребителями. В некотором смысле она сама является заложником сложившейся системы, хотя ничуть об этом не жалеет.

– С вами как лучше общаться: анонимно, но честно – или будем играть в «официальную информацию»?

Похоже, у менеджера среднего звена, которого я поймал в кабинете, сегодня плохое настроение и его тянет на незримый бой с экзистенциальным безумием. Мешать не будем.

– Лидия Ивановна, конечно, героическая женщина, но с этим монстром не справиться ни ей, ни вам, ни нам, – начинает менеджер.

– Монстр – это кто?

– Владимирская ТЭЦ. Да и любая другая. По сути, коммуналка в нашей стране – это не услуга, а налог. Сколько бы потребители ни уменьшали «договорную нагрузку», сколько бы ни ставили счетчики, генерирующим компаниям от этого, простите за каламбур, ни тепло ни холодно. Они просто перераспределяют недополученный доход на остальных потребителей и ничего не теряют. Их логика такова: мы производим столько тепла, сколько производим, и наша работа должна быть оплачена в полном объеме независимо от того, что там потребители себе напотребляли. Честно говоря, и у нашего ОАО «ВКС» логика примерно та же. Вы будете смеяться, но на границе, где тепло поступает от ТЭЦ в наши трубы, даже счетчиков никаких нет. 133 узла – и ни одного прибора учета. Но нас это устраивает – иначе сразу стало бы ясно, сколько тепла мы теряем на пути от ТЭЦ до батареи. А так – все это закладывается в стоимость отопления. Короче, полный колхоз, в котором за все платит потребитель.

– На что же вы ориентируетесь в расчетах с теплогенерирующей компанией?

– Для нас закон – их официальные показатели. Мы вынуждены им верить. И никогда никому реального графика производства тепла они не дадут. В конце 90-х, когда еще у людей ветер в голове был, той же Евсеевой удалось этот график получить. Тогда у нее и получилось нескольким своим клиентам оптимизировать расходы на «некачественную энергию». С тех пор – все, шлюзы закрылись. Теперь эти данные – самая страшная тайна генерирующих компаний. Но, если честно, я не знаю, чего вы так зациклились на батареях. Вы внимательно свою квитанцию за квартплату

почитайте – там же есть вещи и поинтересней. Например, техническое обслуживание. Я вот уже 16 рублей в месяц с метра плачу, а за что?! Тепло – это хотя бы реальный продукт, пусть и некачественный. А куда уходят вот эти деньги – вообще непонятно.

Валуев на стене за спиной моего собеседника вдруг как-то нехорошо подмигнул – как будто перед ударом. Это бесплатный солнечный зайчик из окна пробежался по глянцевому постеру.

На следующий день я разговаривал с мэром Суздаля Сергеем Годуниным, которого застал в состоянии непатриотизма. Накануне прошли очередные выборы, на которых народ совсем не оправдал политических ожиданий. Интересно, сколько избирателей, глядя на бланк для голосования, вспомнили квитанцию из ДЭЗа?

Журналист не меняет профессию

Как стать реальной четвертой властью в маленьком дальневосточном городке

Татьяна Седых – самый известный в России маленький журналист. Она живет в портовом поселке Ванино Хабаровского края.

Здесь же некогда начала выпускать независимую газету «Мое побережье». Результат – сожженные дом и автомобиль, покушение на жизнь, премия Артема Боровика, премия Андрея Сахарова, целая стена, увешанная наградами. Но уважение именитых журналистов не мешает ей считать многих первостепенных людей своей профессии предателями. Разговор с коллегами из Москвы Татьяна, как правило, начинает так: «Где вы были, когда меня убивали?» Она не издевается, ей правда интересно.

Ванино – это место, где соприкасаются два исторических призрака, добрый и злой. Знаменитая Байкало-Амурская магистраль упирается здесь в печально известный Ванинский порт. Последний участок пути построен зэками еще в сороковые годы. Построен на скорую руку, поэтому поезда теперь ходят медленно, прихрамывая – точно так же, как идет по поселку Татьяна Седых.

Возле двери редакции ее ожидает молодой человек с заискивающим выражением лица. Он похож на студента, пришедшего в десятый раз пересдавать зачет. Но сегодня «преподаватель» в плохом настроении: говорит «студенту», что тот опять опоздал, причем на два дня, награждает несколькими жесткими замечаниями и отправляет восвояси.

– Татьяна, я правильно понимаю, что парень пришел к вам устраиваться на работу, а вы его жестоко отбрили?

– На работу?! – Кажется, я резко поднял ей настроение. – Не беспокойтесь, этот мальчик неплохо трудоустроен, он из местного РОВД. Полгода назад к нам в редакцию залезли неизвестные, и этот опер с тех пор только и делает, что назначает время и не приходит, а потом сам является без предупреждения, когда я сильно занята. А главное – никакого толку, только бумажками жонглирует, и все. Кстати, Дим…

– Что?

– Вообще-то, ты тоже не совсем вовремя. – Татьяна меняет тембр голоса, и я сам резко становлюсь «студентом». – Давай завтра после обеда приходи. Я сегодня номер сдаю, дел по горло до самого утра.

«Мое побережье» – это четыре полосы формата АЗ, то есть с десяток заметок плюс фотографии. Пока Татьяна Седых пашет над номером, я тоже немного поработаю в стилистике районной газеты. Документальная фантастика – самый подходящий жанр, чтобы изложить ее собственную биографию.

«Печальные новости пришли из самого дальнего сахалинского порта. Еще год назад в семье местных геологов и представить себе не могли, что травма ноги может стать для их ребенка фатальной. Чтобы избежать заражения крови, двенадцатилетней Тане пришлось ампутировать ногу. Когда девочка поступила в больницу Хабаровска, врач пришел в ужас: случись подобное не в отдаленном поселке, а в краевом центре – ногу удалось бы сохранить. “Все, что нужно было для лечения, – это своевременное профессиональное вмешательство, которого не оказалось в Москальво”, – прокомментировал случившееся заведующий хирургическим отделением».

«Вот какое любопытное письмо пришло к нам в редакцию. “Уважаемая газета ‘Молодой дальневосточник’! Мне 15 лет, но у меня уже есть мечта – стать журналистом. Я выписываю все главные издания страны, но сама пока пишу только в школьную стенгазету. Вот только родители категорически против. Они меня уверяют, что надо выбрать какую-то более простую и сидячую профессию. Но неужели быть журналистом – это так недостижимо?! Мне очень нужна Ваша поддержка, я надеюсь на такой ответ, который можно было бы показать родителям и сказать: вот видите, у меня есть надежда! Татьяна, пос. Москальво”.

Что Вам ответить, милая Татьяна? Журналистская профессия действительно привлекает многих, но почему-то мне кажется, что Ваши мама и папа правы. Подобных писем мы получаем много, и каждый раз в голову приходит одна и та же мысль: ну почему все хотят стать писателями, учеными, актерами кино, в крайнем случае журналистами? А кто будет печь хлеб, ловить рыбу, тушить пожары, ловить преступников? Ведь в нашей Советской стране в почете любой труд и творческое начало есть в каждой профессии, надо только по-настоящему ее любить. Подумайте об этом, Татьяна».

«Сегодня в нашем авиаполку пополнение. На торжественном построении командир Джохар Дудаев объявил о прибытии группы лейтенантов из Пермского военного авиационно-технического училища. Вечером в Доме офицеров по этому случаю был организован праздничный концерт, вчерашние курсанты знакомились со старшими офицерами. Сергей Седых представил свою супругу Татьяну – он пока единственный из пополнения женат. “Мы познакомились случайно, на вокзале в Кирове: я ехала в Горький, а он в Пермь, – рассказала супруга офицера. – А потом он мне письмо написал. Откуда адрес узнал, так до сих пор и не признался”.

Кстати, Татьяна Седых – профессиональный портной, шьет на заказ. Так что с сегодняшнего дня в нашем гарнизоне не только окрепнет боевой дух, но и пополнятся гардеробы боевых подруг офицеров».

* * *

– А вот и он! Белый куб.

В среду из типографии в редакцию доставляют большой бумажный постамент – тираж очередного номера «Побережки».

Краткое содержание:

Передовица – репортаж о том, как школьный десант чистил от мусора близлежащий остров Токи, на котором уже много веков тусуется нерпа.

Расследование – попытка добраться на инвалидной коляске от вокзала до администрации района. На эту тему газета долбит местные власти давно и методично: поселок Ванино и так стоит под наклоном в сторону порта, а тут еще бордюры и колдобины. Результат эксперимента: расстояние, которое обычный человек проходит за пять минут, колясочник преодолел за час.

Грустный очерк – о том, как машинист на пенсии тоскует по железной дороге.

Духоподъемный очерк – про молодого и крепкого парня, который начинает карьеру водолаза.

Фельетончик – о том, как главный капитан порта наехал на Таню Седых за то, что ему не понравилось, как о нем написали в предыдущем номере.

Почта читателей – почему в последнее время прибой стал какого-то желтого цвета? Редакция взяла пробу в бутылочку и отправила на экспертизу. О результатах обязательно проинформируем.

Ну и, как всегда, «хроника беззакония», спортивные вести и астрологический прогноз.

Вечером в среду у Татьяны самое трудное время – приходится ничего не делать. Две сотрудницы фальцуют газеты, вкладывают в них телепрограмму, грузят пачки в сумки на колесиках и развозят по точкам. А Татьяна, у которой позади 40 часов непрерывной работы, подписывает бумаги, получает деньги и героически борется со сном.

– Леночка у нас молодец. – Это Седых ласкает словом свою первую сотрудницу. – Сын умница, с мужем повезло: он недавно сам всю квартиру отремонтировал. Раньше она в детском саду работала нянечкой, но пальцы не слушались, часто посуду била. К нам сюда Лена приходила за бесплатной газетой, так и осталась. А Надя и вовсе герой: трое детей, спортом занимается – стрельба, шахматы.

Лена с Надей молча расплываются в улыбках и, чтобы как-то справиться с волнением, начинают работать еще быстрее.

В «Побережке» свой КЗОТ: все сотрудники – люди с ограниченными физическими возможностями, других Таня не берет. Впрочем, всю творческую работу Седых делает сама вместе с парочкой внештатных авторов – это единственная бизнес-модель, которая позволяет существовать районной газете. Альтернатива – вплетаться в вертикаль. Так, например, поступила вторая местная районка, газета «Восход». Теперь читать ее невозможно, зато там работают пятнадцать штатных сотрудников. Когда-то там работала и сама Седых.

– Я занялась журналистикой в конце девяностых, когда мне уже было под сорок, – как мячик из речки, выпрыгивает из сна Таня. – Всю жизнь была женой офицера, кочевала по гарнизонам, зарабатывала на жизнь кройкой и шитьем и все никак не могла закончить свое филологическое образование. Первый наш гарнизон был под Иркутском, на Байкале, там командовал авиаполком Джохар Дудаев, тот самый. А потом нас переводили все дальше, дальше, и в девяностые мы оказались тут, на краю земли. Здесь меня пригласили работать в редакцию, и я решила: все, хватит. Потом мужа опять перевели, а я осталась в Ванино: моя мечта только-только начала осуществляться, и я уже не могла снова все бросить. Я с детства мечтала о журналистике, но после того неудачного письма в «Молодой дальневосточник» осталась неуверенность на всю жизнь.

– А чего вы из «Восхода»-то ушли?

– Сначала мне все очень нравилось: там был отличный главный редактор, и это были еще девяностые. Но потом начались нулевые, в районе сменился глава, он поставил другого главреда, и заскрипели гайки. На меня пошло давление, мои тексты стали все чаще снимать, перестали пускать на планерки в администрацию. В общем, в какой-то момент я поняла, что придется выбирать: либо уходить из редакции, либо из профессии…

Открыть собственную газету оказалось на удивление легко. На регистрацию ушла неделя времени и пятьсот рублей денег. Первый номер делали в домашних условиях, на одном компьютере. На радостях тираж заказали королевский – 10 тысяч экземпляров.

«Чудом удалось спастись из огня главному редактору газеты “Мое побережье” Татьяне Седых и ее дочери Жанне. Возгорание произошло ночью, когда они спали. “Нас спасло только то, что в одном из окон не было решеток”, – рассказали погорельцы, которые пока обитают на съемной квартире.

По мнению Татьяны Седых, пожар случился в результате поджога, эксперты-криминалисты эту версию подтверждают. Благодаря слаженным действиям огнеборцев пожар не затронул вторую половину дома, где проживает еще одна семья, но жилище Татьяны Седых восстановлению не подлежит. Огонь уничтожил также припаркованный рядом автомобиль и весь тираж первого номера газеты “Мое побережье”, которая утром должна была появиться в киосках. “Я уверена, что кому-то очень не хотелось, чтобы это произошло, – считает Татьяна. – Но мы выпустим нашу газету во что бы то ни стало”.

Сбор помощи попавшей в беду коллеге уже объявили среди журналистов всего Хабаровского края».

«Загадочное происшествие случилось минувшей ночью во 2-м микрорайоне поселка Ванино. В РОВД обратилась главный редактор газеты “Мое побережье” Татьяна Седых. По ее словам, на нее только что было совершено покушение. Инцидент произошел на пешеходной аллее, идущей вдоль одного из домов. Зимой в результате чистки снега она превращается почти в тоннель. Именно по ней шла гражданка Седых, когда вдруг услышала позади себя подозрительное шуршание. “Я оглянулась и увидела, что прямо на меня несется автомобиль с выключенными фарами, – рассказала пострадавшая. – Он еле помещался в размеры дорожки, снежные завалы больше метра высотой. Попыталась, чтобы выбраться из ловушки, просто упасть в сторону, и каким-то чудом мне это удалось. Номер автомобиля не разглядела, он не был освещен”.

Работникам РОВД еще предстоит выяснить, что это было – действительно попытка покушения или пьяная выходка подгулявшего местного жителя».

«На минувшей неделе о Ванино говорили не только в Хабаровске, но и в Москве, причем не лучшие слова. Произошло это после того, как краевая радиостанция “Восток России” выпустила в эфир так называемое расследование. Приезжий корреспондент ходил по торговым точкам и спрашивал, почему в них перестали распространять газету “Мое побережье”.

И продавцы якобы отвечали ему: потому что поступило негласное указание из администрации района.

Нетрудно догадаться, откуда в краевые СМИ поступил “тревожный сигнал”. Газета “Мое побережье” выходит в районе уже третий год, и положительная публикация о работе местных властей в ней большая редкость. Неудивительно, что все эти годы она неуклонно теряла своего читателя: нельзя постоянно кормить людей “чернухой”, должны быть и хорошие новости. Стоит ли удивляться, что в какой-то момент держать “Побережку” на прилавках стало невыгодно и распространителям? В этой ситуации для ее главного редактора остался единственный способ спасти свой бизнес – громкий скандал.

И неважно, что теперь все герои расследования “Востока России” утверждают, что ничего такого они не говорили. Дело сделано, тень брошена на весь район – ради чего? Ради корыстных интересов одного горе-журналиста, пытающегося любой ценой навязать людям свою злобную газетку».

* * *

К тому времени я осталась одна в чужой пустой квартире, куда меня пустили друзья и где я живу до сих пор. Сын Тимур еще до пожара уже работал в Хабаровске, а потом уехал в Пекин – можно сказать, стал китайским чиновником. А дочь Жанну, как только она окончила школу, пришлось эвакуировать в Москву. Теперь она работает стюардессой в S7.

Кто воевал против нее, Татьяна так и не поняла. Но период боевых действий странным образом совпал с годами руководства районом Богдана Мусяновича – бывшего главы местной транспортной милиции. В портовом городе это скромное вроде бы подразделение имеет особый вес. В лихие девяностые, которые здесь подзадержались до середины нулевых, Ванинский порт был одним из перевалочных пунктов доставки в Россию японских подержанных иномарок. Те, кто гнал машины стадами, уже знали, кому и сколько надо отстегивать. А случайные бизнес-романтики попадали на беспредел и платили сломанными судьбами, а то и жизнями.

– После первого же критического материала началось что-то мистическое, – вспоминает Татьяна. – Было такое ощущение, что кто-то нажал кнопку, и я оказалась вычеркнута из реальности. После того как сожгли дом и машину, нашу съемную квартиру регулярно пытались грабить. Не давали прохода дочери. Выпустили номер-двойник с лживыми статьями. Угрожали по телефону. Однажды я пришла в редакцию, а компьютер включен – значит, кто-то ночью проник в помещение и что-то скачивал. Зачем-то украли табличку на входе, хотя она не из цветметалла. Дело о покушении завязло в милиции, как в болоте. Газету по указанию сверху перестали принимать в торговых точках. Я думала, с ума сойду. Стала звонить коллегам в Москву: не дайте им меня задушить, нужна информационная поддержка!

Татьяна обращалась к очень известным журналистам: Борису Резнику, Леониду Парфенову, Вадиму Такменеву – ее отфутболивали, принимали за сумасшедшую. Она продолжает называть имена, а я с ужасом роюсь в памяти: нет, мне вроде не звонила.

– Однажды я случайно узнала, что существует какой-то Фонд защиты гласности, и написала туда письмо ненависти: «Где ваша помощь?! Вы кого вообще защищаете?!» После этого они стали интересоваться моей судьбой, регулярно писали со своей стороны какие-то бумаги по инстанциям. Толку от этого было мало, но и на том спасибо. А потом в Хабаровске состоялось выездное заседание Общественной палаты, что-то на тему СМИ и общества. Павел Гусев там был, Николай Сванидзе. Я туда тоже приехала – денег на дорогу назанимала – и закатила речь, от которой представители краевой администрации съежились. И что? А ничего. Московские гости произнесли какие-то дежурные замечания и на этом успокоились. В общем, журналистская солидарность оказалась понятием весьма относительным. Если бы не хабаровское радио «Восток России», может, «Побережки» уже давно бы не было. Ребята приехали, сделали классное расследование – после этого газета вернулась в торговые точки и вообще нажим на меня немного ослаб.

Однажды каким-то рикошетом из Интернета в Татьянин почтовый ящик влетело письмо от оргкомитета премии имени Артема Боровика. С призывом ко всем региональным журналистам присылать на конкурс свои публикации. Кто такой Боровик, Таня знала, что такое его премия – нет, поэтому про письмо благополучно забыла. Но тут в Ванино случилось событие, которое заставило о нем вспомнить.

«Эту пасхальную ночь многие из ванинцев запомнят надолго. Как рассказывают очевидцы, два часа на их глазах какой-то пьяный мужик куролесил в церкви: кидался куличами и яйцами, плевал на иконы, жевал свечи, хватал за грудки и крыл матом всех, кто попадался на его пути. Люди в страхе разбегались кто куда, зато на “карнавал” с разноцветной яичной скорлупой спокойно взирали сотрудники милиции. Со стороны. Словно они не на дежурство выехали, а так, погулять вышли. Многочисленные уговоры пойти и усмирить хулигана на них почему-то не действовали. За два часа к церкви было стянуто четыре экипажа (это восемь милиционеров, находящихся при исполнении!), но никто из них так и не отважился помочь напуганным женщинам и детям. Правда, кто-то попытался объяснить самым непонятливым, что, мол, это местный “авторитет” гуляет, а когда он в гневе, то к нему лучше не подходить…»

«На минувшей неделе о Ванино говорили не только в Хабаровске, но и в Москве, причем добрые слова. Все мы помним, какой резонанс вызвал репортаж “Пасха для братвы”, опубликованный в газете “Мое побережье”. Речь в нем шла об инциденте, который случился в ванинском храме на прошлую Пасху. Криминальный авторитет из Октябрьского поселка ворвался в церковь и на глазах у клириков и мирян учинил там погром. Законопослушные прихожане вызвали милицию, но вместо того, чтобы скрутить беспредельщика, стражи порядка предпочли играть роль наблюдателей. И вот теперь нам стало известно, что эта публикация была по достоинству оценена: Татьяна Седых стала лауреатом одной из самых почетных журналистских премий страны – премии Артема Боровика “Честь. Мужество. Мастерство”.

– Честно говоря, я отправляла на конкурс публикацию в последний момент, и даже анкету не стала заполнять, потому что была уверена: ничего не выйдет, – рассказала Татьяна. – Когда меня пригласили на церемонию вручения, я тоже еще не поняла, что происходит. Боялась одного – как бы не упасть на сцене: после того как сожгли мою машину, увеличилась нагрузка на позвоночник, часто стали полностью отказывать ноги.

Когда Татьяне вручали премию, зал встал. В том числе и журналисты, поэты, общественные деятели, которых знает вся страна. Между тем в самом Ванинском районе это событие вызвало смешанные чувства. Очень многие считают, что премия, тем более подкрепленная внушительной денежной суммой, – это, конечно, хорошо, но из-за этой победы Ванинский порт снова “прославился” на всю страну как криминальное гнездо и рассадник бандитизма».

* * *

– Татьяна? – Новый глава района Николай Ожаровский задумывается, и в этот момент у него появляется очень редкое выражение лица – блаженное недовольство. С таким лицом немолодые уже мужчины, как правило, думают о женщинах, которые им всю жизнь испортили, но которых они все равно любят. – Ну что вам сказать про Татьяну? Наверное, если бы завтра газета «Мое побережье» закрылась, нам стало бы скучно жить. Мы ее выписываем, она для нас такой барометр настроений, не дает расслабляться. Но все-таки очень часто Таня перегибает палку, огульно критикует что-то, даже не попытавшись войти в положение. Ведь районные власти не всесильны. Мне вообще кажется, что это у нее не столько профессиональное, сколько личное. Ну, нравится ей быть героем, вечным оппозиционером, жить в состоянии постоянной обороны. Наверное, если бы завтра она проснулась в другой стране, где все идеально и все счастливы, она тут же впала бы в депрессию. Мы бы уже могли сто раз подать на Татьяну в суд и выиграть, но мы ее бережем, и вообще – она для нас вовсе не персона нон грата. Мы даже на планерки ее приглашаем, но она не ходит.

– Знаете что, – заочно отвечает главе района Таня Седых, – вот я с ужасом вспоминаю те годы, когда правил Мусянович, но иногда мне кажется, что при нем было лучше, чем теперь. Он нас давил, но зато по каждой публикации устраивал своим подчиненным разнос – я чувствовала, что каждый текст реально работает. А теперь нас не трогают, но и реакции никакой – что ты пишешь, что не пишешь…

– Но ведь есть же у нас и достойные люди, даже во власти, и почему бы их не прославлять? – парирует из своего кабинета бывший физрук Ожаровский. – Надо же как-то думать и о том, чтобы поднимать планку района, улучшать его имидж.

– Ага, вот и на том выездном заседании Общественной палаты хабаровские чиновники только и говорили: «Имидж края, имидж края». Сколько денег тратится на этот имидж – страшно подумать! Да вы сделайте на эти деньги хотя бы безбарьерную среду в нашем поселке – я же первая об этом положительную статью напишу.

* * *

– Папочка вредничает, папочка вредничает, – вздыхает Ольга Перминова, врач-фтизиатр, многодетная мать с высшим образованием.

– Отстаньте от меня, голова болит! – стонет папочка, не отрывая лица от подушки.

Бывший инспектор лесхоза на 88-м году жизни окончательно понял, что больше никому не верит. Последней, кому верил, была Татьяна Седых.

– Не обижайтесь, Павел Васильевич, – почти про себя говорит Таня, сжимая в руке допотопный крупнокассетный диктофон. – Я сделала все, что смогла.

Шесть лет назад у Павла Иванченко, ветерана всего, что только можно, выключился свет. Оказалось, что всю свою жизнь он прожил неправильно – злостно питался электричеством от железнодорожной линии, к которой его улицу Встречную подключили еще большевики в мохнатом году. Год назад выиграл суд. К нему даже пришли электрики и даже включили свет. Но тут же выключили, объяснив, что их дело – подключить, а теперь должны прийти те, кто будет эту линию обслуживать. А те, кто должен обслуживать, не идут и не идут, потому что формально никто за эту линию не отвечает, а фактически – никто и не хочет. После таких объяснений у Павла Васильевича выключилось сердце – дочка еле выходила отца после инфаркта.

– Когда я была маленькая, он все рассказывал про японскую войну и приговаривал: «Это ужас, что там японцы творили, это ужас, что японцы творили…» – говорит дочь-фтизиатр. – А теперь рассказывает про свои дела и приговаривает: «Это ужас, что тут русские творят…»

В доме у Павла Васильевича с его супругой Анной Ефремовной давно выполнены заветы президента по части энергосберегающих лампочек: другие от автомобильного аккумулятора долго не горят. Вместо холодильника – холодный ручей, который протекает мимо дома.

– Танечка, ты не расстраивайся, все у нас получится, я ведь тоже пробивная, да-да-да, – тараторит многодетная мать. – Вот у нас в отделении одно время вообще ничего не было, медикаментов не хватало, а я взяла и в «Поле чудес» написала.

– Куда?!

– Ну, Якубовичу. Вы не думайте, я не дура, я до этого и в Минздрав писала, и президенту – бесполезно. Дай, думаю, в «Поле чудес» напишу. И что вы думаете, проходит три месяца – и нас снабжают медикаментами. Мне потом на телевидении по телефону сказали, что они переслали мое письмо в Минздрав с пометкой: «Ну пожалуйста!» А тем, наверное, стыдно стало – все-таки Якубович.

Через час Татьяна решит для себя, что нет, все-таки она сделала не все, что смогла. Через два сядет писать двадцать первый репортаж про ветерана без света. А завтра утром понесет на почту очередную пачку телеграмм и заказных писем во все нужные и ненужные министерства и ведомства страны. После типографии это вторая часть расходов ее маленького бизнеса – такое ощущение, что прибыль для нее выражается не в деньгах, а в хороших новостях. На почте Таню уважают особенно, и не только как постоянного клиента. Пару лет назад она их тоже «опозорила» в своей газете: вы посмотрите, в каких условиях работают наши почтальоны! После этого почту стремительно отремонтировали.

– Слушай, Таня, но ведь так не должно быть, – говорю я, пока мы ждем из типографии очередной «белый куб». – Журналист не должен помогать людям – в смысле, это не должно быть его целью. Наше дело – информировать, расследовать, вносить ясность в умы, а помогло это кому-то или нет – дело десятое. Я даже в чем-то понимаю тех великих московских журналистов, которые тебя футболили. Правозащитная деятельность – это совсем другая профессия, разве нет?

– Я раньше тоже так думала. Ты посмотри, что у меня написано под шапкой газеты: «Информационно-просветительский еженедельник». Знаешь, где происходят события, о которых писать мне приятней всего? В районной библиотеке и краеведческом музее. Но это в Москве можно написать про то, как погорельцы на улице живут, и забыть. А в маленьком городе ты этих погорельцев каждый день видишь, и они спрашивают: «Ну как?» И ты начинаешь долбить серьезных людей, ты уже не можешь иначе. А они начинают долбить тебя. И если ты не совсем сволочь, то постепенно помощь людям становится главной частью твоей работы.

– Ты ощущаешь себя четвертой властью?

– Наверное, это слишком красиво звучит, но после той истории с «Востоком России» я по-настоящему это осознала. И еще я поняла, что мне тоже нужна своя вертикаль, иначе съедят. В Хабаровске есть несколько приличных изданий, и я с ними сотрудничаю. Они перепечатывают мои тексты, тема попадает в Интернет, ее аудитория стремительно растет. Таким образом я расширила сферу своего влияния за пределы района, и с тех пор эффективность моих публикаций возросла в разы. Теперь мне уже никто не говорит: ну чего ты мечешься, все равно ничего не получится. Теперь уже все понимают: получится!

«Фантастические события произошли в Александрово-Заводском районе нашего Забайкальского края. По крайней мере так считают мать и дочь Аклановы из села Бутунтай. Невозможно описать условия, в которых они живут, проще сказать, что живут они в девятнадцатом веке. И вдруг их проблема выносится на уровень замгубернатора, и в считаные месяцы вопрос с квартирой решается. Что же случилось?

– Однажды я прочитала небольшую заметку о смелой журналистке из Ванино, которая сама инвалид, но помогает людям, – рассказывает Людмила Акланова. – Я не знаю, зачем я это сделала, но я позвонила ей и разрыдалась в трубку. Татьяна обещала, что попытается помочь. И вот – помогла.

– Я написала о беде этой семьи губернатору Забайкальского края и подписалась не просто своим именем, а добавив: лауреат таких-то премий. Делаю это очень редко и лишь для того, чтобы использовать как инструмент влияния, – рассказала нам по телефону сама Татьяна Седых. – И дело сдвинулось с мертвой точки. Мне позвонил замгубернатора, очень вежливо со мной разговаривал, обещал, что все – решение уже принято, деньги выделяются из краевого бюджета, инвалиду купят квартиру в ближайшее время. Надеюсь, не обманет.

– То есть они просто думали, что имеют дело с каким-то большим и влиятельным журналистом из Москвы?

– Ну да. А когда поняли, что это не так, уже было поздно.

– Ну, почему же не так? Людмила и Диана обращались много куда – толку ноль. А вы помогли. Значит, вы действительно большой и влиятельный журналист, и неважно, где вы живете. Кстати, а где вы живете? В смысле, у вас самой-то квартира есть?

– Нет у меня ничего. Но это действительно неважно».

P.S.

Последние новости из газеты «Мое побережье». Квартиру инвалидам Аклановым все-таки дали: на днях справляют новоселье. Свет Павлу Васильевичу Иванченко коммунальщики наладили окончательно и бесповоротно. А колясочника, который целый час добирался от вокзала до администрации, теперь будет катать персональный социальный работник. Кажется, в администрации района хотели позитива? Получайте!

Мужики летят на биеннале

Зачем столичный художник Николай Полисский насаждает в деревне современное искусство Если бы десять лет назад жителям калужской деревни Звизжи сказали, что их имена будут звучать на крупнейших российских и зарубежных арт-площадках, они бы снисходительно улыбнулись и отошли в сторону от того человека, а может быть, и в морду ему дали. Теперь они знают, что такое арт-объект, на их счету десятки работ, отмеченных во всем мире, а их опыту могут позавидовать многие заметные фигуры столичной художественной тусовки.

А что это было? – спрашивает 15-летний Витя, кивая на деревянные обломки, скрепленные местами железной арматурой.

– Это был полумост, – отвечает 25-летний Володя Симонов. – Он стоял три года, а потом развалился.

– Разве бывают полумосты?

– Здесь все бывает.

– А вон там что за хрень? – Витя показывает на склон.

Там вроде бы одинокая могилка, огороженная кладбищенским заборчиком, но если приглядеться, это вовсе не могилка, а кроватка. На нее можно лечь и полежать. Я попробовал. Ощущения пронзительные.

– Это «Кровать Бродского», – отвечает Володя Симонов.

– Кого?

– Архитектор такой есть – Александр Бродский. Он эту кровать придумал.

– А зачем?

– А затем! – взрывается Володя. – Это искусство, понял? Ему «зачем» не нужно.

– А куда ты ворону понес? – не унимается любознательный подросток.

– Ты задолбал, Витек! Это не ворона, а грач. Вам в школе картинку показывали «Грачи прилетели»? Нет? Ну, тогда иди полумост разбирай.

Витька сегодня первый день в Николе-Ленивце, поэтому он еще не врубается. А Володя Симонов работает с дядей Колей с 2000 года и понимает, что, если грачи прилетели из теплых стран, это жизнь, а если из мастерской – инсталляция. На склон, который спускается от заброшенной церкви к реке Угре, Володя несет уже 121-го грача. Всего их будет больше 150. Все грачи деревянные и прикольные, как будто сбежали из мультфильма. Несмотря на то что до Калуги отсюда 60 километров, а до Москвы все 260, недостатка в зрителях не будет. В прошлом году на фестиваль «Архстояние» приехало три тысячи человек – машину негде было поставить.

– А восемь лет назад по этому склону снеговики спускались, 223 штуки. – Володя пытается подавить непроизвольный смешок, но у него не получается. – Мы пока их с пацанами лепили, все друг на друга смотрели, чтобы лишний раз проверить, рехнулись мы или все нормально. Зато когда снеговики были готовы, мы уже все поняли.

– Что поняли?

– Что такое искусство, поняли.

– И что это такое?

– Да просто искусство, и все. Чего тут понимать?

У дяди Коли Полисского в избе первые советские стеклопакеты, за ними – шикарный вид на реку Угру; в сенях звизжане красят гуашью грачей, а жилое помещение кишит деревянными муравьями. Это дядя Коля готовится к Венецианскому биеннале. Десант из Николы-Ленивца собирается слепить там из лозы пятиметровый муравейник, по которому будут ползать пятьсот муравьев.

– До 2000 года я был вполне успешным живописцем, – вспоминает Полисский. – Родился и вырос в Москве, но попасть в Строгановку в те времена было нереально, поэтому я поступил в питерскую «Муху». Там познакомился с митьками: Шагиным, Флоренскими и другими. После окончания учебы вернулся в столицу, но продолжал поддерживать с ними отношения и вошел в историю митьковского движения как первый после Минина и Пожарского митек, проживающий в городе Москве. Как раз когда я возвращался с акции «Митьки в Париже», мне позвонил мой знакомый архитектор Вася Щетинин и начал взахлеб рассказывать про Никола-Ленивец.

Вася Щетинин и сейчас рассказывает об этом взахлеб:

– Я тогда был еще студентом МАРХИ, и моя квартира на какое-то время стала негласным митьковским штабом в Москве. За это время мы так сдружились, что я не мог не принять участия в их акции «Транссибирский экспресс». Мы просто сели в поезд Москва – Хабаровск и рисовали все, что видели, а потом сделали выставку. Вышел я из этого поезда с огромной печенью и неизлечимым желанием во что бы то ни стало создать поселение художников. Потом еще керосинчику в мое воспаленное воображение плеснул Слава Полунин – у него была идея создания «Города счастья», в котором жили бы художники-единомышленники. Несколько месяцев я рыскал в радиусе трехсот километров от Москвы. Параметры поиска были такие: пустая деревня в балдежном месте и чтобы обязательно была заброшенная церковь. Однажды гостил на даче у своего друга в Потаповке – это в восьми километрах отсюда. В День Военно-морского флота встретил двух нетрезвых моряков. Они мне это место и указали. Я встал на высоком берегу Угры и понял: вот оно! Церковь, красотища, деревня брошенная, название шикарное – все совпадает. Надо брать!

– Говорят, где-то здесь еще и татарское иго пало.

– Да, причем самым мистическим образом. Сошлись два войска, постояли с месяц на разных берегах реки, посмотрели друг на друга и разошлись. Стояние на реке Угре. Оно произошло в 1480 году, спустя целых сто лет после Куликовской битвы.

– А откуда названия такие странные – Никола-Ленивец, Звизжи?

– Точно никто не знает. По поводу Звизжей легенда гласит следующее: в сосновом бору на крутом берегу Угры в трех километрах от Николы-Ленивца русский богатырь, глядя на костры вражеского лагеря на противоположном берегу, мечом булатным мучил свинью, которая визжала как резаная, заставляя врагов содрогаться от ужаса.

– Это он религиозную рознь, что ли, разжигал?

– Татары в те времена еще были язычниками, поэтому религиозного смысла свинячий визг для них не имел. Просто неприятно им было, вот и все. А богатырю приятно. Что же до Николы-Ленивца, то здесь другая легенда. Якобы однажды накануне праздника Николая-угодника враг вероломно напал на русское поселение, и дружинникам пришла в голову та же идея, что спустя века помогла Кутузову победить Наполеона: сдать населенный пункт без боя, зато сохранить войско. Радуясь легкой победе, враг предался пиршеству и потерял бдительность – обленился. Тем временем наши собрали силы в кулак и в Николин день выбили неприятеля обратно за реку. По Угре в те времена проходила негласная граница русского сепаратизма – ее называли «пояс Пресвятой Богородицы», – поэтому подобные стычки здесь случались нередко. В мирные времена село разрослось настолько, что на картах девятнадцатого века помечалось значком от двух до десяти тысяч жителей. А когда сюда пришли мы, здесь жил один дядя Ваня Соколов. Царствие ему Небесное – умер от регулярного недопивания.

Взяв штурмом гектар земли, художники еще долго всеми правдами и неправдами добывали стройматериалы. Построить дом и взяться за кисти Николаю Полисскому удалось лишь в 1994 году. Но прошло еще пять лет, и дяде Коле стало смертельно скучно.

– Я вдруг понял, что превращаюсь в какое-то животное, вечно пережевывающее краску. Вроде все было хорошо: мои картины продавались, я преподавал в Московском технологическом институте легкой промышленности, но при этом чувствовал, что прочно упираюсь головой в потолок. Я видел, что есть другое искусство, но не знал, как в него войти. Идея пришла, когда я ехал на машине в Нижний Новгород. Как раз выпало очень много снега, и я почему-то задумался о том, сколько снеговиков можно из него слепить. И вдруг понял, что это не просто мысль. Это проект.

Дядя Коля вернулся в Никола-Ленивец, позвал еще живого тогда дядю Ваню Соколова, и они стали лепить снеговиков. Слепили три штуки, и тут ударил мороз – снег стал нелипким. А надо было куда-то уезжать.

– Я тогда говорю: «Дядя Ваня, собери, пожалуйста, знакомых ребят из Звизжей. Как только начнется оттепель, пусть лепят сколько влезет. За каждое туловище плачу по десятке». И что вы думаете? Когда я вернулся, меня встречала толпа снеговиков. С морковками, но без ведер. Я им поручил искать ведра, и они их нашли, но все – с прогнившим дном. Оказывается, местные женщины используют такие ведра для выращивания рассады. Зимой ведра женщинам не нужны, поэтому они предоставили их в мое распоряжение совершенно бесплатно, но под расписку.

Снеговики тихою толпою спускались к реке и в ней растворялись. Когда стало теплеть, они начали жить своей жизнью: потихоньку таяли и всякий день меняли облик. У каждого снеговика нарисовалась своя судьба, но все вместе они произвели фурор в ЦДХ на ярмарке актуального искусства «Арт-Москва». Дядя Коля понял, что идет в правильном направлении. И что идет он уже не один.

Когда снеговики растаяли окончательно, на их месте выросло намного больше травы, чем вокруг: сработал эффект снегозадержания. Дядя Коля снова созвал мужиков из Звизжей – на этот раз не лепить, а косить. Из скошенной травы построили огромную башню. Она простояла один сезон, и ее скормили коровам. Получился навоз – он тоже послужил актуальному искусству. Дядя Коля и его команда построили башню из лозы, расставили в ней ящики с землей, удобрили ее тем самым навозом и посадили в эту землю всякие овощи. Потом этими арт-плодами угощали публику на фестивале «Арт-Клязьма».

После этого арт-объекты стали расти в Николе-Ленивце как грибы после дождя: башня из дров, труба ТЭЦ, сплетенная из лозы, «Шишкин дом», специально сконструированный маститым голландским художником Андрианом Гезе, инсталляция «Граница», конкурс арт-туалетов – каждый новый проект в Николе-Ленивце становился событием не только здесь, но и в Москве. Звизжане стали своими людьми на первостепенных отечественных фестивалях, вскоре их стали приглашать и в европейские страны. А потом у дяди Коли возникла идея фестиваля «Архстояние», который стал проводиться в Николе-Ленивце дважды в год.

– У архитекторов работа нудная, а тут мы им предоставляем возможность порезвиться, – говорит Николай Полисский. – Принцип такой: они разрабатывают проекты, а мои ребята их реализуют. Архитекторам отдушина – ребятам заработок. У меня уже художников человек пятнадцать работают постоянно, а иной раз приходится до пятидесяти нанимать.

– Вы их на полном серьезе художниками считаете?

– Абсолютно. Им действительно нравится. Уже много раз было, что кто-нибудь уезжал, например, работать в Москву. Например, охранником. Но потом все равно возвращаются. Говорят: «Там скучно». Пока не вернулись только двое: один чересчур удачно женился, другой ушел в менты. Я принципиально не беру к себе людей с образованием. Зачем? Меня эти ребята еще ни разу не подводили. Все, что мне нужно делать, – это аккуратно их направлять. Знаете, у немецкого художника Йозефа Бойса была идея принимать в художественные вузы без экзаменов. Он терпеть не мог всю эту академическую братву и грозился, что обычных деревенских мужиков научит работать так, что они сделают прорыв в искусстве. Но ему терпения не хватило, а у меня, похоже, получается.

За советскими стеклопакетами вдруг раздался страшный рев – на горизонте показалось какое-то чудо техники. На бешеной скорости оно ворвалось в Никола-Ленивец, перед самыми нашими воротами затормозило, но таки сбило одну железную опору. Потом чудовище резко развернулось и на такой же сумасшедшей скорости попыталось скрыться за горизонтом. Дядя Коля выскочил за дверь, прыгнул в свой джип и ринулся в погоню.

Тем временем в избу вошли ребята, которые до сих пор работали в мастерской – «лепили» из дерева грачей и муравьев. Весь инструмент звизженских художников – это болгарка, дрель и сверла, но все равно они «лепят» – это слово осталось в их лексиконе еще со времен снеговиков. Мастерская располагается в здании заброшенной церкви – епархия дала на это добро, потому что священника все равно пока нет, а благодарные Николай Полисский и Василий Щетинин нашли спонсора, который воздвиг на храме новые купола с крестами.

– Кого это дядя Коля поехал догонять?

– Грейдер, – усмехнулись ребята. – Который дороги чистит. Вообще-то он сюда не обязан был заезжать, но водителям, когда они напьются, очень уж работать нравится, так что это не в первый раз.

Ребят зовут Андрей Белов, Алексей Гусев (Гусь), Женя Зеленский и Иван Барыгин. Последний недавно вернулся из Малоярославца. Пытался там учиться в художественном училище. Не понравилось.

– На практике оно как-то интересней, – оправдывается Иван. – У нас тут каждый день животы от хохота болят, потому что работа творческая. Да и все равно нет лучшего учителя, чем дядя Коля. К нему как-то люди тянутся. В Звизжах поначалу все на нас, как на идиотов, смотрели. И на него тоже. А потом как-то прониклись. Вот сколько здесь арт-объектов расположено? Штук пятьдесят, наверное. И еще ни один никто не тронул. Потому что люди чувствуют, когда красота реальная, и портить ее не смеют.

– Да если бы кто и тронул, мало бы ему не показалось, – проговаривается Гусь.

– А главное – он относится к нам как к равным, – продолжает нахваливать куратора Женя Зеленский. – Слов «нельзя» или «плохо» вообще никогда не произносит, а если и накричит, то не от злости, а с досады. И с самого начала называл нас соавторами. Когда звал на работу, так и говорил: «В соавторы пойдешь?»

– Это, наверное, чтобы денег не платить.

– А ты думаешь, мы бесплатно работаем? – снова встревает Гусь. – Он нам платит, причем вовремя и хорошо. Больше, чем на птицефабрике в Острожном. Вот если я завтра уйду, послезавтра в Звизжах очередь выстроится на мое место. Он ведь кроме ежемесячной зарплаты еще долю выплачивает, когда крупные заказы поступают. Вот недавно мы в Москве на Алтуфьевском шоссе слепили из лозы «Лихоборские ворота», так получили по сто тысяч каждый.

Про этот гигантский гонорар Николай мне уже рассказывал – то вздыхая, то хихикая. Заплатить-то он заплатил, только потратили художники эти деньги феноменально бестолково. Кто-то купил машину и тут же разбил. Кто-то купил машину и тут же продал в три раза дешевле, потому что она, оказывается, не ездит. Кто-то зачем-то купил кучу очень дорогих мобильных телефонов. А кто-то и вовсе объяснить не может, куда эти деньги ушли. «Ребята, – говорил им дядя Коля, – я в следующий раз куплю огромный унитаз, положу ваши деньги в пластиковую коробочку и аккуратно их смою. Потому что это одно и то же».

Хлопнула дверь, и на пороге нарисовался дядя Коля в расстроенных чувствах.

– Ну что, догнал?

– Трезвый пьяного разве догонит? Ладно, пойдемте жар-птичку грузить, а то Стребень уже копытом бьет.

Володя Стребень – это еще один соавтор. А жар-птичка – их совместный с дядей Колей проект. Хотя сам Стребень ни за что не признается, что совместный. Потому что Стребень – человек очень скромный.

– Я эту птичку семь лет вынашивал. – Полисский кивает на подъемный кран, который держит пятиметровую птичку за горло. – Но без Володи ни за что бы этот проект не реализовал, потому что я не спец по металлу. Так что своим вылуплением она обязана именно ему.

Описать это чудо природы невозможно, но я попробую. В принципе, это наш родной двуглавый орел, известный орнитологам как орел-могильщик. Только на этот раз у него массивное туловище, которое своими очертаниями напоминает ненавидимое дядей Колей яйцо Фаберже, на груди печная дверца, а снизу установлен турбоподдув.

– С инженерной точки зрения это такой орел-буржуйка, – объясняет Стребень. – Первого марта мы закинем ему в брюхо грузовик дров, запалим, дадим разгореться, включим поддув и покажем людям красоту неописуемую.

– И как будет выглядеть эта красота?

Вместо ответа, Стребень показывает фотографии. На них птичка тужится и пышет огнем. Из-под крыльев, из клювов, из подмышек у нее хлещут ослепительные искры. Металл раскалился докрасна. Зрелище действительно феерическое.

– Это опытный образец, – поясняет Володя. – Он раза в три поменьше, но принцип действия тот же самый.

Орел медленно опустился в кузов грузовика и поехал на «Границу». Так называется инсталляция, расположенная в дальней части никола-ленивецкого арт-полигона. «Граница» – это галерея деревянных колонн, местами похожая на разрушенный греческий Акрополь, местами – на кадры из какого-то веселого мультипликационного ужастика. В сопроводительных документах она описана так: «Художник продолжает разрабатывать тему национальной имперской мифологии…» Рядом с «Границей» проходит автомобильная дорога. На ней то и дело в ужасе останавливаются проезжающие мимо машины. Некоторые даже улетают в кювет. Значит, арт-объект людям нравится.

Здесь, на высоком берегу Угры, Стребень с дядей Колей и поставили свое крылатое животное. Чтобы невидимый враг на том берегу видел и дрожал – сильнее, чем от визга той свиньи, которую богатырь терзал мечом булатным. Я стоял, смотрел на птичку, и тут меня начали терзать смутные сомнения:

– Что-то я как-то не пойму, а это вообще патриотично или не очень?

– Какая держава, такой и патриотизм, – улыбается Стребень. – У нас же искусство актуальное.

В патриотизме Володя толк знает. Он уже лет десять как вернулся на родину из Узбекистана и все никак не может получить гражданство. Патриоты-чиновники мучили его года три, потом он на них плюнул и стал жить вообще без документов. Зачем художнику документы? Не нужны они ему.

– В Узбекистане я был мастером спорта по мотокроссу, – вспоминает Стребень. – Был чемпионом юго-восточной зоны СССР. А в те времена ведь толковый мотоцикл купить было невозможно – приходилось доводить их до ума самому. Поэтому теперь я могу сделать из куска железа все что угодно.

Если бы страна встретила дядю Володю с распростертыми объятиями, он бы уже давно варил какие-нибудь подводные лодки или надводные корабли и получал от этого удовольствие. Но страна повела себя иначе, поэтому Стребень сварил толстую огнедышащую птицу. Душа художника не избирательная урна: что в нее вложишь, то назад и получишь.

– Я бы таких птичек, только меньшего размера, в массовое производство запустил, – мечтает Володя.

– Зачем?

– Эта вещь может быть очень полезной. Вот есть же у нас праздник День России, а как его отмечать, никто не знает. Ну, выпьют люди, ну, гимн споют, ну, салют запендюрят – разве этого достаточно? На Новый год можно елку поставить, на Пасху – яйцами обменяться, а в День России скучать приходится. Так вот вам, пожалуйста, огнедышащий орел! Чем не ритуал? Пусть люди у себя на дачах зажигают этих птичек и радуются. А?

Под вечер из Звизжей прискакал гонец и позвал всех в местный ДК. Сказал, что там будет концерт. Какой концерт, зачем концерт – не сказал и ускакал. Дядя Коля поморщился и решил, что не поедет. Художники почесали в затылках и постановили: мероприятие таки посетить. Оказалось, что концерт посвящен 30-летию трудовой деятельности директора районного дома культуры Елены Юрьевны Кондрашовой. Это большое культурное событие она будет отмечать целый год: каждый месяц в каком-нибудь очередном сельском клубе будет греметь концерт, но самый первый Кондрашова решила устроить в Звизжах, потому что именно здесь она начинала свою трудовую деятельность. В те времена в Николе-Ленивце еще не было дяди Коли, а то карьера Елены Юрьевны могла бы сложиться совсем по-другому.

Художники посмотрели первые два-три номера, а потом ушли куда-то за угол и вернулись уже в состоянии ограниченной трезвости. В этот момент они немножко перестали быть похожими на художников. Когда дядя Коля приехал в Звизжи, чтобы с нами попрощаться, один художник уже валял другого в снегу. Дядя Коля не стал их разнимать. Он стоял рядом, курил и смотрел куда-то в себя. Наверное, туда, откуда грачи прилетели.

Назло скинхедам

Почему чужие оказались ближе своих

Город Саратов, улица Вторая Садовая, август. На тротуаре в отблесках огня пульсирует разноцветная толпа. Африканцы, индийцы, вьетнамцы, латиноамериканцы. В их смуглых руках – белые дети, по одному, по два, совсем младенцы и не совсем. Как в фильме «Цирк» – только наоборот. Малыш по фамилии Новогодний с любопытством вцепился рукой в толстую нижнюю губу Насимы Гейлы из Кении. Насима, смеясь, аккуратно освобождает свое лицо, целует ребенка в белое запястье и кладет его руку себе на плечо. Только что этот человечек родился во второй раз. И вместе с ним еще сорок три младенца-отказника из городского дома ребенка. Их вынесли из огня Насима, Мангала, Раманамби, Мохаммед, Питта, Саид – всего тридцать учащихся Саратовского государственного медицинского университета, проживающих в расположенном через дорогу общежитии. Когда-нибудь эти дети узнают, как свои их бросили, а чужие спасли. Но познакомиться с этой историей не повредит гражданам России уже сейчас.

Однажды под Новый год в городе Саратове умер один хороший человек. Его родственники долго плакали, а потом начали готовиться к похоронам. Поставили в подъезде крышку гроба. Она там стояла три дня, а когда пришло время выносить тело и крышку подняли, под ней лежал живой младенец. Подкидыша отнесли в дом ребенка. Назвали так же, как покойника, а фамилию дали в честь праздника, на которые пришлись похороны. Так появился на белый свет Леша Новогодний.

Истории, от которых становится стыдно за своих соотечественников, здесь, в доме ребенка, могут рассказывать часами. Если ребенка направили сюда из роддома, значит, ему очень повезло. Многие попадают сюда из оставленных на улице коробок, из мусорных баков, из реанимаций, из пустых квартир – в синяках, царапинах, в состоянии истощения, с выплаканными глазами. Те, кто работает здесь более трех лет, уже научились рассказывать об этом без дрожи в голосе. Обыкновенный родительский фашизм. Рабочие моменты.

– Накануне я как раз последний день доработала и ушла в отпуск, – вспоминает ночь перед возгоранием директор Ольга Дьякова. – На душе было спокойно. В этом году нам выделили четыре миллиона рублей на ремонт, который уже много лет буксовал. Появилась возможность закончить его до конца лета. А получилось так, что именно из-за ремонта мы и погорели.

Как потом определила комиссия, причиной пожара оказалось нарушение техники безопасности при проведении сварочных работ. Фирма-подрядчик теперь исправляет роковую ошибку за свой счет. Возгорание произошло в районе чердака в одиннадцатом часу ночи, спустя недолгое время после того, как оттуда ушли рабочие. Пламя родилось из незамеченной искры, забившейся в мелкую щель. Когда огонь увидели из дома напротив, он охватил уже всю центральную часть крыши и подбирался к верхнему этажу. Пожару была присвоена третья степень сложности, тушить его прибыло одиннадцать экипажей.

«Мы как раз сели ужинать и вдруг видим – горит» – так начинается каждый первый рассказ обитателей общежития № 3 о той ночи. «Как раз сели ужинать» – обычное состояние иностранного студента с девяти вечера до трех часов ночи. «В каникулы они спят до часу дня, а то и позже, – смеется сотрудник общежития Ольга Калинина. – Мы им не советуем по ночам по улицам гулять, и большинство этим советам следует. Чем допоздна занимаются? Тусуются, общаются, причем на трезвую голову. У нас тут в основном приезжие из Индии и Африки, а они к алкоголю почему-то равнодушны. Я раньше работала в обычном общежитии, где наши студенты живут. Если бы здесь была такая обстановка, как там, у нас бы сейчас на доске объявлений не письмо благодарственное висело, а портреты погибших при спасении на пожаре. В траурных рамках».

Первыми на пожаре оказались ребята из Кении и Замбии. В спасении детей они сыграли роль пожарного спецназа. Когда чернокожие студенты ринулись в огонь, ночные нянечки успели вызвать «01» и вынести лишь нескольких младенцев. Они делали все, что могли, но рук не хватало, и сотрудницы дома ребенка уже с ужасом начинали понимать, что без жертв, скорее всего, не обойдется.

– В нашей стране пожарная служба работает очень плохо, поэтому каждый взрослый человек сам себе спасатель, – рассказывает Мангала Мвами, девушка-красавица из Замбии. – Если что-нибудь горит, никто даже не пытается никуда звонить. Люди все бросают и сами бегут на помощь. Так мы и сделали.

– У нас в Кении то же самое, – подхватывает первокурсник Саид Омар из города Момбаса. – Все бросают и бегут. А бегают наши граждане быстро. Это на любой Олимпиаде заметно.

Саид Омар говорит со мной на английском. Русского он почти не знает. Но мамой клянется, что, когда вбежал в горящее здание, какая-то женщина в белом халате на чистом английском сказала ему: «Значит, так! Бегом в левое крыло, на второй этаж, там будет сначала столовая, потом игровая комната, а затем увидишь дверь, на которой нарисована божья коровка. Это спальня. Самые младшие все там. А мы пока займемся теми, кто постарше».

Саид сразу все понял и побежал. И спас троих. Вот только директор Ольга Дьякова утверждает, что из тех, кто ночью находился в здании, по-английски никто не знает ни бельмеса.

– Наверное, в таких ситуациях Господь отменяет последствия вавилонского столпотворения, – предполагает Насима Гейла из Кении.

Насима – это такая юная Жаннуария. С добрым лицом и большим телом. В кепочке. Она не перестает излучать позитив, даже когда жители Саратова задают ей странные вопросы. Например, правда ли, что в Африке все люди ходят без одежды. И знает ли она, что только африканцы произошли от обезьян, а все остальные люди явились из космоса. А недавно ей стали задавать еще один идиотский вопрос: «Чувствуешь ли ты себя героиней? Все-таки четверых детей спасла!»

– Я вообще не понимаю, почему к этому событию у журналистов такой интерес, – пожимает плечами Насима. – В том, чтобы спасти детей из огня, ничего героического нет. Тут все предельно ясно, тут даже выбора делать не надо. Героизм – это другое. Это когда каждый день надо решать, что такое добро и зло, и находить в себе силы делать правильный выбор. Спасать других легко. Гораздо труднее спасти себя.

Насима очень любит слушать госпел – евангелические песнопения. Как потом оказалось, ее размышления про героизм – это цитата из песни под названием «Смерть – это очень смешно». Веселая такая песенка, чем-то гимн России напоминает.

У студентов из Индии в общежитии репутация людей умных, но заторможенных. Они никуда не торопятся, особенно во время каникул. Когда они оказались на месте происшествия, их африканские друзья уже выбегали из здания с первыми спасенными детьми на руках. Зато индийцы стали мозговым центром спасательной операции. Они быстро оборудовали территорию для складирования младенцев, застелили ее матрасами, назначили ответственных за безопасность пострадавших и только-только собрались нырнуть в огонь – как появились первые пожарные.

– Они приказали нам стоять на первом этаже и принимать с рук на руки спасенных детей, – говорит Дипти Параб из Бомбея. – Мы их перехватывали и выносили на улицу, а пожарные снова бежали наверх забирать оставшихся. Это позволило ускорить процесс. Правда, после того как на втором этаже поработали ребята из Африки, спасать пришлось детей десять-пятнадцать, не больше. Остальные уже лежали во дворике на травке.

Дипти Параб – это девушка. У нее на двери нарисована свастика. Она ее сама нарисовала и очень удивилась, когда начальство потребовало свастику стереть.

– В Индии этот знак – символ благополучия, – говорит Дипти. – У нас люди часто рисуют его где попало – на одежде, на домах, на оградах. Когда я приехала в Россию, оказалось, что и здесь есть такая традиция, только наш комендант почему-то говорит, что эта традиция очень нехорошая.

Разговоры со студентами о том, что это за традиция и с чем ее едят, долгими не получаются. Африканцы утверждают, что пока ксенофобскими настроениями их пугает больше телевизор, чем реальная действительность.

– Саратов в этом отношении город спокойный, – выражает общее мнение девушка Питта Каиседо из Колумбии. – Но мои подруги и друзья из Москвы, Воронежа, Ростова-на-Дону, Петербурга говорят, что там все намного хуже. Тут мы даже вечером по улицам спокойно ходим, а они и днем боятся нос высунуть. Многие перебираются к нам в Саратов, а некоторые и вовсе предпочитают вернуться на родину.

– А в Колумбии есть такая проблема?

– В Колумбии иностранца тоже могут избить и даже убить. Но не за цвет кожи, а за пять копеек. У нас люди добрые, но дурные.

Ощущения студентов подтверждаются официальными данными. По сведениям администрации университета, количество иностранных студентов за последние пять лет увеличилось в пять раз – причем не только за счет вновь прибывших, но и благодаря тем, кто перевелся сюда из других городов России.

– Здесь на улице тоже могут побить, – признается Анганим Мункондия, красавица из Замбии. – Но не по национальному признаку, а по криминальному, как в Колумбии.

– Ага, понятно.

– Ага?! – Анганим вдруг посмотрела на меня, как на родного. – Ты сказал «ага»?

– Ага, я сказал «ага». А что?

Глаза девушки, и без того огромные, теперь стали такими большими, что захотелось на всякий случай подставить под щеки ладони – чтобы можно было их поймать, если они вдруг выкатятся из глазниц.

– Там, где я родилась, «ага» – сакральное слово, – улыбнулась Мункондия.

Следующие двадцать минут она пыталась мне объяснить, что означают эти три буквы, но безуспешно. Оказалось, что синонима у этого слова нет ни в русском языке, ни в английском. Если я правильно понял, «ага» – это то, что при рождении есть у каждого человека, но потом у некоторых оно пропадает. И если ты сохранил свое «ага» – значит, ты хороший человек, а если потерял – значит, плохой. Будь у каждого землянина хотя бы по половине «ага», мы бы уже давно жили как в раю, считает девушка из Замбии, но, к сожалению, людей без «ага» в голове все больше и больше. И ничего с этим не сделаешь. Впрочем, если видишь, как на твоих глазах торжествует зло, то можешь сказать про себя: «Ага!» – и тебя это зло не затронет.

«Мама, папа, заберите меня, пожалуйста, из этой России. Я больше не могу здесь учиться! Пока была зеленая зима, я еще терпел. Но когда началась белая…»

Это студент из Индии Сачин Писал рассказывает свой любимый анекдот. Но на родину не торопится.

– Я уехал оттуда никем, а приеду большим человеком, – мечтает Писал. – У нас в Индии врачи – это боги, от них сияние исходит.

Начинающее божество уже переходит на последний курс. Уже учит потихоньку клятву Гиппократа: «…Я не позволю, чтобы религиозные, национальные, расовые, политические или социальные мотивы помешали мне исполнить свой долг…»

– Знаешь, сколько в Индии нужно денег заплатить, чтобы стать врачом? – продолжает тему его сосед по комнате Мохаммед Елияс Нурмухаммед. – Сначала взятку двадцать тысяч долларов, а потом еще за обучение каждый год тысяч по восемь. А здесь все вместе стоит всего тысячу семьсот долларов в год. Чтобы стать богом за такие деньги, я готов терпеть все – и холод, и еду местную, и косые взгляды…

– …и жару, – вздыхает Саид Омар.

– Жару?! Саид, ты же вроде из Африки?

– Слушай, вот про Россию все говорят, что здесь медведи по улицам бродят, а про Африку все почему-то думают, что там пекло, – заводится Саид. – А у нас в Кении, между прочим, зимой средняя температура плюс пятнадцать, летом плюс двадцать девять, а здесь, в Саратове, уже вторую неделю плюс сорок. И вообще! У нас на улицах алкоголь не пьют. И собак столько не бегает. И курить можно только в отведенном месте. И девушки одеты скромнее.

– Ну, ты полегче, Саид, – улыбается Сачин из Индии. – А то я тебе сейчас путеводитель по Кении покажу. Там, между прочим, написано, что нужно быть осторожным: можно столкнуться с проявлениями черного расизма.

– Это устаревший путеводитель, – нахмурился студент. – У нас пару лет назад в стране был политический кризис, сильные волнения, столкновения межэтнические, но все это уже позади. Теперь у нас решено туризм развивать, поэтому белый человек – самый уважаемый человек. Деньги убивают беду.

– Бабло побеждает зло! – поправляет товарища Сачин из Индии.

Саид совсем огорчается и уходит в коридор. Мы с индусом пытаемся

обсуждать недостатки и преимущества мировых религий. Но разговор расползается, потому что про индуизм чего ни спросишь – ответ один: «Это является предметом дискуссий». Я так понял, что обидеть индуса по религиозному признаку практически невозможно.

Нас слушает Лариса Савинова, сотрудник дома ребенка. После пожара на время ремонта всех детей раскидали по областным учреждениям, и теперь у нее свободного времени вагон.

– Сачин, а у вас в Индии часто детей бросают? – спрашивает Лариса Борисовна.

– Редко, – отвечает индус. – А если и бросают, то сразу же подбирают.

– У нас в последнее время тоже бум усыновления. Иногда ребенку в течение недели новых родителей находим. До детского дома не доходит почти никто.

– Это хорошо, – кивает Сачин. – Это очень по-индуистски.

Лариса Борисовна о чем-то задумывается. Наверное, вот о чем. Пару лет назад в дом ребенка поступил один негритенок. Эфиоп. Его сдала студентка из этого самого общежития. «Не могу, – говорит, – вернуться с ним на родину – убьют». Мальчик хороший, веселый, умный. К нему многие приемные родители присматривались, но не забрал никто. Живет теперь в каком-то детском доме. Ага.

2. Наши беды

Бунт богачей

Гибель муравейника

Иноки ГУИНа

Немного личного

Случай на исповеди

– Электричество опять подорожало. Третью неделю воды горячей нет. А батареи уже пятый год чуть теплые.

– Ну и в чем же здесь твоя вина?

– Какая же тут моя вина? Никакой.

– Так чего же ты, дружище, ко мне пришел? Ко мне только со своей виной приходят. Я же протоиерей, а не управдом.

Да, это исповедь. Реальный случай, который рассказал мне знакомый священник из моей любимой Тверской области. И я бы ни в коем случае не стал писать об этом, если бы речь шла о случайном курьезе. Исповедальные курьезы на то и курьезы, что они всегда разные. А случай, когда в церковь приходят как в Страсбургский суд, как в самую последнюю инстанцию, стали уже закономерностью и больше похожи не на анекдот, а на иллюстрацию из серьезного социологического исследования.

Исповедь – это, вообще-то, адский труд. Как выразился один из заслуженных работников этого труда, «я сам себе напоминаю девочку из чеховского рассказа “Спать хочется!”. Ты годами, десятилетиями убаюкиваешь громкого, капризного, непослушного ребенка, а он все равно не спит. И никогда не уснет. И ты об этом знаешь. И все равно убаюкиваешь».

– Батюшка, у нас в деревне школу закрыли, вот грех-то какой!

– Да, это грех, но только не твой, а государственный.

– А еще с нового года компенсацию урезали. И лор-врач в райцентре уволился, теперь внука приходится в соседний район возить. А электрички из-за «Сапсана» отменили – ездить приходится на автобусе в объезд, целый день уходит. И еще дрова снова подорожали.

– Ну а в своих-то грехах каяться будем или как?

Чем дольше я наблюдаю за страной, тем причудливее становятся траектории человеческих жалоб. Я еще застал те времена, когда можно было напрямую обратиться в местную администрацию и рассчитывать если не на скорое решение проблемы, то хотя бы на сочувствие. Даже в крупных городах власти не отгораживались электронными турникетами и охранниками – заходи кто хочешь, плачь, рыдай, угрожай. Ну, разве что к самому главе секретарша не пустит – так можно хотя бы в коридоре его поймать.

Теперь же даже в какой-нибудь станице Кущевской внизу – дежурка, как в РОВД, и турникет, как в метро. А главу не поймаешь даже на крыльце: он выходит через черный ход на задний двор и оттуда выезжает на машине.

У тебя проблема? Отлично, пиши официальную бумагу, получай в ответ официальную бумагу, а не нравится ответ – есть еще много разных способов написать официальную бумагу. В областную администрацию, в окружное полпредство, в Правительство РФ, в Администрацию Президента, в местную прокуратуру, в областную прокуратуру, в окружную прокуратуру, в Генеральную прокуратуру, в приемную «Единой России», Уполномоченному по правам человека, в Госдуму, в Общественную палату – пиши куда хочешь, результат все равно будет один: официальную бумагу спустят все в ту же местную администрацию с предписанием разобраться. А в местной администрации – дежурка, как в РОВД, и турникет, как в метро, только ни за какие деньги он внутрь не пускает.

Кстати, о Кущевке. В разгар печально известных событий туда приехал глава Следственного комитета Александр Бастрыкин, привез своих следователей и открыл там приемную. Я видел людей, которые туда пришли жаловаться. Они скопились внизу, перед турникетом. А когда я их стал выслушивать, то мне стало жалко не только самих ходоков, но и бастрыкинских следователей. Потому что людей из самой Кущевки в этой толпе практически не было. Зато съехалось огромное количество граждан почти со всей европейской части России. Краснодар, Ростов-на-Дону, Ставропольский край, Воронеж, Тула, был даже один козырный дядечка, который приехал на BMW Х5 из Подмосковья. Кому-то пенсию неправильно начислили, у кого-то бизнес отобрали, а у кого-то родственника несправедливо посадили.

Все они оказались здесь потому, что в своих регионах уже все ресурсы исчерпаны и даже на бумажную Москву надежды нет. А тут – живые люди из СКП, вдруг помогут? И если даже не помогут, можно хотя бы в глаза посмотреть и увидеть в них что-то человеческое. В общем, следователи Бастрыкина оказались в положении тех самых священников, которые вынуждены принимать на себя грехи собственного государства. Они терпеливо выслушивали ходоков, даже самых безумных, просили их оставить все документы по делу и произносили что-то вроде разрешительной молитвы: «Вы не волнуйтесь, мы обязательно разберемся».

Разумеется, подавляющая доля этих дел вернулась в местные органы власти с дежурной припиской. А вы бы что сделали на месте этих ребят? Переквалифицировались бы в правозащитники?

За пятнадцать лет репортерской работы этот ритуал пожирания надежд мне приходилось наблюдать так часто, что он уже чем-то напоминает заурядный сюжет об изнасиловании домохозяйкой электрика. Время от времени в стране появляются новые «электрики» – уполномоченные по правам человека, окружные полпреды президента, руководители региональных приемных: они проводят общественные приемы, население их насилует своими жалобами и бедами, «электрики» пытаются что-то сделать, но безуспешно и в итоге пополняют ряды многочисленных организаций, на которые у населения надежды нет.

И вот теперь «электриками» делают священников. Только на этот раз их назначают не сверху, а снизу. Люди приходят и всем своим видом намекают: «Если не вы, то кто?!» Но Господь Бог – не администрация. Он тоже спускает жалобы вниз, вот только не в местные белые дома, а еще ниже, туда, где сосредоточена реальная власть, – самим людям. «Ну а в своих собственных грехах каяться будем или как?» – есть мнение, что именно с этого начинается и регулярная вода в кранах, и лор в местной поликлинике, и выделенная железнодорожная линия для «Сапсана».

Бунт богачей

Можно ли отгородиться от собственной страны высоким забором

В подмосковной пятизвездочной резиденции Moscow Country Club на Новорижском шоссе произошло событие, которое взволновало бизнес-сообщество не меньше, чем рост токсичных долгов или падение рынка фьючерсов. Четырехлетний Вениамин, сын ресторатора Вадима Васильева, упал с неогороженной набережной в пруд и утонул. Вместе с ним погибла няня Елена Полищук, которая пыталась спасти ребенка. Действия администрации в момент инцидента поразили жителей поселка халатностью, а после трагедии – равнодушием. Большинство проживающих сплотились в оппозиционный комитет, они требуют наказания виновных и реформ в управлении поселком. Но пока получается все как у людей: требования игнорируют, проблемы забалтывают, лидеров запугивают. Что окажется сильнее – деньги или склад ума? Можно ли решить все проблемы в отдельно взятом оазисе для богатых или надо начинать со страны, в которой живешь?

Въезд в поселок напоминает таможню, только пограничники стройные, в черных костюмах с галстуками, а вместо знаков отличия – бейджики. По ту сторону границы – идеальные газоны, стройные сосны, тихие электромобили, вышколенный персонал, от крутых автономеров пестрит в глазах. Удивляют простотой только коттеджи – обычные бревенчатые домики, выкрашенные в темно-серый цвет, без оград и мраморных колонн. Здесь живут те, кто уже давно переболел большими деньгами и научился ценить скромное достоинство состоявшегося человека. А стоит оно дорого. Аренда одной такой избушки стоит от 15 до 25 тысяч евро в месяц. Плюс 10–15 тысяч евро в год на допрасходы. Для рядового местного жителя эти деньги ерунда, они, как правило, укладываются в проценты с его капитала.

– Я, конечно, могу потратить миллионы на приобретение собственного дома, но зачем? – говорит арендатор Виктор Назаров. – Чтобы топтаться на своих сорока сотках за высоким забором? На Рублевке ведь даже в лесу погулять негде, все застроено. А здесь – огромная территория и все, что нужно для жизни. Во всяком случае, еще недавно нам так казалось.

Moscow Country Club в Нахабине – это действительно одно из лучших мест для вип-существования в современной России. Даже несмотря на случившуюся трагедию, миллионеры-бунтовщики не хотят отсюда съезжать, потому что некуда. В листе ожидания, несмотря на кризис, томятся сотни желающих. К территории прилагается огромный спорткомплекс, лучшее в России 18-луночное поле для гольфа и глубокий искусственный водоем, отвесная набережная которого не огорожена, потому что так красивее. Еще недавно этот водоем был безымянным, но теперь жители поселка сами нашли ему название – озеро Смерти.

Отец погибшего мальчика, Вадим Васильев, арендатор дачи № 50, – из потомственной семьи дипломатов. После МГИМО работал в советском посольстве в Исландии, потом долгое время был топ-менеджером компании «Уралкалий», затем появился собственный бизнес. Сегодня Васильев – владелец сети ресторанов, самый известный из которых – «Хиллз» на Рублевке.

– Мы поселились здесь два года назад, – рассказывает Вадим. – Расходы были для нас ощутимы, но очень хотелось, чтобы наши дети выросли в другом мире. Теперь мы понимаем, что никакого другого мира нет, но за это пришлось заплатить слишком большую цену.

Тот роковой день был четвергом. Вадим уехал в Москву на работу. Няня пошла гулять с детьми. Она катила коляску с девятимесячной Варварой, а четырехлетний Веня ехал рядом на детском электромобильчике. 39-летняя гражданка Украины Елена Полищук работала у Васильевых всего лишь шестой день, это был ее испытательный срок. Вадим с женой долго выбирали гувернантку, забраковали много кандидатур, но Елена подкупила их умением в считаные минуты найти общий язык с ребенком.

Сосед Вадима Виктор Назаров стал непосредственным свидетелем трагедии. Он возвращался с пробежки, когда ему навстречу вдруг выбежала сотрудница поселка из отдела кадров. Она кричала: «Помогите! Там, кажется, утонул ребенок!»

– Когда я подбежал к берегу, то увидел в воде спину маленького мальчика и плавающий рядом электромобиль. – Вспоминая произошедшее, Виктор Назаров то и дело откидывается назад и нервно мнет руками голову, как будто пытается уложить в нее увиденное. – Я свесился с набережной, достал ребенка и сказал сотруднице, чтобы она срочно вызывала врачей. Девушка связалась с кем-то по мобильнику. Тем временем подошла наша соседка с дачи № 7, и мы с ней стали делать искусственное дыхание. В какой-то момент ребенка стошнило, и это нас обнадежило. Прошло минут десять прежде, чем я спохватился – почему до сих пор нет врачей? Рядом уже стоял охранник, и по моему требованию он сделал своему начальству запрос по громкой рации. Ответ шокировал: «А что случилось? Мне никто ничего не говорил». Не помню, сколько еще прошло времени, прежде чем на велосипеде к нам подъехал человек, который, как потом выяснилось, числится спасателем. Его вопрос убил меня наповал: «Вам что, правда врачи нужны или сами справитесь?» Врачи прибежали еще минут через десять. Они, судя по всему, были сами в ужасе – почему их до сих пор никто не вызвал?

Позже выяснилось, что девушка-сотрудница, которая кричала «Помогите!», позвонила не в «скорую» и даже не напрямую врачам, а своему непосредственному начальнику. У нее такая инструкция: не выносить сор из избы. В результате драгоценное время было упущено. Когда приехала «скорая», врачи смогли лишь констатировать смерть.

В тот же день водолазы достали с четырехметровой глубины труп няни. По предварительным заключениям, ее ноги запутались в водорослях: администрация экономила на очистке водоема. Ценой своей жизни Елене удалось вытолкнуть малыша на поверхность воды, но рядом никого не оказалось. Коляска с девятимесячной Варварой осталась стоять на самом краю набережной. Малейший порыв ветра – и она тоже оказалась бы в воде.

Случившееся произвело на жителей МКК эффект выстрела «Авроры». Уже через два дня на общий сход собралось большинство постоянно живущих в поселке арендаторов. Они единогласно отказались считать произошедшее несчастным случаем. По мнению выступавших, рано или поздно это должно было случиться. Буквально в двадцати метрах от неогороженной набережной на возвышении расположена детская площадка, и, как выяснилось, дети в этом месте скатывались в озеро неоднократно, но до сих пор родителям и няням их удавалось спасать. Вопреки всем СанПИНам ни спасательных кругов, ни дежурных по безопасности в этом месте никогда не было.

Вот цитаты из официального протокола этого собрания. Под ним стоят 28 подписей:

«Воеводская Наталия (дача № 8): “Моя дочь в начале весны шла по набережной, а, если вы заметили, она не только без заграждения, но и покатая. Дочь поскользнулась и скатилась под лед. Только благодаря соседке с 65-й дачи, которая ее вытащила, не произошло ничего страшного. Об этом случае руководство МКК знает. И какова реакция? Никакой”».

«Старостина Анна (дача № 66): “Мой ребенок тоже упал с набережной. Я прыгнула в воду и с большим трудом его вытащила, жутко перенервничала. Сделала заявление по этому факту в дежурную службу, но безрезультатно”».

Всего собравшиеся насчитали пять подобных случаев. Причем последний произошел уже на следующий день после гибели Вениамина – чуть не утонул пятилетний сын соседей Васильевых с дачи № 51. При этом, по словам собравшихся, администрация, которая не устает делать вложения в новые коммерческие предприятия на территории клуба, с какой-то маниакальной настойчивостью отказывалась ставить копеечную ограду. Что это – обычная халатность или советская традиция относиться к клиенту как к подчиненному? Мнения разделились.

Нашлась и масса других претензий. Когда читаешь протокол собрания, то ловишь себя на мысли, что речь идет не об аквариуме для миллионеров, а о рядовом городском дворе:

«Меркина, дача № 41: “Моя мама, пожилой человек, гуляла с коляской, поскользнулась и упала на открытом льду. В результате – перелом шейки бедра, инвалидность”».

«Волошина Татьяна и Иксанов Эльдар, дача № 13: “На второй детской площадке стало просто опасно, в деревянных конструкциях торчат открытые ржавые гвозди. Продукты на завтраках часто бывают просроченными, наш друг однажды сильно отравился”».

«Калмыкова Наталья, дача № 1: “Мы все видели стаи бездомных собак, бегающих по нашей территории. В прошлом году они напали на мою маленькую собачку и искалечили ее. А когда я забрала ее из ветлечебницы, директор Моторин, зная о случившемся, увидел нас и решил цинично пошутить: “Ваша собачка как будто на минном поле побывала”».

«Виктор Назаров, дача № 15: “Мой дом горел 2,5 года назад. Пожарная сигнализация оказалась отключена. Ни один из 10 огнетушителей не сработал”».

«Кравченко Г.С., дача № 27: “Возле моей дачи директор спорткомплекса Галкин с рупором в руках часто проводит спортивные мероприятия. Разговаривать иначе, как с помощью мата, он не умеет. На мою просьбу прекратить ругаться он ответил, что своими замечаниями я мешаю его карьерному росту”».

По результатам схода было решено провести еще одно собрание с участием руководства МКК. А также скинуться на адвоката, чтобы донести свои свидетельские показания до следователей прокуратуры. Сами следователи ими почему-то так и не заинтересовались.

Мы с Вадимом сидим дома у Виктора Назарова, которого сход избрал председателем оппозиционного собрания. В гости к себе отец Вениамина не приглашает. Его жена хотя и психолог, но уже полмесяца не может справиться с жесточайшей депрессией. Я видел ее лицо в окне. Это серое лицо не живого человека.

Я звоню следователю Куприянову. Он отсылает меня к помощнику руководителя Следственного управления СКП по Московской области Юлии Жуковой.

– Проверка продолжается, – выдает стандартный ответ помощник. – Вопрос о возбуждении уголовного дела пока не решен. Мы собираем свидетельские показания и ждем заключения судмедэкспертизы.

Вадим и Виктор лишь горько улыбаются.

– Заключение судмедэкспертизы уже давно готово, – говорит Вадим. – Я сам его читал.

– А по поводу свидетельских показаний мы звонили этому Куприянову, – добавляет Назаров. – Готовы были сами собрать свидетелей, ему нужно было только приехать. Он не захотел. Копию протокола нашего собрания приобщить к делу отказался. Вчера наш адвокат ездил в прокуратуру – ходатайство приняли лишь после скандала. Почему такое сопротивление? У нас только одна версия: гольф – игра очень богатых и влиятельных людей. А здесь – лучшее поле в России. Дальше объяснять или не надо?

Объяснить я прошу лишь одно. Виктор – он ведь и сам очень богатый и влиятельный человек. Номера у него – с тремя буквами «А». Работает на топовой должности в компании, название которой просит всуе не упоминать. И это от него я слышу слова, которые тысячи раз слышал от людей маленьких и беззащитных.

Вместо ответа, Виктор дает мне два листочка бумаги. Читаю:

«„Разруха – она в головах”, – говорил профессор Преображенский, а потом, задумавшись, добавлял: “Ну, все, пропал дом…” “Разруха в головах”, – повторяем в эти дни мы и просим: дай Бог понять нам, и сильным, и слабым, и бедным, и богатым, что и Нахабино, и Питер, и МКК, и вся Россия – это ведь и есть наш дом. Если поймем – наступит порядок. Поймем или снова забудем?»

Это что-то вроде эссе, которое он, как умел, написал в первые дни после трагедии. Говорит, что не мог не написать. Текст называется «Особый случай», хотя автор уже понимает, что случай самый что ни на есть обыкновенный. Реальность нашла дырочку в заборе. Реальность – она в головах.

Глаз уже адаптировался к роскоши, и, гуляя по поселку, я на каждом шагу замечаю «тараканов». Вот в брусчатке выломлены несколько камней. Вот на протяжении нескольких сотен метров дороги нет ни одного «лежачего полицейского». Вот в уличном кафе с зонта прямо на стол капает вода, и никому нет дела. Вот стена для клайминга, а внизу лежат какие-то железки. Сорвешься – и спиной прямо на них. Мы подходим к проклятому озеру, и Вадим зло качает головой. После собрания арендаторов администрация все-таки засуетилась: купальная зона теперь огорожена буйками, вдоль набережной появились спасательные круги, начали возводить ограду.

Сегодня запланирован еще один сход – на этот раз с участием руководства. Сбор – возле ресторанчика Beech House. Здесь уже собралось человек двадцать. По сравнению с первым собранием ряды «несогласных» поредели. На условиях анонимности миллионеры, их жены и тещи рассказывают, что к тем, кого нет, уже приходил главный по безопасности и спрашивал: «В твою фирму УБЭП прислать или сам успокоишься?» Про этого человека миллионеры говорят с опаской. Его боятся, потому что «он из спецслужб» и «с большими возможностями».

Вадим уже не боится. Он уже решил, что съезжает. И дело не только в том, что он не хочет оставаться там, где погиб его сын.

– После любой трагедии очень важно, как ведут себя те, кто пусть косвенно, но в ней виноват, – говорит Вадим. – Прошло уже полмесяца, но никто из администрации даже не посочувствовал, не выразил соболезнования. Более того, когда они поняли, что дело принимает серьезный оборот, стали обзванивать арендаторов, проводить разъяснительную работу, говорить, что родители сами виноваты: лучше надо смотреть за детьми. Звонки прекратились лишь после того, как их стали просто посылать: «Ребята, вы вообще в своем уме?!»

Собрание начинается, я сижу инкогнито, в спину дует из окна, хотя тут есть кондиционер, на дорогом ковре уже наметанный глаз замечает дырку. На собрание пришли управляющий Александр Моторин и еще несколько представителей администрации. Тот, который по безопасности, по слухам, уехал на охоту. В зале рассредоточена группа поддержки из лояльных арендаторов и членов гольф-клуба. Начинается классический спектакль, который я наблюдал десятки раз. Например, в гарнизоне Видяево, где адмирал Куроедов пытался замирить родственников погибших моряков с подлодки «Курск». Например, в городе Первоуральске, где люди возмутились, когда узнали, что новый завод, на котором им обещали рабочие места, будут строить не они, а турки. Схема проста. Сначала недовольным дают выпустить пар. Потом аккуратно вступает хор своих людей, которые создают иллюзию, что существует альтернативная точка зрения. Наконец, когда все уже устали, предлагается компромисс – и все, цель достигнута, проблема заболтана.

Александр Моторин производит впечатление порядочного человека, который, конечно, хочет как лучше, но не совсем это «лучше» умеет. С поправкой на вежливость (все-таки элитный поселок) его позиция классическая: вас много, а я один.

– Почему по территории с бешеной скоростью гоняют дети на квадроциклах?! В любой момент может снова случиться трагедия.

– Так ведь это ваши же дети. Мы конфискуем ключи, но приходят родители, да еще и ругаются. Я давно хотел попросить подключиться к этой проблеме общественность.

– Какая общественность?! Вы менеджмент или нет? Ужесточайте меры, разрывайте контракты с нарушителями. И надо что-то решать с корпоративами! Это просто какое-то нашествие гопоты. Нажрутся – и давай на капотах наших машин фотографироваться.

– Но что мы с ними можем сделать? Люди деньги платят.

– А мы что – не платим?! Вот только за эти деньги мы даже достучаться до вас можем не всегда.

– Если не получается – значит, я занят чем-то другим. Я же всегда работаю.

Среди «лояльных» – известный адвокат Александр Добровинский, местный житель и член совета управляющих МКК. Он берет слово и очень умело размывает основные тезисы, цепляется к формулировкам, а в ответ на возмущенные крики лишь снисходительно разводит руками: мол, как с такими людьми разговаривать. С места вскакивает некто в фиолетовой рубашке и бежевом пиджаке. Имени не называет, представляется девелопером. Очень пассионарная личность.

– Не нужна нам никакая ограда на набережной! И спасательные круги не нужны! Не поможет никакой парапет. Потому что это – Россия. Да, Феликс, здесь никогда не будет порядка, здесь всегда будет базар.

Феликс Кассан – это немец, который сидит напротив. Он живет здесь много лет, он знает русский, но он не понимает, что происходит. Он слышит слова человека в фиолетовой рубашке и морщится. Ему явно неприятно видеть, как человек публично отказывает себе в чувстве собственного достоинства. Потому что в этом и есть корень зла.

В конце концов администрация добивается своего: пар выпущен, конфликт локализован, мальчик забыт. После трех часов сотрясания воздуха решено организовать группу из шести активистов, которая будет раз в месяц встречаться с Моториным и рассказывать, что в поселке не так. Это примерно то же самое, как если бы в дорогом ресторане вам предложили приготовить совместными усилиями обед, потому что повар не справляется.

Мы возвращаемся к Виктору. У его жены Екатерины звонит телефон. Вежливый голос просит позвать Артема Викторовича Назарова.

– Артем Викторович – это мальчик семи лет, – отвечает Екатерина. – А что случилось?

– Он заказал у нас по Интернету шариков на двадцать семь тысяч. Привозить?

Екатерина дала шародувам отбой, а сыну объяснила, что за пределами поселка двадцать семь тысяч – это хорошая месячная зарплата. Мальчик задумался.

Гибель муравейника

Зачем город Кимры поменял сапожную иглу на героиновую

Восемнадцатый век: город Кимры Тверской губернии – крупнейший центр хлеботорговли. Девятнадцатый век: местные жители известны на всю Россию как лучшие сапожники. Двадцатый век: город становится родиной советского авиастроения, здесь родился авиаконструктор Андрей Туполев. Конец тысячелетия: Кимры – столица наркоманов Центральной России. С середины 90-х именно через этот город идет в Москву основной поток героина. По неофициальным данным, от передозировки наркотиками в радиусе двухсот километров от этого города умерло более трех тысяч человек.

А в самих Кимрах сегодня около семи тысяч наркозависимых. Для сравнения: всего в Кимрах живут 57 тысяч человек.

То, что в городе началась война, жители поняли не сразу. На этой войне люди стреляют в себя сами. Вместо пуль у них иглы шприцев, а они входят в вены беззвучно. Даже когда начались первые передозировки, суть происходящего поняли лишь немногие. Только спустя несколько лет после начала агрессии Кимры увидели лицо войны.

Сотрудник УФСБ Тверской области:

– Кимры погубило выгодное местоположение. Это ближайший к столице город за пределами Московской области, всего два часа на электричке. Еще в советское время город получил негласный статус столицы 101-го километра – здесь старались осесть все асоциальные элементы, выселенные из Москвы. В 1969 году появился в Кимрах и цыганский табор. Это венгерские цыгане, самоназвание – ловари. Они поселились на окраине за железнодорожным полотном – теперь это место называют Голливудом. Долгое время они лишь гадали и занимались мелкой спекуляцией. Тогда в городе еще были сильны молодежные банды, и цыгане их побаивались. В конце 80-х бандиты занялись делом, и цыгане распустились: сначала торговали паленой водкой и спиртом, а в начале 90-х переквалифицировались – занялись наркотиками. Начали с мульки – это такая дрянь на основе эфедрина, потом перешли на марихуану и опийные растворы. Все это время потребителями их товара были в основном небогатые местные наркоманы. Ситуация кардинально изменилась в 1998-м, когда ловари начали торговать героином – качественным и дешевым, поскольку здесь гораздо меньше «крышующий состав», нежели у московских наркобарыг. Очень скоро сюда хлынули потоком московские наркоманы. Дошло до того, что последние два-три перегона электрички из Москвы везли практически одних наркоманов. Ехали и на автобусах, и на машинах, за день приезжали 300–500 человек, закупали, как правило, оптом, ежедневно отсюда уходило до полукило-грамма героина. Это 5000 долларов чистой прибыли. Местные наркоманы заделались у москвичей бегунками – за две-три дозы они ходили в табор. Впрочем, отказаться от их услуг было невозможно, иначе у гостей возникали проблемы прямо на перроне – местные тут на вокзале толпами дежурили. Эта халява и сгубила кимрскую молодежь. Сколько наркоманов в городе теперь – не знает никто. На учете стоят 153 человека. Судя по статистике задержаний, их не меньше 650, но и эту цифру, я считаю, можно умножать на 10. Анашу, марихуану и трамал начинают употреблять с 14 лет. В 18–20 лет траву курят почти все поголовно.

– А что милиция?

– Нет, в милиции не колются. Там в основном курят. Некоторые нюхают.

– Нет, я не о том. Как милиция пытается с этим бороться?

– Начальник нашего УВД как-то раз обмолвился на планерке в районной администрации, что бороться с наркобизнесом бесполезно, надо его узаконить и брать налоги. В сущности, именно этим милиция и занимается. В целом система выглядит так: рядовой и сержантский состав «стрижет» наркоманов, а те, кто в погонах, получают деньги от наркоторговцев. Некоторые пускают изъятый героин в повторный оборот. В 2002 году на платформе мы задержали двоих азербайджанцев с героином. На допросе они рассказали, что наркотики для продажи им дал начальник линейного отдела милиции – теперь уже бывший. Когда мы стали с ним разговаривать, его аж тошнить начало от страха. Сейчас этого начальника судят, но появился другой, и на платформе опять маячат какие-то азербайджанцы. Начальник службы криминальной милиции (тоже уже бывший) лично приезжал в табор за деньгами. Знаете на что? На празднование Дня милиции.

– А прокуратура работает?

– Нынешний прокурор просто от природы вял. А прежний работал день и ночь, только не на тех, на кого надо. Приезжает, например, ночью московский или тверской ОМОН с рейдом, местная милиция перегораживает дорогу и звонит прокурору. Тот дает команду: «Пока не приеду, не пускать». Прокурор приезжает, дает санкцию, но, пока его ждут, цыгане, естественно, успевают к рейду подготовиться. Иногда, правда, удавалось кого-то замести и даже довести до суда, но суд – это самый надежный рубеж обороны наркоторговца. Все местные судьи – это бывшие секретарши и машинистки, которые работали в суде или прокуратуре, параллельно заочно учились и потом получили должность. Теперь эти барышни имеют неограниченный иммунитет и смешную по сравнению с теми взятками, которые им предлагают, зарплату. И вот вам, пожалуйста, результат. 23 марта 2000 года задерживаем Марьяну Орел с 250 граммами героина. Суд освобождает ее из зала суда по амнистии в честь 55-летия Победы. Другой случай – на проверочной закупке задерживаем троих цыган Нетковских. Суд двоим изменяет меру пресечения на подписку о невыезде – они, естественно, моментально исчезают, третьего, правда, все-таки посадили. Прошлой осенью взяли наркокурьера Голубович с полукилограммом героина. Суд решает, что она имела намерение добровольно сдать товар, и полностью ее оправдывает. Областной суд, правда, назначил повторное заседание. Кое-кто тут уже открыто заявляет, что если ее оправдают, то ей не жить. Кто – не скажу, вдруг и правда убьют, зачем мешать? Или вот последний случай. 23 мая этого года задерживаем барона Романа Башидзе и его жену Ванду Понадубову. С 79 таблетками экстази – остальное она успела утопить в унитазе. Обоих выпускают под подписку. Понимаете, мы, работники спецслужб, все про всех знаем, а сделать ничего не можем. Нам приходится проводить операции совместно с милицией: своих сил недостаточно. А милиция нас регулярно продает. Если честно, то иногда просто хочется подпалить здание на улице Володарского и сделать так, чтобы никто оттуда не выбежал.

Отец Андрей, настоятель городского храма:

– Три года назад наркоточки стали появляться в непосредственной близости от храма, причем торговали уже не только цыгане, но и русские. Я сам видел, как туда целыми компаниями заходили дети по дороге из школы. Тогда я пришел к начальнику УВД и сказал: «Или вы прикрываете там торговлю, или люди эти дома подожгут!» Уже через месяц торговля по этим адресам прекратилась.

– А если бы торговля не прекратилась, вы бы благословили погром?

– А если бы в городе появилась огневая точка, из которой каждый день пулемет лупит по людям, что я должен был бы сделать? Хорошо, что Господь не попустил. Эта маленькая победа вселила в нас уверенность, мы поняли, что оружие, которое использует против нас наркомания, – это наше собственное равнодушие. Мы написали письмо на один из центральных телеканалов, приехали журналисты, сделали репортаж, после которого генпрокурор прислал сюда своего заместителя Николая Макарова. Началась серьезная чистка – рейды из Твери и Москвы, один за другим. Знаете, где прятались цыгане во время рейдов? На кладбище, возле могил предков, крестами прикрывались. На полгода в городе вообще перестали торговать наркотой. Но потом все вернулось на круги своя. Только цены стали выше.

Артем, 20 лет, гепатит, ВИЧ-инфекция:

(Братья Артем и Никита – наркоманы с 90-го года, последний год мама думает, что они завязали.)

– В двенадцать лет – это так, игра. Боишься еще, руки прячешь. В пятнадцать я уже ничего не боялся. Пошел на кухню, взял ложку, замутил, зашел в туалет, вмазался – ты нормальный человек. А начинал я с травы в восемь лет. Это здесь в порядке вещей. Идешь в школу – стакан травы в кармане, иначе ты просто лох. У меня вся эта комната была мешками с травой уставлена. А воровали мы ее у одного мужика – он у себя под балконом выращивал. Он и бегал за нами, и стрелял…

– Цыган?

– Почему цыган? Русский. Тут уже все траву растят – во дворах, в огородах. Когда мне было тринадцать, цыгане стали мульку толкать, эфедрин. Это типа винта. Мы брали из дома по нескольку банок варенья и в табор – тогда они еще не избалованы были, за любую дрянь дозу продавали. Все в ход шло. Мать? А чё она может нам сделать? Ничё. Тут ребята есть знаешь какие? Дадут тебе ключ и скажут, где у матери деньги лежат. А сами в это время с ней в магазин пойдут. Возвращаются: «Ой, мама, нас обокрали!» (Артем смеется.) Года два прошло – и уже все стабильно сидели на маке. Это как героин – кайф один и тот же, только когда вмазываешься, тебя несколько секунд крючит, а героин – он сразу входит. Ну а когда мне уже семнадцать стукнуло, пошел героин, героин, героин. У меня знаешь сколько друзей умерло от героина? Штук пятнадцать – это точно. В день по семьсот рублей уходило. Повезла меня матушка в психушку, в Калязинский район. Там деревня такая стоит – в одну сторону 25 километров нет ничего и в другую.

Чтобы в туалет сходить, надо брать дубину и выгонять оттуда всех настоящих дуриков. Я там уже через несколько дней на коленях просил главврача, чтобы отправили обратно. Жена его сжалилась, и меня выписали. Вернулся, месяц прошел, и опять то же самое. Спрыгнул с героина, только когда цены поднялись и москвичи ездить перестали. А что толку теперь колоться? Ну найдешь, ну вмажешься, ну покайфуешь полчаса. Чтобы взять хорошего, это надо очень много денег. Но если снова появится возможность задарма вмазываться – никто не откажется, все пойдет по новой.

– А чем бывшие нарки теперь занимаются?

– Алкоголизмом хроническим они занимаются. И я тоже. После героина на трезвую голову человек уже не может жить. Дыры в башке такие, что сквозит постоянно. Сколько в день выпиваю, даже не считал. Литр, наверное. По всему нашему микрорайону труба длинная проходит. Вот на этой трубе все и сидят. Кто пьет, кто курит, кто колется. Появились деньги – пошел купил. Еще появились – еще купил. Утром встал – опять пошел. И так изо дня в день. Неделю попьешь – чувствуешь, уже сил нет. Придешь домой, мать тебя выходит, воды «Кашинской» похлебаешь, неделя проходит – опять.

– С матерью сейчас как отношения?

– Нормальные. Вон, видишь, до инсульта с братом ее довели, хромает. Бабка вообще в больнице лежит с инфарктом. Ругаемся постоянно. Можем вообще без повода ругаться. Почему работать не иду? А куда идти? Куда ни придешь – все тебя знают. За десять лет, пока на наркоте сидел, успел столько ям нарыть, что тебе этого уже не забудут. Единственный, кто дал себя человеком почувствовать, – отец Андрей. Он меня и в лавру возил, по монастырям, я даже месяц при храме одном жил – в городе Лакинске Владимирской области. Город незнакомый, никто тебя не знает, хорошо. Но я сбежал оттуда.

– Зачем?

– Там работать надо было. А я к труду уже не приспособлен. Вот сейчас скажи нам с братом гвоздь забить – мы два часа будем думать, как его забить, пока не переругаемся и друг друга не пошлем. Да и здоровье я подорвал. Когда наркоману говорят: «У тебя ВИЧ», – ему вообще все становится по барабану. Валяется «баян» на дороге – кто им кололся, по фигу, он его подбирает – и прямо из него. А если иголка не пропускает, зажигалкой прокалил – и вперед. Большинство живут так: сегодня я напьюсь, а завтра умру. А завтра опять жить надо. И так каждый день. Ты выйди на улицу и приглядись – каждый встречный мужик или алкоголик, или наркоман.

Я вышел на улицу и пригляделся. Артем немного ошибся. Иногда попадаются трезвые кавказцы.

Никита, 23 года, гепатит:

– Я долго держался в норме. Мне нельзя было наркоманить по-черному – я работал на братву, дань с таксистов собирал, у меня девушка была лучшая в городе. Но когда появился героин, не удержался. Одно время вообще с вокзала не вылезал. Мог и грамм в день вколоть, и два – в зависимости от потока москвичей. А когда исчезли москвичи, просто взял ящик вина и напился. Так пил месяца три, потом закодировался. В этом году с Нового года опять полгода пил, потом снова закодировался. Теперь я не поверю ни одному наркоману, что он не может бросить. Это все туфта и давление на родителей. Есть возможность покупать героин – будет колоться, нет – переживет как миленький. Теперь героин для меня – мертвый вопрос.

Артем возвращается:

– Никит, кончай гнать, там Буля разжился, но в табор идти не может, жена не знает, что он вмазывается. Давай сгоняем – он поделится.

Никита, для которого героин – это мертвый вопрос, идет в табор за дозой. В кармане у него – мой диктофон. Он идет уже второй раз – за добавкой. Час назад он вмазал 0,4 грамма, и поэтому у него обычный героиновый гон.

– …Ну вот, я иду в табор, иду мимо гаражей, по этой дорожке я ходил не один раз и не один год, но потом завязал и поставил точку на своем прошлом. И очень сожалею за пройденные даром года, стараюсь наверстать упущенное и желаю всем наркоманам только бросать… (Звонок в дверь.)…Цыган, еще половинка нужна за четыреста, а то взяли, вмазали, чего-то маловато, надо догнаться…

– Сегодня с контрольными закупками приходили. Половинку за четыреста сейчас мало будет. Столько лекарства чуть не взяли. И к Померанцевым приходили, и к нам. Один наркоша, другой мент.

– Да, они так и делают. Нету ни копейки больше, Ахмед.

– Ладно. Верка, сходи.

– Ты же знаешь, Ахмед, мы редко вмазываем. Нас даже не кумарит.

– Кумарило бы – давно пропал бы, на х… Меня кумарит.

– Я покололся в свое время, решил: на х… мне это нужно. Согласись – это болото.

– Какое там болото! Трясина, бл… Ни головы не остается, ни рук, ни х… не остается.

– А где этот, как его?..

– Янко? (Янек Локотош. Задержан с героином в сентябре 2002 года. Отпущен под подписку о невыезде, находится в бегах. – Авт.) Сам виноват.

Из ментовки ему стучат: смотри, завтра подъедут, никому не продавай. А он не удержался. И Светку хотели посадить, и Янку. Деньги собирали со всех людей.

– Сегодня праздник же, е… Вознесение… Ну, Вознесение. Ты верующий человек, раз с крестом ходишь. Сегодня Иисус вознесся.

– Да ты чё?

– Еще православный, бл… Тоже, что ли, кленовый листик?

– Кто?

– Кленовый листик. Значит, оторванный от дома. На вот тебе. Здесь все ништяк. Иди отсюда, кленовый листик х…в.

…Мы едем на другой берег Волги. Мимо самолета Ту-124, поставленного на высоком берегу в честь Туполева, – теперь он смотрит носом прямо на одну из крупнейших в городе наркоточек. Мы едем в «Бар краснуха» – так называется излюбленное место кимрских наркоманов. Это бывшее здание торгового центра, построенное еще до революции, – настоящий дворец из красного кирпича. У здания нет ни одного целого окна, проломлена крыша, в полу зияют широкие провалы. Похоже, мы тут не одни – до нас доносятся крики из соседних залов и с других этажей. Вмазавшись, Никита прицельно метает «баян» в окно. Шприц красиво втыкается в дерево. Дерево стоит на центральной площади. Дерево бросает тень на памятник Ленину. Ленин смотрит на здание администрации района. По правую руку от него – УВД и прокуратура. А на обшарпанной стене какой-то наркоман накорябал: «Люди, давайте не будем гадить в “Баре краснуха”. Если все будут гадить, то наш дом рухнет».

P.S.

Спустя несколько дней мы узнали, что глава Кимрского РУВД полковник Виктор Почетов ушел на заслуженный отдых. От предложения на его место уже отказались двое офицеров милиции из соседних районов.

Иноки ГУИНа

Чем отличается тюрьма для пожизненно осужденных от образцового монастыря

Тема возвращения смертной казни не теряет популярности уже второе десятилетие. О ней говорят с такой силой, как будто решается вопрос, казнить или миловать. Как будто пожизненное заключение – это не наказание. Все знают, что расстрел – это время, за которое пуля успевает преодолеть расстояние от ствола до сердца и остановить его. А теперь представьте, что пуля из ствола до сердца летит в течение всей жизни. Вот и вся разница. Когда ты находишься в Вологодской области, на острове Огненном – в одной из немногих специализированных колоний для осужденных на пожизненное заключение, – это очевидно. Как очевидно и то, что освобождение от этого ада не за тюремной стеной, а прямо здесь, за пазухой, слева от позвоночника.

Стены этой крепости уходят прямо в воду. Колючки и электрические заграждения увивают ее, как старый плющ. До берега идут шаткие мостки (помните первые кадры фильма «Калина красная»? Здесь снимались). Они идут через остров Сладкий, на котором живут конвоиры. И упираются на берегу в поселок с уродливым названием Карл Либкнехт, бывшее Кобылино. Отсюда, с Кобылиной горы, мы попытались снять стены тюрьмы. Через несколько секунд после кадра увидели блеск прицела, а потом был неприятный разговор с начальником службы охраны. В 1517 году, когда на той же горе стоял преподобный Кирилл Новоезерский, на него никто прицелом не сверкал. Перед ним лежал остров, над которым поднимался огненный столб до неба. Приняв это за Божье знамение, Кирилл переправился сюда, нашел огромную ель, притянул ее ветви к земле, и это была первая келья-одиночка на острове. После революции монастырь закрыли, а после Великой Отечественной сюда стали свозить побывавших в немецком плену советских солдат. С 1962 года на острове, который к тому времени уже получил блатное название Пятак, стала действовать колония строгого режима. С начала девяностых в «пятак» стали сажать «пыжиков» – так охранники окрестили осужденных на пожизненное заключение. Это все мне рассказал отец Сергий, настоятель храма Успения в Белозерске. Он уже три года посещает Пятак. Попросил на обратном пути еще раз зайти к нему. Зачем – не знаю.

Куда: «В адм. корпус». К кому: «К тов. начальнику» – прочитал я на своем пропуске. Товарищ начальник колонии – это Мирослав Николаевич Макух. Он поручил лейтенанту Василию Смирнову сопровождать меня. Василий Петрович вид имеет усталый: только что вернулся из Москвы, со съемок ток-шоу про смертную казнь.

– Что вы там рассказали? – спрашивает товарищ начальник.

– Как лицо должностное, я могу иметь только одно мнение – я выполняю установленный законом порядок, в котором нет места смертной казни, – рассказывает и ему, и мне Смирнов. – Но как частное лицо, я считаю, что без смертной казни сотрудники нашей колонии не защищены от осужденных. Кроме смерти им бояться нечего, а кроме жизни – нечего терять. Сейчас если они убьют кого-то из охраны, что им за это будет? Ничего. Все то же пожизненное заключение. Да, мы можем ужесточить режим. Но он и так жесткий, а давить бесконечно нельзя. Попробуйте без конца давить на свою собаку – рано или поздно она вас укусит. Приходится заниматься дипломатией. Пока играть в эту игру удается, наша колония в воровском мире имеет репутацию не просто красной зоны, а красной замороженной. Но малейшая ошибка – и вся партия проиграна.

Чтобы понять, что такое зона красная, нужно знать, что есть еще черная. Это такая, где все внутреннее самоуправление осуществляют сами зэки, по их воровским понятиям. Администрация лишь обеспечивает внешнюю охрану. Таких заведений в России большинство – не потому, что воры сильнее, а потому, что управлять колониями «по-черному» гораздо проще. Там, где простых путей не выбирают и воюют с блатными, – это красная зона. Там же, где блатные даже не рыпаются, – это зона замороженная.

– Понимаете, в этой колонии не сидят. В ней живут, – объясняет мне Смирнов. – И мы живем, и они. Только они по приговору, а мы по договору. Вы думаете, нам намного лучше? На одного осужденного в день тратится 50 рублей – это 1500 в месяц, а зарплата охранника – 2000 рублей. После работы можно либо телевизор смотреть, либо водку пить, либо с женой ругаться. Я вот сегодня пять новых видеокассет привез – праздник для всего острова. Спортзала нет, клуба нет, дети в школу за восемь километров ездят. Если гололед, то школы тоже нет. И что ни день, то троеборье: вода – дрова – помои. Это равенство, и сами зэки понимают, поэтому и мы к ним по-человечески, и они к нам.

– По-человечески? Я думаю, в России нашлись бы люди, которые вас за эти слова не похвалили бы.

– Это их дело. Это там, в Москве, легко говорить, какие тут все сидят скоты и сволочи. А нам здесь с ними работать надо, общаться, и при этом хочется оставаться человеком. Да, тут есть такие, которым я сам бы никогда руки не подал. Но в основном – обычные бытовушники, голодранцы. Ко многим даже никто не приезжает, хотя свиданка всего раз в году. Так что мы им – и мать, и жена, и нянька. Вот вам список по профессиям: слесарь, слесарь, сторож, табунщик, водитель, водитель, тракторист, сварщик… о, надо же… ученик ювелира.

Василий предупредил нас, что осужденные просто так говорить не будут. Журналисты, особенно иностранные, здесь не редкость, поэтому пыжики уже давно смекнули, что к чему, и душу раскрывают лишь за магарыч – чай и сигареты. На комплексное общение с осужденными у нас ушло двадцать пачек «Принцессы Нури» и тридцать «Примы».

Николай Плаксин – один из тех, чей облик совершенно не вяжется с историей преступления, которая висит на двери камеры: с двумя подельниками он убил трех человек, и это его третий срок. В 1990 году был арестован, три года провел в камере смертников.

– По отношению к себе я требую смертной казни – это лучше, чем те мучения, которые у меня сейчас. А для общества смертной казни я не желаю. Надо, чтобы были суды присяжных. Чтобы во всем разбирались. А то оговорить человека сегодня – нечего делать. Помните историю с парнем, которому дали «вышку», а потом выяснилось, что это дело рук Чикатило? Но пацана-то расстреляли.

– А почему вы хотите расстрела для себя?

– А зачем мне такая жизнь? Я забыл, когда в последний раз яблоки ел. Посылки мне только мать шлет, а что она может мне на свою пенсию прислать? Мне стыдно к ней обращаться. Стыдно, что я не могу сам себя обеспечить. Вот сходил в ларек – пять пачек сигарет, пачка чая, сто грамм конфет. Это моя месячная зарплата. Я шью рукавицы для сталеваров восемь часов в сутки. Другой работы здесь нет.

– Надеетесь на лучшее?

– Какая надежда? Пожизненное заключение – это минимум 25 лет. А потом раз в три года можно подавать на условно-досрочное освобождение (УДО). А я чахоточный, я и эти 25 лет не протяну.

Плаксин помолчал секунд двадцать – обычная пауза пожизненника. Потом начал про несправедливый приговор. Здесь считают так: если жалуется на несправедливость – значит, еще надеется.

– Смертную казнь нужно применять к людям, глубоко раскаявшимся. Потому что для них эта казнь будет облегчением, – сказал мудрую вещь Григорий Иоффе. За двенадцать лет он сумел сохранить здесь вполне гражданский вид: усы, живот – хоть сейчас фрак надевай.

– А вы раскаявшийся?

– В чем мне каяться? Я полицая убил. Убил, даже не раздумывая ни секунды. А почему я должен думать, когда он сжигал детей, когда он их расстреливал, когда он их подкидывал в воздух и убивал очередью из автомата? А осудили – потому что я еврей. Но я ярый противник казни. И пожизненного заключения тоже.

– А вот Радуева, которого недавно осудили на пожизненное, – как же его тогда наказывать?

– Зачем он нужен здесь, этот Радуев? Зачем нужен здесь этот негодяй?! Ко мне его не посадят – это могу сказать точно. А там, куда его посадят, его сделают педерастом. В этом я уверен. Сначала опустят, потом убьют. А могут и опустить до такого состояния, что сам сдохнет. Но к таким, как Радуев, смертную казнь применять нельзя. Он не раскаялся.

– Чем вы здесь занимаетесь?

– Я? Я еще стараюсь как-нибудь бороться с этой судебной властью, чтобы восстановить справедливость. Смиряться здесь нельзя, иначе всё – ты собачка Павлова. Покушать, пописать, покакать, поспать. Еще наукой немного занимаюсь. Немножко физикой, немножко математикой, немножко астрономией. Я сам физик, папа у меня физик, дед был физик, мать физик, сестра физик, дети ее физики, мои дети физики. Веду обыкновенные расчеты. Все, что угодно. Механические часы у вас есть? Посмотрите на часовую стрелку. Сколько измерений вы видите? Длина-ширина-высота – три?

А центр, откуда выходят стрелки, – это нулевой центр? Значит, каждый час имеет свое отражение. А если есть отражение, значит, это уже пятимерное измерение. А если проводить расчеты по пятимерному измерению, видоизменив некоторые математические догмы, как вы думаете, на какие технологии можно выйти? Ну вот, я этой проблемой и занимаюсь. Вот сейчас хочу написать письмо в Росавиакосмос.

– Мы его зовем Маппет-шоу, – сказал мне один из охранников, когда я вышел из камеры Иоффе. – К академику Иоффе он не имеет никакого отношения, но попробуй ему об этом скажи. И убил он никакого не полицая. Так, из корыстных соображений. Ну да Бог с ним. Фамилия, национальность и история про полицая – это единственное, что у него осталось для жизни.

Из одного корпуса в другой я прохожу над площадкой для прогулок. Именно над. По мосткам. Подо мной – контейнеры для гуляющих людей. Железные отсеки, каждый размером три метра на три метра, и по ним из угла в угол ходят люди. В том же составе, в каком сидят.

– Гуляем, гуляем, – кричит охранник, и осужденные начинают метаться по прогулочным камерам. Разговаривать, когда у тебя под ногами гуляют, сначала неудобно, но потом привыкаешь.

На лейтенанта Смирнова тут же обрушивается град вопросов:

– Василий Петрович, мне тут пришло письмо нерусское. С крестиком.

– Извини, это я не разумею. Но если с крестиком – наверное, от баптистов. Они сюда часто пишут, – говорит мне Смирнов. – С ними многие переписываются. Кто красиво писать умеет, тому посылки приходят. Иногда даже доллары в конвертах. В общем, прокладывают путь к душе через желудок.

– Василий Петрович, а мне тут тоже письмо пришло. Я полмиллиона выиграл. Как мне их получить? Осужденный протягивает рекламное послание. «Поздравляем, – написано в письме. – Вы выиграли 500 тысяч рублей. Чтобы их получить, нужно купить то-то и то-то».

– Обычная голимая замануха, – объясняет Смирнов. – У меня самого таких целая пачка. Хочешь покажу?

– Ну как же, вот тут даже портреты тех, кто уже получил деньги. Не может быть, чтобы замануха.

Смирнову еще минут десять приходится убеждать осужденного. По-моему, до конца ему это так и не удалось. Запросто может письмо написать в прокуратуру – мол, администрация не дает мне возможности получить выигрыш.

– Они как дети, – говорит Василий Петрович. – Скажи им, что небо стало зеленым, – и поверят. Потому что ты с воли, значит, тебе видней. К тому же они сели-то когда? Мир другим был.

Насчет Дашкина меня предупредили заранее, что он человек непредсказуемый. Если настроение хорошее, будет часами разговаривать, а если нет – может и напасть. Кажется, в этот день у Дашкина было хорошее настроение.

– Эх вы, братья мои стальные, – улыбался он, когда ему надевали через дверь наручники. И – сквозь смех: – Я без них как без рук.

Но даже через шутки и прибаутки я чувствовал какой-то ледяной холодок. После каждой фразы Дашкин аккуратно, по-волчьи приводил свои ровные зубы в исходное положение.

– Лично для себя я выступал и выступаю за смертную казнь. И поверьте, это не игра на публику: я выбираю смертную казнь. Я заслужил. Я не писал прошение о помиловании. Но только чтобы так: «Да – да, нет – нет». Вынесли приговор, пришли, расстреляли. А когда человека начинают годами морить, это уже другой человек, его нельзя расстреливать. Происходят очень серьезные внутренние изменения. Когда меня осудили, я был бандит из бандитов. Но уже через месяц в камере смертников я стал другим человеком.

Я спросил у Дашкина про Радуева и поразился, насколько быстро работает тюремная почта. Прошло каких-то 20 минут, а он уже знал содержание моего разговора с Иоффе.

– Тут один, извиняюсь за выражение, идиот, еврей, играл на публику. Даже по нашим понятиям он тут никто. Подонок. Так вот я скажу. Радуева здесь никто не тронет. Ни зэки, ни сотрудники – никто. Здесь, когда шла война с Чечней, многие с чеченцами были солидарны – и я, и многие охранники, и даже наш вор в законе. Потому что все мы прекрасно понимали, что это не просто уголовщина, а война за независимость. – Дашкин так завелся, что в его голосе я услышал радуевский акцент. – Чечня всю жизнь воевала с Россией, поэтому нельзя на него смотреть как на обычного уголовника. Если судили Радуева, то надо судить и Грачева, и Колесникова, и многих. Я говорю не как мусульманин, хотя я татарин по национальности, а как человек.

Князев убил жену и двоих детей. Было это так. Он вернулся после первого срока, хотел остаться с семьей в деревне, но у жены к тому времени уже был другой мужчина. Детей убил – чтобы не мучились в интернате. Сам Князев родился в Коми, в колонии, в двухлетнем возрасте был помещен в интернат, поэтому знает, что это такое.

– Я считаю, что осужденному к высшей мере наказания нужно дать право самому выбрать меру наказания – расстрел или пожизненное заключение. Я бы выбрал смертную казнь. Я писал прошение о смертной казни, еще на Горбачева. Но у меня его даже не взяли.

– Вы верующий человек?

– В 2000 году крестился. До этого атеистом был законченным. Потом кришнаизмом увлекался. Но бросил я эту затею. Слишком там заумно, зомбирование сплошное. Харе Кришна, харе Кришна… Я сам не пел, но про себя проговаривал. Да и по Библии у меня до сих пор вопросы есть. Например, почему Христос на Кресте воскликнул: «Боже, зачем Ты Меня оставил?!» У меня тоже бывают такие минуты отчаяния, но я человек, а Он Бог. Бывает, сижу и всех богов перебираю: «Господи Иисусе, Аллах акбар, харе Кришна, кто там еще? Если вы есть – вот он я! Сделайте что-нибудь! Хотя бы той же смерти прошу». Ничего не делают. Только сны вещие показывают. Я тут во сне уже и в раю, и в аду побывал. В аду – там много народу. И ни одного знакомого лица. Все в бесконечном подвале. И все под номерами. Сковородок там никаких нет, огня нет. В аду ты просто помещен навечно с такими же, как ты. И обречен жить с ними вечно. Черти – они только сторожат. А когда им жалуешься, они отвечают: «Ты так жил, ты этого хотел, вот на. Ешь и не наедайся, спи и не получай покоя». Если ты был убийцей, то вокруг тебя постоянная резня, только куски мяса отлетают. Но это не черти, а люди между собой дерутся. И попасть оттуда в рай невозможно. Будешь лазать по каким-то ходам, по трубам, весь в кровь будешь раздираться – и возвращаться откуда пришел. Но мне один раз приснилось, что до рая я добрался. Такой яркий свет там был, что чуть не ослеп. И город прозрачный. А по нему одни женщины гуляют красивые. Тысячи. Я подбегаю к ним, кричу, а они даже не оборачиваются. И я понимаю, что для них я невидим. И вдруг в раю поднимается страшный ветер, на всех нападает ужас, все бегут. Я понимаю, что это из-за меня, и тоже бегу, а за мной чье-то тяжелое дыхание – вот-вот настигнет. И я знаю, что должен успеть вбежать в какие-то ворота, иначе – хана. И кровь уже изо рта идет, я падаю, но все равно встаю и добегаю. Добежал. Захлопнул ворота. И опять в аду. Но открыть эти ворота уже не могу – боюсь.

Князев выдержал еще одну из здешних нескончаемых пауз:

– А один раз вот какой ад приснился. Чистое море, остров изумительный, тепло, пальмы. Смотрю, идет поп-звезда какая-то. То ли Алсу, то ли Бритни Спирс. Какая-то известная. В купальнике. Я ей говорю: «Что, это и есть ад?» А она, так грустно: «Да, это ад». И идет дальше. А я вдруг вижу, что остров-то необитаемый. И понимаю, как же ей, актрисе, здесь хреново.

На обратном пути я, как и обещал, заехал к отцу Сергию. Он долго молчал, потом удивил.

– Я хотел вас попросить помочь мне организовать побег заключенных, – сказал мне священник. – Чтобы вы опубликовали план побега.

Я догадался, что он сейчас заговорит притчами. Поэтому дар речи не потерял.

– Дело в том, что нет никакого лишения свободы. Нет никакого пожизненного заключения. Они живут той же жизнью, что веками на этом острове жили братья-отшельники. Святитель Игнатий Брянчанинов заболел здесь смертельной болезнью. Иноки порой даже брали на себя большие ограничения, чем его нынешние обитатели. Добровольно. Это «добровольно» – единственное, что отделяет этих «монахов» от воли. Не от той воли, которой век не видать, а от воли Божьей, творить которую – высшая свобода для человека. И тогда уже неважно, что ты за решеткой. Абсолютно неважно.

– Но многие из них молятся только о смерти.

– Это плохо. В их положении требовать казни – равносильно греху самоубийства. Бог дал им такое наказание, и они должны вынести его до конца. Многие монастыри, в которых большевики устраивали лагеря, сегодня вернули церкви. Эту обитель Господь почему-то оставил за колючей проволокой. Может быть, для того, чтобы в его стенах совершилось это чудо – чудо возрождения душ худших из грешников? Первый шаг многие из них сделали – покаялись. На Рождество я причащал уже 60 человек. Второй шаг – смирение – для них самый трудный. Пока они чувствуют себя пленниками. Но они такие же пленники, какими были до срока, – пленники своих грехов и страстей. Я хочу, чтобы вы помогли мне организовать для них побег. Напишите, что они уже свободны.

Я пообещал помочь. Хуже не будет.

3. Наша вера

Очарованный узник

Очень маленькая вера

Из ромалов в греки

Унесенные верой

Колхоз Царя Небесного

Немного личного

Технический христианин

Это словосочетание пару месяцев назад обронил в моем блоге один незнакомый мне человек. Я его спросил, что он имеет в виду, но человек куда-то пропал. Потом я набирал «технический христианин» в разных интернет-поисковиках, но каждый раз они выдавали одну-единственную ссылку – на тот самый комментарий в моем блоге. Придется наполнять это словосочетание смыслом самому. Потому что оно меня зацепило. Есть у меня подозрение, что технический христианин – это я. И не только я.

У меня на груди крестик, в сумке всегда Евангелие, но на литургии я бываю раз десять – пятнадцать в году. Происходит это импульсивно: могу полгода вообще не ходить, а потом вдруг хожу каждую неделю. Как правило, это становится следствием острого приступа недостаточности смысла жизни. Никогда не пропускаю Пасху и Рождество, остальное – как придется. Исповедуюсь, причащаюсь и молюсь по утрам и вечерам – тоже волнообразно.

Считаю ли я такой режим церковной жизни нормальным? Нет, не считаю. Хочу ли жить религиозной жизнью более насыщенно? Да, хочу. Более того – мне это нравится. Когда это удается, я чувствую, как мир исполняется единой логики и смысла, в моей нервной системе нет ни байта уныния, просыпаешься по утрам так легко, как будто вылезаешь не из постели, а из проруби. Почему не получается жить так всегда? Потому что я – человек, что в переводе с людского языка на божеский означает «слабый». И эта человеческая слабость – навязчивое стремление вредить себе самому. Не объяснимое ничем, кроме категорий мистических.

Но вернемся к техническим параметрам моей веры. Я прочитал один раз Ветхий Завет целиком (через силу) и раз десять – Новый (хочется читать еще). У меня есть две книжные полки, занятые поучениями Святых Отцов и просто хорошими книгами религиозных мыслителей. Любимые: Николай Сербский, Феофан Затворник, Клайв Льюис. То есть я в общем и целом знаю фундаментальные основы христианства, понимаю его логику, чувствую многие аспекты взаимодействия Бога и человеческой души. Окончательно переходя на научную терминологию, я обладаю достаточными «юридическими» познаниями, чтобы не иметь возможности врать себе, будто то или иное из содеянного мною – не грех или грех, но не тяжелый.

И тем не менее я грешу. И не в тех гомеопатических дозах, в которых не может не грешить хороший человек. В гораздо больших.

Каждый раз после Пасхи православные и антиправославные исследователи и публицисты начинают подсчет: сколько у нас настоящих христиан, сколько липовых и в чем разница. Семьдесят процентов, десять или полтора? Я не готов подключиться к этой статистической гимнастике, поскольку Одному Богу известно, кто из нас поведет себя по-христиански в критический момент – тот, кто регулярно ходил в церковь, или кто, как святой великомученик Вонифатий, всю жизнь пил, блудил и маялся, а потом просто не смог пройти мимо арены, где казнили христиан, и присоединился к ним.

И тем не менее, конечно, есть в любом обществе разновидности слабостей, которые вынуждают окружающих приставлять к слову «христиане» всевозможные прилагательные: этнические, пасхальные или вот, к примеру, технические, которые, как мне кажется, постепенно приходят на смену этническим. Разница между ними в том, что вторые на вопрос: «Что такое христианство?» – чаще всего двух слов связать не могут. Их покрестили в младенчестве, ежегодно водили святить яйца в детстве, их научили ставить свечки и правильно креститься. Они даже прочитали Евангелие и запомнили сюжет. Но в суть Евангелия и дух Евангелия они не вникли. Поэтому для этнического христианина напиться в Богоявление водки, а потом нырнуть в иордань и тем самым «очиститься» – это нормально.

«Технические христиане» – это другие. Они уже понимают, что дело не в куличах и яйцах и даже не в целовании икон. Они знают, что и ежедневная молитва – не панацея, потому что даже «монахи, кои не соединяют внешнюю молитву со внутренней, не монахи, а черные головешки» (Серафим Саровский). И главное – они не раз и не два читали Соборное послание апостола Иакова: «Ты веруешь, что Бог един: хорошо делаешь; и бесы веруют, и трепещут. Но хочешь ли знать, неосновательный человек, что вера без дел мертва?»

Они все это знают, понимают и даже принимают. Но делают по-своему. Потому что офисная маета, потому что телевизор, потому что бизнес, потому что жизнь такая. В библейской терминологии технические христиане – это знающие, но не исполняющие. А грех человека знающего гораздо тяжелее греха, совершенного по неведению.

Этнический христианин искренне научит своего ребенка кривому христианству. Но, став взрослым, человек сможет его сам выпрямить, потому что не утратит главного – душевного жара. Христианин технический, скорее всего, посеет в потомстве лебеду лицемерия. Потому что говорить будет по-божьему, а поступать – как получится.

Единственная добродетель, которая еще свойственна нам, техническим, в полной мере, – это некое подобие нищеты духа. Мы не страдаем комплексом раскрепощения и богоборчества. Мы не задаем глупых вопросов: «Почему Бог оставил мне желание так поступать, если так поступать нельзя?» Или: «Как я могу ходить в церковь, где служба идет на непонятном мне языке?» Мы не пытаемся себя оправдать, выворачивая наизнанку христианские догмы, подстраивая их под свои поступки. Мы понимаем, что совершаем отступление или даже преступление, за которое потом придется нести ответственность. Мы признаем над собой Божью юрисдикцию безо всяких оговорок. Понимая, что церковь – это не «Макдоналдс» на рынке религиозного фастфуда, а скорее вертолет МЧС, который завис над тобой, скинул лестницу и какие-то грубые люди в униформе смотрят на тебя из этого вертолета и спрашивают: «Ну ты чего, придурок, будешь спасаться или останешься погибать на льдине?»

И мы, технические, хотя бы смотрим на этот вертолет. Да, мы страшно тормозим, но все-таки начинаем понимать, что эта рыбачья суета за час до гибели – полное безумие. И наверное, все-таки эти спасатели правы. И они нас ждут. Пока еще ждут.

Очарованный узник

Почему рецидивист Анатолий Тошев не желает выйти на свободу, пока не договорится с совестью

Осужденный Анатолий Тошев отбывает девять лет в липецкой колонии строгого режима № 6 за убийство человека. Это пятый срок Тошева, его общий тюремный стаж – двадцать лет. Отсидев две трети срока, он получил право на УДО – условно-досрочное освобождение. Сомнений в том, что заявление Тошева подпишут, у начальства нет: за время пребывания в колонии – ни одного нарекания. Анатолию дали бумагу и ручку, но ничего писать он не стал. Тошев дал Богу обет построить в колонии храм и, пока его не выполнит, никуда из колонии не уйдет. Для него уже давно граница между свободой и неволей проходит не там, где натянута колючая проволока.

Староста молельной комнаты Анатолий Тошев третью неделю сидит на одном хлебе и воде. Другие осужденные даже в страшном сне не могут себе представить такого наказания, а Тошев делает это добровольно. У Тошева пост.

– В прошлые годы я питался хлебом и водой только первую и последнюю неделю Великого поста, – говорит Анатолий, – а в этом решил держаться, сколько смогу. Пока получается.

На его робе инициалы: «Т.Ш.» Потому что по паспорту он вовсе не Анатолий, а Таир Шайморданович. Дело в том, что Тошев наполовину узбек. Его отец Шаймордан и мать Мария познакомились во время Великой Отечественной на Белорусском фронте. После войны поженились и уехали на родину мужа – в Душанбе. Там у них родились четверо детей – трое мальчиков и одна девочка. В загсе всех зарегистрировали с восточными именами, но в жизни родители решили «поделить» своих детей поровну. Двое стали мусульманами, двое христианами. Так Таир стал Анатолием. Было это 51 год назад.

Скромный внешний вид и буйная биография Тошева между собой вяжутся с трудом. Впрочем, когда смотришь на его старые фотографии – на них совершенно другой человек. Лицо то же, а человек другой.

– Это уже мой пятый срок. – Анатолий не употребляет более свойственного обстановке слова «ходка». – Первый я получил еще в четырнадцать лет. За избиение одноклассника мне дали четыре года. Пока сидел, добавили еще два – тоже за драку, но уже в тюрьме. Освободился в двадцать лет и через полтора месяца снова сел на год – за нарушение надзорного режима. Побыл на воле два месяца, снова драка – снова тюрьма, три с половиной года. Отсидел от звонка до звонка, погулял немного и снова отправился хлебать баланду. На этот раз получил пять с половиной лет – за то, что съездил по уху начальнику уголовного розыска центрального района города Душанбе.

– Да, биография благородная, но какая-то бестолковая. Ладно бы хоть украли что-нибудь, а то четыре срока – и все бесплатно.

– Это все гордыня, – вздыхает Тошев. – Нет чтобы стерпеть или хотя бы просто съязвить – я сразу лез драться. Мне и сейчас иногда хочется кого-нибудь очень сильно ударить. Особенно когда соседи по бараку начинают язвить насчет моей веры. Но теперь я поступаю по-другому. Я начинаю про себя молиться за своих обидчиков, и через пару минут всю злость как рукой снимает.

Когда Анатолий достиг возраста Христа, он стал весьма авторитетной личностью в определенных кругах. Удар по уху начальника угрозыска в совокупности с внушительным уголовным стажем сделали свое дело. Во время четвертого срока он уже ни в чем не имел нужды, а в высших уголовных сферах стоял вопрос о его «коронации». Но стать титулованным вором в законе Тошеву помешала любовь. Пока еще любовь не к Богу, а к женщине.

– На четвертом сроке один осужденный показал мне фотографию своей сестры, – рассказывает Анатолий. – И я заочно влюбился. Ее звали Татьяна. Мы начали переписываться, потом она стала ездить ко мне на свиданки. Еще до того, как я освободился, она забеременела и родила сына. Назвала его Анатолием в честь меня. А когда срок закончился, мы поженились.

Это был 1984 год. Тошев решил завязать. Впервые в жизни он целый год, потом еще год и еще жил свободным человеком. Анатолий стал работать специалистом по художественной лепке – этим мастерством он овладел на зоне. Делал лепные алебастровые потолки и стены в театрах, учреждениях, домах состоятельных людей. Зарабатывал очень хорошо: уже через год смог купить трехкомнатную квартиру. Жизнь рисовала радужные перспективы. Но, как гласит одна испанская поговорка, если хочешь рассмешить Бога, расскажи Ему о своих планах. В Таджикистане началась гражданская война.

Каждый день Тошев в утренних молитвах поминает душу убиенного раба Божьего Анатолия. Это его сын. В 1992-м на улице в Душанбе в него попала шальная пуля. А Тошева-старшего исламские фундаменталисты поставили перед нечеловеческим выбором.

– Или, говорят, разводись с русской женой, или вот тебе 24 часа на сборы. – Анатолий жмурится и закрывает ладонью глаза, как будто ему снова приходится выбирать. – Ну как я мог бросить Татьяну? Тем более после того, что случилось с нашим сыном. Пришлось спасаться бегством. Взяли только самое необходимое, бросили квартиру и уехали.

Сначала – в Белоруссию. В Гродненской области у матери Анатолия жили родственники – остановились у них. Жить и работать приходилось на положении нелегала: одна зарплата уходила на жизнь, вторая – на штрафы и взятки. Год промучились и уехали в Россию, в Калужскую область, райцентр Износки. Нашли работу скотниками на ферме, но спокойной новую жизнь назвать было нельзя.

– Местные жители – это, конечно, не таджики-исламисты, но уж больно охочи они до магарыча, – вздыхает Тошев. – Раз проставился, два про-ставился, три проставился. А они требуют еще и еще. Когда я понял, что это никогда не кончится, дал им от ворот поворот. И тут же стал врагом. Начались проблемы на работе. Однажды дело дошло до драки: пришлось биться одному с четырьмя здоровыми лбами. Досталось и мне, и им. Возбудили уголовное дело, семь с половиной месяцев отсидел в СИЗО, но потом дело закрыли за недоказанностью.

После освобождения Анатолий с Татьяной по направлению миграционной службы снова оказались в Калужской области. На этот раз их устроили охранять дачный поселок. Прожили кое-как еще два с половиной года. Но после дефолта 1998 года дачники больше не могли содержать охрану, и Тошевы снова оказались под открытым небом. Накануне зимы.

– В поисках работы мы стали просто кочевать. Татьяна сносила все эти мытарства терпеливо и безропотно, даже после того как отморозила себе руку. Однажды в электричке старушки подсказали нам, что мы можем перезимовать в Оптиной пустыни. Доехали до Сухиничей, а оттуда 64 километра шли пешком – ни одна попутка не остановилась. Когда приехали, я поселил жену в бесплатную гостиницу, а сам пошел на службу. Там как раз была всенощная – накануне какого-то большого праздника. В эту ночь со мной что-то произошло. Я молился до самого утра. Я не мог остановиться.

Тошевы перезимовали в Оптиной. Анатолию удалось пообщаться с духовником монастыря – схиигуменом Илием. Этот старец долгое время жил на святой горе Афон, а пятнадцать лет назад по приглашению патриарха Алексия II приехал возрождать духовные традиции Оптиной пустыни. За это время он стал одним из самых почитаемых духовных наставников в России.

– Когда я зашел к нему в келью, он только посмотрел на меня, вздохнул и тихо так, но твердо сказал: «Тебе надо круто изменить свою жизнь. Очень круто». – У Тошева на минуту появилось такое выражение лица, какое, наверное, было в тот момент, когда он слушал старца. – В тот момент я так до конца и не понял, что такое это «круто». Все шло к тому, что мы могли остаться в Оптиной. Татьяна получила работу в трапезной, а я мог жить и дальше насельником. Это я теперь понимаю, что в этом и заключался промысел Божий – где же мне еще было обрести себя, как не в монастыре, который, говорят, когда-то основал раскаявшийся разбойник Опта. Но в тот момент во мне опять взыграла гордыня. Я решил, что не могу себе позволить жить иждивенцем – пусть даже здесь, в святом месте. Заставил Татьяну отказаться от работы, и весной мы покинули монастырь. Устроился пастухом в двадцати километрах от Оптиной, решил, что будем жить скромно, вести благочестивый образ жизни, ходить в церковь. Это ошибка очень многих людей – идти в атмосферу угара и думать, что ты не угоришь, потому что не хочешь угореть. Как сказал один святой: у Бога не бывает ни росинки случайного. То, что случилось потом, не могло не случиться. Напарник мой Юрка, с которым мы по очереди пасли стадо, очень сильно поддавал на пару с женой своей Валентиной. Дошло до того, что я его в дом перестал пускать. И вот однажды в очередной раз выгнал его с порога, а сам пошел сигарет купить. Прихожу, а он в сенях Татьяну мою руками душит. Ну, тут меня с тормозов и сорвало. Не помню, что я делал, но, только когда я в себя пришел, Юрка был уже неживой.

Когда входишь в ДК колонии № 6, где находится молельная комната – дорогу можно не спрашивать. Идешь на запах ладана. Здесь, на зоне, этот запах воспринимается совсем не так, как на воле. Здесь это один из запахов свободы. А для тех, кто приходит сюда молиться, – единственный.

– Когда мне предложили написать заявление на УДО, для меня это уже не был выбор между тюрьмой и волей. – Анатолий отвечает на главный вопрос. – Несвобода – она ведь не в темницах, а в душах. Чем отличается образ жизни арестанта и монаха? Да, в сущности, ничем. Монах тоже живет за стеной, терпит многие лишения. Только осужденный делает все это по принуждению, а монах – добровольно. И что для одного – «лишение свободы», то для другого – ее обретение.

Анатолий подошел к книжному стеллажу. По описи в молельной комнате 1238 книг по религиозной тематике. Достал «Путь ко спасению» Феофана Затворника.

– Вот святитель Феофан. В девятнадцатом веке жил. В самый расцвет своей церковной карьеры взял и ушел в добровольный затвор. И провел в полном одиночестве 24 года. Если сравнивать с «лишением свободы», то это даже не особый режим. Особистов хотя бы на прогулку выпускают, а Феофан из кельи вообще не выходил. И в таком вот добровольном карцере он написал книги, которые до сих пор наставляют в духовной жизни не только простых верующих, но даже архиепископов и патриархов.

– Анатолий, ты хочешь сказать, что как только ты сел в тюрьму, так сразу и стал свободным?

– Как только осмыслил, что со мной произошло. Это случилось еще в СИЗО. Я вспомнил старца, которого ослушался. Я понял, что на этот раз мой срок – это больше, чем просто наказание за преступление. Я уклонился от монастырской жизни и тут же получил монастырскую жизнь навыворот – тюрьму. Я понял, что в моих силах максимально приблизить эту тюремную реальность к монастырской. Я еще в СИЗО начал молиться, а здесь, в колонии, нашел единомышленников. А потом я дал Богу обет – оставаться в колонии до тех пор, пока не построю храм. Так что УДО я воспринял как искушение – точно такое же, какое у меня было, когда я решил уйти из Оптиной пустыни. Тогда я поддался этому искушению, теперь устоял.

– А как же жена Татьяна? Она ведь, наверное, ждет.

– От Татьяны уже несколько лет нет вестей. Последний раз она писала мне из какой-то больницы в Тульской области. После того как меня посадили, ее выгнали с жилплощади, хотя не имели права этого делать. Наверное, теперь где-то скитается. А может, подвизается в каком-нибудь монастыре.

– Анатолий, рано или поздно срок кончится, и руководство колонии сделает тебе предложение, от которого ты не сможешь отказаться. Что будешь делать после освобождения?

– Поеду в Оптину. К Илию. Как он скажет, так и будет.

Тошев, наверное, единственный осужденный в России, у которого есть собственный ключ от целого здания, находящегося на территории колонии. Это здание – строящийся храм Смоленской иконы Божией Матери Одигитрии. Анатолий каждое утро приходит сюда зажечь свечу и помолиться. Начальники доверяют ему так, как не доверяют некоторым сотрудникам охраны. За Тошевым закрепилось очень редкое для осужденного «погоняло» – батюшка.

И правда, батюшка. Когда Анатолий долго с кем-то разговаривает, его руки потихоньку находят себе место на животе – характерная привычка многих священников.

Здание и купол храма уже готовы, осталось установить кресты и произвести отделку. Отец Роман, который курирует стройку от Липецкой епархии, обещает, что в этом году в храме уже начнутся службы.

– Быстро управились, – говорит отец Роман. – Всего три года прошло с тех пор, как в колонию приезжал митрополит Воронежский и Липецкий Мефодий. Анатолий тогда сам обратился к владыке с просьбой помочь построить отдельно стоящий храм. Владыка благословил. С тех пор епархия поставляет стройматериалы, а группа осужденных вместе с Анатолием строят.

Захожу в храм и вижу глюк. На строительных лесах стоит трехмачтовый фрегат. Не успеваю опомниться, как в храм заходит осужденный Владимир Мамаев, берет корабль, извиняется и уходит.

– Это наш прихожанин, – улыбается Тошев. – Отбывает 12-летний срок за убийство. Он полгода назад начал ходить на богослужения, и тут же у него талант прорезался – начал конструировать из бумаги корабли и храмы. Делает их и в воскресные школы отдает. Говорит, что это он так спасается. Но только сам он не любит об этом рассказывать. В бараке и так много язвят по этому поводу. Но я думаю, что, как только мы на храме кресты установим, язвить перестанут. Крест на храме – это самый главный аргумент в нашу пользу.

Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.