Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Форт Росс

ModernLib.Net / Исторические приключения / Дмитрий Полетаев / Форт Росс - Чтение (Ознакомительный отрывок) (стр. 1)
Автор: Дмитрий Полетаев
Жанр: Исторические приключения

 

 


Дмитрий Полетаев

Форт Росс

Историко-приключенческий роман

Пролог

“…На входящего в одни и те же реки притекают в один раз одни, в другой раз другие воды.”

Гераклит Эфесский, IV д. н. э.

Лета 1794–го. Санкт-Петербург. Зимний дворец, апартаменты Екатерины II.

Екатерине Алексеевне с утра нездоровилось. Не то чтобы простуда или инфлюэнция какая, а так, тошно было как-то. “Наверное, подобное состояние лондонские людишки хандрой зовут”, – печально думала императрица. “Английская версия” внутреннего душевного разлада вконец испортила настроение. “Черт бы их взял, проклятых! Еще не хватало, чтоб по их милости удар хватил! Рвотного что-ли принять…” Царица отодвинула блюдо с тушеной телятиной почти нетронутым. Из фарфоровой соусницы с золоченым ободком зачерпнула квашеной капусты с клюковкой, отрезала малосольный огурчик. Не помогло. Глоток хереса хоть и разлил приятное тепло по телу, но от мыслей разве скроешься! Наконец императрица подняла глаза. Обедавший сегодня с ней граф Безбородко, действительный тайный советник, личный секретарь императрицы и один из могущественнейших людей России, старался быть как можно менее заметным, что при его комплекции, надо сказать, ему не очень-то удавалось. Потупившись в тарелку, граф скромно уплетал устрицы, запивая белым вином. “Странно!” – усмехнулась про себя императрица, – “я вот нерусская, а простую русскую похлебку любым парижским разносолам предпочту, а этот – смотри-ка, как ракушки лопает, будто не в глухомани какой родился, а в самих Европах!”

– Саша, – позвала императрица, – ты где, милый, родился? А то запамятовала я…

– В городе Глухове, матушка, Сумской губернии – с готовностью отозвался вице-канцлер, ворочавший ныне делами Коллегии иностранных дел становившейся все более необъятной Российской империи.

– Вот я и говорю, Глухов… – рассеянно отозвалась Екатерина. – Ты вот что, милый, ноту англичанам сам составь, у тебя это лучше получится, а то нездоровится мне что-то нынче. Пойду-ка я прилягу…

Александр Андреевич, заерзал на стуле, приподнимаясь в поклоне и поспешно вытирая салфеткой лоснящиеся губы.

– Матушка, так ведь это… – неуверенно начал Безбородко.

– Ну, что еще? – подавляя раздражение, нахмурилась Екатерина.

– Так ведь, Державин просил…

– Ах да, про секретаря своего, Резанова! Мне еще Платоша про него что-то сказывал. Напомни, друг мой, в чем там дело-то, вкратце только…

– А дело в том, матушка, что Резанов этот, Николай Петрович, секретарь канцелярии вашего величества, коей управляет упомянутый вами Гаврила Романович Державин…

– Я сама знаю, что Державин моей канцелярией ведает, ты давай дело говори, не умничай! – раздраженно прервала императрица.

– Так вот я и говорю, – невозмутимо продолжал Безбородко, – что Резанов, Николай Петрович, прожект имеет вашему величеству представить. Относительно земель наших американских.

– Наших! – фыркнула Екатерина. – Слыхали бы тебя сейчас твои друзья англичане!

– Друзья они не мои, а его сиятельства графа Панина, и ваше величество об этом хорошо осведомлено, – парировал Безбородко, – а вот что касается меня, то я бы любой прожект, заботящийся о наших землях в Америках поддержал, хотя бы для того только, чтобы спесь с Лондона сбить. А то, прости Господи, по нужде в мире нонча не сходишь, на лондонцев не напоровшись, как на крапиву!

– Ты, Александр Андреич, про нужду-то оставь, пока из-за стола не вышли! А что касается англичан, то с ними ссорится нам сейчас не резон! И тут чертов Панин прав! Хотя… я слышала, посол лондонский ему на днях карету подарил, всю в золоте… За какие такие заслуги, хотелось бы знать!

– Заслуг у него перед Европой, как главы кабинета иностранных дел вашего величества, более чем достаточно. Не перечесть! Вот только где заслуги перед Россией? Где радение об интересах наших? То Пруссия, то теперь вот Англицкое королевство! Ей богу, ваше величество, золотую карету просто так не презентуют!

– Во-первых, официально кабинет иностранных дел возглавляешь ты! – холодно возразила Екатерина. – Во-вторых, не одного его иностранные послы одаривают, возьми хоть Голицына, да и мы так же поступаем с теми, от кого для нас польза может заиметься! Этот-то хоть на виду, и люблю я его, паскудника, не меньше твоего! Ну, а в-третьих, настроение твое мне не нравится! Повторяю, не стала бы я сейчас на рожон с британцами лезть!

Императрица медленно поднялась. Грузной походкой прошла к окну. Вечерело.

Свинцовая туча нависла над Санкт-Петербургом, обещая еще подвалить снегу. У дворца шла смена караула. Екатерина засмотрелась на статных гвардейцев. Вздохнула. Как ни странно, эмоциональный всплеск пошел на пользу. Царице стало лучше. Безбородко, прекрасно зная нрав хозяйки, молчал.

– Ну ладно, так что там Резанов?

– Может, вашему величеству будет угодно его самого выслушать? – вкрадчиво спросил Безбородко.

– Так он что, здесь, что ли?

– В приемной вашего величества изволит дожидаться, – смиренно произнес министр.

– Так проси! Чего ж ты человека ждать заставляешь!

Несмотря на абсолютную власть, коей наделила ее судьба, Екатерина никогда ею не кичилась. Со времен своей юности, когда она, бедная принцесса ничтожного германского княжества, предстала перед Елизаветой с одной ночной сорочкой в качестве приданного – с тех самых пор поклялась Екатерина, что никогда не оскорбит благосклонное к ней Проведение ни каплей спеси. Не терпела ее и в других. Пожалуй, это единственное, что раздражало ее в России, которую она, в общем, полюбила всей душой. Спесь здесь была, наверное, одной из главных черт национального характера. “Взять того же Безбородко, – думала императрица, – давно ли в холопах ходил у Румянцева, а сейчас гляди-ка, как перья распушил! Да этот-то еще ладно – талантище, самородок! А другие – чуть из грязи рыло подымут, чуть копейка в портах заведется, так сразу раздуются, точно индюки, и глазки от бывшего сотоварища воротят! Не замечают уже человечишку – не ровня! Тьфу ты, пакость!”


Отворившиеся двери прервали размышления императрицы. Перед Екатериной склонился в галантном поклоне молодой человек лет двадцати восьми. Тонкие черты лица, прямой европейский нос. Из под длинных ресниц на царицу глядели умные голубые глаза. Глядели без подобострастия, а лишь с должным почтением. Безукоризненно пошитый голубой с серебром камзол, белый галстук; в меру припудренный парик с черной бархатной лентой тонко гармонировал с внешностью вошедшего. Екатерина невольно залюбовалась. “Эх, кабы годков так десять назад! – быстро окинув взором статную фигуру молодого человека, со знанием дела плотоядно подумала царица. – Как все-таки коротка и быстротечна жизнь!”

Наконец Екатерина отвела глаза от стройных, обтянутых в лосины ног Резанова, и встретила взгляд молодого человека. Пухлая рука в бриллиантовых перстнях подала знак приблизиться. Резанов сделал еще несколько шагов и вновь остановился в почтительном поклоне, адресованным в первую очередь императрице, но каким-то немыслимым манером захватывающим также и Безбородко. Граф, склонившись к плечу царицы, уважительно произнес:

– Николай Петрович Резанов, секретарь канцелярии вашего величества!

– Да-да, как же, наслышана. Гаврила Романович вас хвалит, да и Платон Александрович много говорил о вас лестного.

– Премного благодарен, ваше величество! Изо всех сил стараюсь быть полезен, по мере скромных способностей моих, Отечеству нашему!

– Ну-ну, не скромничайте. Знаем, что отличаетесь вы воспитанием благородным и изрядным образованием! Напомните, откуда к нам направлены были?

– Из канцелярии вице-президента Адмиралтейств-коллегии, графа Чернышова, переведен был в имперскую канцелярию вашего величества на должность секретаря. А до этого имел честь служить в лейб-гвардии Измайловском полку.

– Так-так, ну, так в чем же дело ваше?

– По правде сказать, дело это вовсе не мое, а небезызвестного вам сибирского купца Григория Ивановича Шелихова…

– Что, опять про присоединение к Империи вновь открытых земель в Америке? – нахмурилась Екатерина.

– Никак нет, ваше величество. На этот раз гораздо умнее. Господин Шелихов предлагает создать коммерческое предприятие и наделить его правом открывать и возделывать на пользу всея Империи незанятые испанцами и англичанами американские земли, по примеру Ост-Индской компании. Таким образом вновь открытые земли будут внешне принадлежать не Российской Империи, а частной российской промысловой компании. И в Европе не будет повода смотреть на нас косо.

– Хм, – продолжала хмурится Екатерина, – и что же хочет взамен этот ваш Колумб российский? Вполоборота она повернулась к Безбородко, как бы вовлекая и его в беседу.

– Монополию, ваше величество.

В зале воцарилась тишина. Императрица встала и вновь прошла к окну – неторопливо, выдерживая паузу. Наконец, обернувшись к Резанову и Безбородко, произнесла ледяным тоном:

– А понимает ли купец ваш, что просит?

Одной из первых экономических акций молодой императрицы, которая благодаря перевороту только что вступила на престол, была отмена монопольного права торговли на соль, принадлежавшая тогда Шувалову. Ох, и нелегко далась ей тогда эта победа. Но выгоды она принесла ощутимые и сразу же. Цены на соль снизились, народное недовольство поутихло, и юная Вседержительница Российская, получив первую одобрительную оценку в народе, стала, наконец, относительно спокойно спать. С тех пор слово “монополия” при дворе было запрещено. Безбородко историю эту хорошо знал; разумеется, знал ее и Резанов.

– Это еще не все, ваше величество, – тихо, но твердо сказал Резанов. – Господин Шелихов также нижайше просит вас оказать ему высочайшее благоволение и содействие в получении ссуды на постройку флота для освоения оных земель на благо Государства Российского.

– Государства Российского! – взорвалась Екатерина. – Кабы он о пользе Государства Рассейского заботился, тогда о монополии не осмелился бы просить! А то ить, вона как, образовалися! Монополии им подавай! А потом, кто за этой монополией уследить! Тыщи верст – отсель не увидать!

В молодости Екатерина беспокоилась, что русские не признают ее, иноземку, поэтому старалась вставить в речь побольше простонародных слов и оборотов, как бы подчеркивая, что знает русский язык не хуже других. Со временем это вошло у нее в привычку.

– Не изволь серчать, матушка, дозволь и мне слово молвить, – подыгрывая ее “сермяге”, зашевелился все это время молчавший Безбородко. – На сегодня у отдаленных берегов наших промыслуют около семи дюжин торговых ватаг. Причем именно что ватаг, ваше величество! Купцы набирают артели из казаков, так как боле работников взять неоткуда. А казаки, чем зверя пушного бить, друг друга дубасят – так им как-то сподручней и прибыльней. Легче же готовое у сотоварища отнять, чем самим, в байдарах с туземцами, “достоинство” свое в ледовитом окияне морозить! Передача добычи пушной рухляди в руки одной компании значительно упростило бы дело, да и следить за одной компанией легче…

– Да как ты уследишь-то, – не сдавалась Екатерина.

– Путем выпуска акций, ваше величество, – тихо, но опять же отчетливо произнес Резанов.

За долгие годы правления императрица свыклась со своей репутацией “просвещенной монархини”, гордилась перепиской с Вольтером и дружбой с Дидро. Поэтому она не очень любила, когда ее ловили на чем-то, чего она не знала. Нет, словечко это – “акция” – она, конечно, слышала и даже могла употребить к месту, но вот уяснить принцип действия как-то все не доходили руки. Екатерина повернулась к Резанову.

– Благодарю вас за похвальное рвение и радение об интересах Отечества. Я довольна вами. Передайте Гавриле Романовичу Державину, что я также довольна его умением приобщать к государственной службе молодых и талантливых людей.

Произнося эту фразу Екатерина не удержалась и еще раз окинула взглядом статную фигуру Резанова.

– Ваши старания будут отмечены!

Екатерина слегка наклонила голову. Аудиенция была закончена. Резанов низко поклонился императрице и на сей раз отдельно вице-канцлеру и вышел из залы, тихо затворив за собой дверь. Императрица опять смотрела в окно.

– То-то мне Платоша все уши прожужжал давеча, “акция” да “акция”! Я ему говорю: “Твоя “акция”, Платоша, у тебя между ног! Ты за ней следи, чтоб крепко стояла! А я уж за тобой присмотрю”. Так ишь ты, надулся на меня даже…

Императрица говорила не оборачиваясь. Безбородко смущенно молчал, слегка покраснев. За годы служения он так и не смог привыкнуть к немецкой “натуралистичности” Императрицы. За окном наконец вовсю повалил снег.

– Саша, ты мне как-нибудь объясни, глупой бабе, как эти акции работают-то. А то ведь ужо 19 век на дворе скоро!

Царица тяжело оперлась на руку своего канцлера и, прихрамывая, проследовала к выходу. Отворив тяжелые, поблескивающие в полумраке позолотой “растреллиевские” двери, в почтительном полупоклоне склонились лакеи. Величественно, как линкор в сопровождении крейсера, проплыв мимо них, императрица и граф углубились в бесконечные анфилады дворцовых комнат.

* * *

Карета имперской канцелярии несла Резанова домой. Быстро скользили полозья по свежевыпавшему снегу. Закутавшись в шубу и вытянув ноги к маленькой чугунной печке в углу экипажа, Николай Петрович задумчиво глядел в окно. Тогда он еще не знал, что больше никогда не увидит императрицу. Неведомо ему было и то, что дело, случайным ходатаем которого он стал, превратится в смысл всей его жизни.

На следующий год его отправят в Иркутск – инспектировать предпринимательские дела купца первой гильдии Григория Ивановича Шелихова. Там произойдет первая романтическая история в его жизни. Николай Петрович влюбится в 15–ти летнюю дочку Шелихова Анну, которая станет его женой. Ненадолго, правда. Она умрет, а за ней скончается и сам Шелихов, сделав Резанова, своего зятя, одним из наследников огромного состояния – наравне с женой и братом.

Уже при Павле I компания, наделенная монопольным правом владения и разработки земель Русской Америки, будет все-таки создана, и при самом деятельном участии Николая Петровича. Назовется она Российской Американской Компанией. С той памятной встречи с императрицей пройдет еще десяток лет – и Компания снарядит первую российскую морскую кругосветную экспедицию. Командовать кораблями “Надежда” и “Нева” будут соответственно Крузенштерн и Лисянский. Резанова же, как камергера императорского двора, назначат ее начальником.

Будет у него и тайная дипломатическая миссия в Японию, но главное – сбудется его мечта и он наконец-то посетит Русскую Америку. Там он встретит вторую и последнюю Любовь своей жизни, прекрасную Марию де Аргуэльо, или Кончиту. И там он вдохнет новую жизнь в американские колонии России, история которых отныне навсегда будет связана с его именем. Но все это еще за горизонтом… И ты, Любовь, о которой поэты будут слагать песни! И ты, короткая, но полная свершений, прекрасная жизнь! А пока молодой человек смотрел из окна кареты на пролетавшие мимо заснеженные улицы Петербурга и улыбался.

Часть первая

“Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после”.

Екклесиаст

Глава первая.

Лета 1820–го. Владения Российско-американской компании на побережье Северной Калифорнии. Раннее утро.

Скалистый берег, поросший первозданным лесом, уступами скатывался в океан, где встречался с тяжелыми холодными волнами. Через предрассветный туман белым блюдцем проглядывало утреннее солнце.

На высоком берегу ощетинилась новеньким частоколом крепость. Или, может, скит? Вон, над куполом часовни – православный крест! Нет, все-таки, судя по бойницам с дулами пушек, – крепость. Прямо от крепостных стен и до опушки леса, что темнел невдалеке, колыхалось на ветру созревшими колосьями ржаное поле. В стороне от крепости, ближе к речке, впадающей в океан, раскинулась чисто русская деревенька с рассыпанными вдоль берега избами. Напротив нее, на другой стороне реки, высились застывшие в предутренней синеве вигвамы индейского поселения. Вдалеке сонно побрехивали собаки.


Воин застыл в полной неподвижности. Он прекрасно знал, как отключать желания. Велий Дух поведал ему об этом. Самое главное было научится в такие минуты ни о чем не думать. Это было трудно, но возможно. Затем надо было попросить разрешение у Духа этого удивительного Красного Леса побыть какое-то время его частью. Это было очень страшно. Воин никогда не видел такого леса. Там, где жил он и его родичи, все было по-другому. Там Великая Огненная Ладья, плывущая по небу, любит свой народ и заботится о нем. Она не скрывается за краем Земли так часто, как здесь. Там нет таких гигантских деревьев, среди которых чувствуешь себя муравьем. Да, Огненная Ладья тоже покидает небо, и надолго, но при этом она всегда возвращается, а на время своего отсутствия дарит Великое Белое Безмолвие. И если ты был удачлив на охоте, и Духи были милостивы, и ручьи, и речки кишели рыбой со сладким красным мясом, то это время можно прекрасно провести в своем вигваме, у горящего очага в кругу жен и родичей, и как Большой Бурый Брат, сладко дремать в ожидании нового прихода Великой Огненной Ладьи.

Воспоминание о доме было некстати. Воспоминание о женах – тем более. Тридцатая луна пошла, как воины его племени выкопали томагавки на Великом Совете племен. Тридцатая луна пошла, как Воин был в походе. Тридцатая луна пошла, как Воин не знал женщин. И вот сегодня все кончится. Напьется крови его уставший от ожидания томагавк. Натешится женской плотью его измученное ожиданием тело. Но самое главное – великие дары ждут его и его братьев по окончании битвы! Как все-таки любят его Духи Предков и Великая Мать, если именно ему досталась честь вместе со своими братьями отправиться в этот поход! Ноздри Воина чуть заметно расширились. Он чувствовал, как Великий Дух, почтив его своим присутствием, входил в него. Ему не надо было даже поворачивать голову, чтобы знать: его братья так же, как и он, безмолвно застыли рядом в ожидании заветного сигнала. И потом, он бы все равно их не увидел. Они слились с лесом – так же, как и он.

Глава вторая.

Лета 1825-го, декабря 15-го. 11 часов утра. Санктъ-Петербург. На следующий день после восстания.

Над скованной морозом Невой мрачно зависло низкое зимнее солнце. Солнечный лучик, случайно вырвавшийся из морозной мглы, коротко и как бы нехотя блеснул иглой адмиралтейского шпиля и сразу же вновь спрятался за свинцовую тучу.

Новоиспеченный император, прислонившись лбом к оконной раме, хмуро взирал на площадь из окна своего кабинета. Стекло приятно холодило горячий лоб. Пошли уже вторые, почти бессонные сутки, когда у него, кроме рюмки мадеры да пары миндального печенья, ничего во рту не было. Как не было, впрочем, и аппетита. Равно как и других желаний, кроме одного – побыстрее покончить с этим кошмаром. Все произошедшее вчера, хотя Николай и был к этому готов, в действительности повлияло на него гораздо сильнее, чем он сам того ожидал. В минуты слабости, которые он гнал от себя прочь, и которые помимо воли подкатывали тошнотой и головокружением, он ощущал себя не просто одиноким, но гораздо хуже – покинутым и преданным. Еще вчера в одном мундире, на пронизывающем декабрьском ветру он, подобно юному Александру Великому – так, по крайней мере, ему казалось – защищал и утверждал дарованную ему свыше власть. А сегодня постыдная апатия сдавила его волю. К чему все это? Брат Константин, презрев устои династии, засел в Варшаве и думает исключительно только о себе и своих интересах. Брат Михаил с матушкой явно что-то задумали. И все ждут малейшей его оплошности, малейшего неверного шага.

“Ничего, господа! Не дождетесь! Все ваши тайные намерения мне хорошо известны! И кто за вами стоит, тоже! И из чьих рук вы подачки принимаете, я прекрасно знаю! И на чьи деньги из Варшавы половиной мира править намереваетесь! Только одного вы не учли – пешкой в вашей игре я быть не собираюсь!” – в который раз мысленно репетировал Николай обвинительную речь, которую кинет им в лицо. Хотя, пожалуй, это слишком громко сказано. Во-первых, случай наверняка не представится, а во-вторых… Рано еще, слишком пока все неустойчиво. Сначала надо с этими разобраться, да так, чтоб неповадно другим было, а потом… Что делать потом, Николай Павлович додумать не успел, ибо движение за окном вновь привлекло его внимание и вывело из задумчивости.

Из-за поворота на площадь вылетела черная повозка на санном ходу с зарешеченным окном, запряженная четверкой вороных лошадей. Площадь перед Зимним дворцом продолжала являть собой картину абсолютного хаоса или, точнее, города на осадном положении. С утра толпы народа, несмотря на усиливающийся мороз, стали вновь скапливаться вокруг дворца. Потрясения прошедшего дня, казалось, обострило нервы всем, включая животных. Непрестанное ржание лошадей и гомон воронья были непереносимы. Лошади, неся в седлах фельдъегерей и адъютантов, то и дело пересекали площадь; цокот подков по брусчатке мучительно отдавался в воспаленном мозгу вчерашнего великого князя.

Добавив свою порцию цокота копыт и скрипа полозьев, повозка остановилась у императорского подъезда. Конный взвод Саперного полка, сопровождавший повозку, спешился и выстроился в линию. Дверца тотчас отворилась, и из повозки выскочил молодой подпоручик того же Саперного полка. За ним, в накинутых на мундиры шубах, но без головных уборов вышли несколько офицеров. Николай впился глазами в их лица. Скинув по очереди шубы на руки конвоиров, офицеры, нерешительно оглядываясь, двинулись к подъезду. Подпоручик, достав из повозки охапку сабель, поспешил следом за ними. Николай невольно зажмурился и отвернулся от окна. Перед глазами опять поплыли черные круги. “Нет-нет, нужно взять себя в руки! Только бы не показать слабость”, – билась в мозгу бессильная мысль. Но обуревавшее его чувство обиды вновь пульсирующими спазмами сдавило виски. И опять внутренним взором он увидел то, чего больше всего боялся, – хорошо знакомые лица! “А как же честь? А как же офицерское товарищество? А как же офицерский долг, в конце концов? Мерзавцы!” – пульсировало в мозгу. – Насколько же человек может быть продажен? Господи, помоги!”

Наконец Николай взял себя в руки. Стоявший за его спиной Бенкендорф, который явился невольным свидетелем борьбы молодого Императора со своими чувствами, почтительно молчал. Николай разомкнул веки, и в Бенкендорфа вперился взгляд его голубых глаз. Из-за разлившейся по лицу монарха нервной бледности их голубизна показалась Бенкендорфу еще более пронзительной. Этому взгляду еще только предстояло стать знаменитым – “холодным николаевским”. Сейчас генерал легко читал в нем всю гамму обуревавших молодого человека чувств. Несколько мгновений Николай смотрел на Бенкендорфа, словно не узнавая его. Затем он, видимо, совладал с собой, и взгляд его несколько смягчился.

– Продолжайте, генерал, я все слышу, – слегка сдавленным голосом проговорил он по-французски. Генерал молча склонил голову и вновь принялся читать прерванное донесение.

– …Исходя из вышесказанного, совет директоров Российско-Американской Компании нижайше просит о помиловании управляющего ея канцелярией, господина Рылеева, Кондратия Федоровича…

Бенкендорф осекся, заметив на щеках Николая наконец появившийся румянец. По всем приметам, которые генерал уже хорошо изучил, это было дурное предзнаменование.

– Что?! – в ярости новый русский император перешел на родной, немецкий. – Помиловать! Кого?! Компанию?! Не бывать! Слышите? Не бывать этому! Да я лучше Трубецкого помилую, чем этого…

Николай задохнулся, не в силах подобрать подходящее слово.

– Позвольте напомнить, ваше величество, – невозмутимо выдерживая мечущий молнии взгляд Николая, тихо начал Бенкендорф, – что господина Рылеева на Сенатской площади практически и не видели, а вот его сиятельство князь Трубецкой, по слухам, осмелились возомнить себя на вашем месте…

– Его сиятельство – просто дурак! – уже кричал Николай. – Нет, эта Компания и Рылеев вместе с ними – вот кто мои истинные враги! Слышите?! И запомните это, генерал! Оттуда вся мерзость! Деньгами захотели Россией править! Вместо помазанника Божьего?! Не бывать этому! Слышите? Не бывать!

Голос молодого человека, взвившийся до истерики, сорвался. Помолчав, Николай наконец взял себя в руки – в который раз за этот мучительный день.

– Надеюсь, генерал, вы понимаете, что мой гнев никоим образом к вам не относится. – Император вновь перешел на французский. – Мы никогда не забудем вашу верность нам и России, но преступников мы будем судить безжалостно и… сами!

Взгляд безумно-голубых глаз Николая пересекся со спокойным, уверенным взором Бенкендорфа. Генерал молча опустил голову…

Глава третья.

Наше время. Нью-Йорк.

Дмитрий открыл глаза. К реалиям повседневной жизни возвращаться не хотелось. Странный сон не отпускал, будоражил воображение. Самое интересное было то, что практически один и тот же сюжет, под разным углом, в разном преломлении повторялся уже несколько раз. Удивительная вещь человеческое сознание, но все же заказывать сны Дмитрию еще не приходилось. И вот тебе на… Наверное, следует показаться психотерапевтам, – шевельнулась ленивая мысль. Хотя что они могут сказать? Что он может им сказать? Что вот уже который день смотрит во сне цветное кино с продолжением? Чушь!

До его сознания четко донеслись слова: “Деньгами захотели Россией править! Не бывать этому! Слышите? Не бывать!” Дмитрий вздрогнул. А уже другой, хорошо поставленный голос продолжал: “…как было заявлено на встрече с представителями прессы… Мы продолжим знакомить вас с материалами по делу Ходорковского в следующем выпуске новостей”.

Дмитрий сел на кровати. “Ну вот, все и объяснилось, – пронеслось в мозгу. Телевизор на ночь надо все-таки выключать! А то еще и не такая дрянь в голову залезет! Ну и пить, понятно, надо меньше. А уж если пить, то хотя бы не курить”.

Тяжело вздохнув, Дмитрий поднялся и прошел в гостиную. Поднял с пола телевизионный пульт, щелкнул кнопкой выключателя. Экран погас, и в комнате воцарился равномерный шум кондиционера вперемешку с гулом далекого уличного траффика. Дмитрий подошел к окну, раздвинул шторы. В зеркальном небоскребе напротив отразилось размытое маревом большого города бледное Нью-Йоркское солнце. Уже больше года снимал он эту квартиру в центре Манхэттена, на пересечении 54–ой улицы и Лексингтон авеню, а все никак не мог привыкнуть к панораме, открывавшейся взгляду с тридцатого этажа. Точнее, к чувствам, которые этот вид дарил. Ощущение парения над огромным городом с желтыми букашками такси далеко внизу словно превращало смотрящего в некое существо со сверхъестественными способностями. Иллюзия, конечно, но иллюзия настолько сильная, что она одна способна была покончить с сезонными приступами хандры, к которым, как и все творческие люди, Дмитрий был склонен. Особенно в промозглые осенние дни с их бесконечными дождями. Правда, спасала работа, которую он, в отличии от многих, любил. Хотя работой, в прямом смысле слова, это назвать было сложно. Согласитесь, ну как можно назвать работой то, что ты бы делал и так, даже если бы тебе за это не платили? Никак нельзя. Поэтому спустя годы, проведенные в профессии, Дмитрий всякий раз с изумлением взирал на чек, который получал за телевизионные репортажи, и про себя благодарил судьбу за то, что хоть со смыслом жизни и своим предназначением ему не пришлось разбираться.

Он был Рассказчик. Да, именно так, с большой буквы. Каждый век вносит что-то свое в способ повествования. От гуслей и арф человечество поднялось до радио и телевидения, но и эти технические чудеса служили одной древней цели – доносить информацию до ушей слушателя. И, как во все времена, кому-то суждено было остаться на уровне “информаторов” или “корреспондентов”, а кто-то, благодаря таланту, поднимался до высот Рассказчика.

Дмитрий был талантлив. Более того – он был популярен. Он рассказывал то, что ему самому удалось познать, уважая в своем слушателе собеседника, оставляя за ним право самому делать выводы и вовлекая таким образом в интерактивный процесс познания. За что его и ценили. Правда, сам Дмитрий изрядно удивился бы подобному анализу своего творчества. В те редкие моменты, когда во время вручения призов на телефестивалях у него брали интервью, он любил повторять, что формула его успеха заключается всего лишь в любви к своему делу. Последний телевизионный цикл “По Америке” принес ему заслуженную славу; именно благодаря ему он оказался в этой стране.

От одиночества Дмитрий не страдал. Профессия телевизионного журналиста научила его даже ценить это состояние. Да и к тому же, одиночество его тоже было относительное. Он любил хорошую компанию, вкусную еду, бесконечный выбор ресторанов, который предоставлял Нью-Йорк, и еще более бесконечный выбор женщин. Причем предпочитал он “своих”, русских. И не из патриотизма или потому, что “русские женщины самые красивые в мире” – в Нью-Йорке попадались порой такие местные экземпляры, что челюсть отваливалась – а просто потому, что с ними ему было как-то уютней. “Коммон хэретидж”, как говорят американцы, то есть, “общий культурный багаж” – любил повторять он. Действительно, им не надо было объяснять, кто такой Сеня, и почему он обязательно должен беречь руку, или что такое Чебурашка.

С русским населением в Нью-Йорке, как, впрочем, и со всем остальным в этом уникальном городе, проблем не было. В свои сорок с небольшим, с квартирой в центре Манхэттена, приятными манерами, прекрасной спортивной фигурой и длинными вьющимися волосами, Дмитрий являл собою вариант, мимо которого женскому полу, особенно одиноким его представительницам, пройти было очень трудно, если вообще возможно. Чем он успешно и пользовался. Было, конечно, одно “но”. Именно потому, что он представлял из себя такой завидный мужской экземпляр, практически всегда дело заканчивалось тем, что его партнерши довольно быстро начинали возлагать слишком большие надежды на продолжение взаимоотношений.


  • Страницы:
    1, 2, 3