Налог на Родину. Очерки тучных времен

); посещения любого госучреждения с пропускным режимом (то есть любого госучреждения); участия в программе Андрея Малахова (в Останкино охрана не просто требует паспорт, но и обратный билет, если у тебя нет московской прописки); участия в выборах (но выборов, слава богу, в России почти не осталось); совершения серьезных сделок. А в редакции одной питерской газеты мне отказывались выдать готовую банковскую карточку, говоря, что «не хотят из-за меня проблем с банком» (где же, где же я это слышал?!). Всего за две недели мне четыре раза популярно объяснили, что я никто, и удручала невозможность, будучи никем, открыть депозит – деньги зависли в наличных, я терял проценты.

И вот этому наступал конец: монументальная женщина, сидящая за столом, проигнорировав «здравствуйте», спросила мою фамилию. Женщина показалась мне смутно знакомой. Она долго рылась в картотеке, потом переспросила, потом опять рылась, потом сказала, что моих документов нет.

Покрывшись холодным потом, я протянул ей справку. Теперь женщина не могла отпираться. Тогда она выгнала меня из кабинета, ушла в другой, долго говорила с подругой о том, что плохо себя чувствует, потом вернулась:

– Завтра прийти можете?

Завтра была суббота, и завтра я рассчитывал валяться под солнцем в шезлонге на даче, но я кивнул.

На следующий день та же тетка, все так же игнорирующая любые «здравствуйте-спасибо», мрачно выложила передо мной новую паспортину.

И тут я понял, откуда я эту женщину знаю. Передо мной – сомнений не было – сидела Родина-Мать. Мощная. Монументальная. Не снисходящая до ласки сыновей и плодящая их в целях увеличения ВВП и поддержания обороноспособности. Которую нельзя было ругать, с которой невозможно было расстаться и которую следовало изо всех сил любить, потому как – Родина.

* * *

Я пишу этот текст не для того, чтобы обрисовать проблему, техническое решение которой элементарно: надо просто дать отмашку на изменение формы справки или ускорить выдачу паспортов. В принципе, это проще простого: вон, в Англии паспорта делают за три дня, причем высылают по почте. Я пишу, потому что у многих людей есть иллюзия, будто повсеместный российский идиотизм – от устаревших технологий. Что стоит всех и вся компьютеризировать, наладить логистику – и будет как в Лондоне. Дмитрий Медведев, мне кажется, вполне эту иллюзию разделяет.

Так вот (в случае проигрыша я готов съесть, как нынче принято, тот самый галстук): не будет. Потому что любые технологии – это всего лишь оформление человеческих отношений. А суть человеческих отношений в России сводится к тому, что ты никто. Каждый в России никто. И потому каждый так тщится доказать, что он является кем-то. Просто один для этого покупает «порше кайен», другой гоняет с мигалкой на красный свет, а третий всех и вся кошмарит. Российское неравенство в правах есть следствие этого базового положения: чтобы не быть равным другим, то есть тоже никем, делается все для получения привилегий. Ведь если все равны – Дмитрию Медведеву придется в сентябре 2010 года лично идти в паспортный стол, после чего его две недели должны не пускать без паспорта в Кремль, а также на борт самолета. Будь иначе – Владимиру Путину придется ехать к 7 утра в районную поликлинику и выстаивать очередь за талончиком к врачу.

Если люди являются кем-то, если они ценны сами по себе, то им не нужны паспорта вообще, как они не нужны европейцам, которые их используют лишь для поездок за пределы ЕС, как не нужны паспорта американцам, садящимся в самолет по водительским правам. Потому что они там равны и не хотят создавать лишних проблем таким же равным. И я не знаю, сколько еще сотен лет должно пройти в России, чтобы мы к этому пришли.

* * *

…Впрочем, жаловаться грех: новый паспорт, словно бетховеновский сурок, всегда со мною. У меня много дел: надо переоформить, например, во всех банках паспортные данные. Название учреждения, выдавшего новый паспорт, состоит из 14 слов и 102 знаков, что не вмещается ни в одну банковскую форму, но мне милостиво разрешено сокращать: «ТП № 60 ОУФМС РФ ПО СПБ И ЛО».

И я от этого практически счастлив.

2009

Шесть соток чужой земли

Если ареал обитания сократить с одной шестой суши до шести соток, все страхи, надежды и социальные коды народа окажутся прямо под носом – и расцветут, как махровые маки в моем садоводстве под Питером

Взгляд с крыльца: разделяй и властвуй

В нашей семье с начала мая по октябрь – дачный сезон. Это значит, мы с женой каждую пятницу набиваем багажник продуктами и едем за 130 километров под Выборг, где среди лесов затеряно садоводство, в котором ведет натуральное хозяйство моя теща Марь Николавна.

Условия быта, в которых выполняют продовольственную программу садоводство в целом и моя теща в частности, таковы, что меня больше чем на выходные не хватает. Перебои с электричеством – обычная вещь. Ни канализации, ни газа, ни водопровода (не считая огородного, с мутной желтой водой из ручья). Именно здесь я легко верю в страшилку, рассказанную знакомым силовиком: что «Газпром» де-факто – банкрот. Поскольку зарубежные покупатели у него тают на глазах (это правда, поставки газа в Европу сократились на 38 %, там теперь покупают норвежский газ), а внутренний потребитель отсутствует. Что тоже правда: мы с тещей газ на даче не потребляем ни в каком виде, в отличие, скажем, от моих друзей, живущих в собственных домах во Франции. В России я вообще не знаю ни одной дачки с подведенным газом, хотя именно газификация загородных поселков и должна быть, на мой взгляд, сферой социальной ответственности «Газпрома», а не спонсирование отечественного «Зенита», немецкой «Шальке-04» и уродование крыши Петербурга саморекламой: одна полыхает аккурат над крейсером «Аврора».

Вот так моя теща и живет: без газа, дамою полусвета и полуводы, ради сбора которой нам с женой велено тащить на дачу любые емкости: эти емкости в виде ржавых ведер, кастрюль, ведерок из-под краски и чайников разбросаны там и сям по участку, образуя couleur locale, местный колорит.

Однако моя теща – невероятно легкий человек. То есть неизменная солнечность, с которой она катится пушинкой по жизни, заставляет ее, не замечая, преодолевать обстоятельства, которые другому человеку, критично и рационально мыслящему, кажутся непереносимыми. И это делает ее очень русской, то есть искренне живущей одним днем. Однако я был бы слеп, если бы не видел, что эта русская легкость принятия судьбы есть оборотная сторона ее столь же искреннего эгоизма.

Ну вот последняя печальная новость: на даче умерла семнадцатилетняя Дашка – кошка, которая, кажется, была для моей тещи не просто самым близким, но и любимым существом (и, должен честно признать, по отношению к Марь Николавне куда более отзывчивым, чем я). Теща встретила нас на даче в слезах:

– Так тяжело умирала, с кровью, так умирала!

Однако когда мы спросили, почему она не вывезла кошку к ветеринару и не попробовала спасти, теща мгновенно утерла слезы и махнула рукой:

– А смысл какой! Все равно у нее был рак желудка! Время пришло! – причем слово «рак» она употребляла не в смысле медицинского заключения, ведь ветеринар кошку так и не осмотрел, а в смысле отсутствия надобности спасать, коль нет другой потребности ехать в город: например, за пенсией.

Подозреваю, что когда моя теща узнает о моей смерти, то сперва искренне заплачет, еще через минуту воскликнет «а чего это он вдруг?», но уже через полчаса поинтересуется, кто же тогда заберет ее осенью с дачи, – и начнет диктовать список продуктов, которые нужно купить.

Это тоже часть русской традиции и русского характера, на которую я неизменно злюсь, хотя и говорю себе, что бессмысленно злиться, народ таков, каков он есть, и если ты ему будешь говорить только половину правды – что русские невероятно легки, пластичны, гибки, отходчивы, щедры, – то твой народ тебя будет любить и ты сможешь с ним сделать все, что хочешь. А если будешь говорить всю правду – что русские нерациональны, толстокожи, не знают и не хотят знать мира вокруг себя, не думают о будущем и загаживают вокруг себя землю – тебя будут ненавидеть и не дадут сделать вообще ничего.

Поэтому знайте, если кто-то говорит вам: да-да, русским принадлежит весь мир, русские самые духовные, русские самые талантливые, – вам не просто врут.

С вами явно собираются что-то сделать.

Взгляд из машины: история

Если смотреть на карту, то до нашего садоводства «Лебедевка» надо добираться сначала по международной трассе «Скандинавия», а затем поворачивать на поселок Гаврилово (там трасса областного значения).

На самом деле все не так.

Ту дорогу, что ведет от Петербурга к Выбору, трассой – да еще и «Скандинавией»! – мог назвать лишь абсолютнейший циник, каковых, по моим ощущениям, сегодня во власти процентов 80, а то и 90.

«Скандинавия» – это двухрядная дурно заасфальтированная дорога, являющаяся дорогой смерти. Не преувеличиваю: сосны по обе стороны обильно увешаны венками. Оно и понятно: «отбойника» посредине нет, разметки почти нет, в асфальте колея и любой обгон смертельно опасен. В Финляндии, Швеции, Дании или Норвегии по «Скандинавии» запретили бы ездить, а дорожных строителей судили бы примерным судом.

Трасса же на Гаврилово имела асфальтовое покрытие очень давно: при Путине она обратилась в изрытую ямами грунтовку, потому как по ней непрерывно едут многотонные самосвалы предприятия ЗАО «Хонкавааран Маасторакеннус», оно же Гавриловский щебеночный завод. Совместное, так сказать, русско-финское счастье. Какова была бы судьба гендиректора «Хонкавааран Маасторакеннус», работай он в Финляндии, страшно представить. О том, почему судьба ракеннуса в России безоблачна, в окрестностях Гаврилова не говорит только ленивый. Расходятся лишь в том, кому именно предприятие дало на лапу: председателю поселкового совета – или же губернатору Ленинградской области (и, что характерно, других версий нет. У меня, кстати, тоже).

Впрочем, я не о взятках.

В поселке Гаврилово меня неизменно потрясает гигантский цветной билборд «60 лет п. Гаврилово»: такие устанавливают в Москве, и посреди колдобин и пыли билборд воистину сюрреалистичен.

И нужно еще знать, что Гаврилово – это никакое не Гаврилово. Это финский поселок Кямяря, который Советская армия сначала захватила в 1940-м (сожжены были школа и вокзал), а затем, вторично, – в 1944-м. Когда, собственно, в госпитале от ран и скончался лейтенант Федор Гаврилов, в честь которого Кямяря, побывшее некоторое время и Каменкой, и Воскобойниковом, в итоге и назвали.

Мне ужасно жалко лейтенанта Гаврилова – мало того, что погибшего при исполнении приказа, так еще и в битве не за свою землю. И еще жаль эту землю, лежащую окрест п. Гаврилово. Это, спустя 65 лет после последнего на ней боя, – сильно загаженная земля, пыльная, грязная, с дрянными грунтовками, покосившимися заборами, шатающимися алкашами и теми лачугами, что здесь называют домами. Посреди которых и торчит рекламный щит, призывающий, видимо, торжествовать и радоваться, – хотя, по всей логике, про славную годовщину п. Гаврилово следовало бы помалкивать.

Я знаю, о чем говорю. У меня на даче велосипед, в день я накатываю километров 25–30: вокруг сосновые леса, озера, феерической красоты места. Но я не знаю ни одного озера, берег которого не представлял бы собой свалку битых (стеклянных) и небитых (пластиковых) бутылок. Я не знаю ни одной проселочной дороги, у обочины которой не было бы помойки и свалки.

Я знаю, как выглядит южная Карелия, находящаяся по другую сторону границы: ощущение, что там над ландшафтом поработал куафер.

Можно, конечно, праздновать 60-летие Гаврилова посредством установки рекламных щитов и параллельно вести борьбу с фальсификаторами истории Великой Отечественной войны (а заодно – и финской кампании 1939–1940 годов).

Но если бы я был карельской землей, я бы точно знал, кто здесь выигравшая сторона и кто – проигравшая; кто – захватчик и кто – захваченный в плен.

«Мне поставили парник», – звонит по сотовому в город теща.

Прекрасно.

На шести сотках у нее штук пять тепличек, парничков и парников, каждый год убедительно доказывающих, что помидоры в этих широтах могут быть только зелеными, превращая овощеводство из промысла в забаву.

Но вот мы подъезжаем к участку и застываем.

Перед покосившейся дачкой вырос – ну как бы поточнее сказать? – тепличный храм. Напоминающий лондонский Хрустальный дворец, построенный для Всемирной выставки 1851 года.

Алюминиевый каркас. Ребристый пластик. Три огромных секции.

– О господи, это ж, наверное, тысяч десять стоило? Или даже пятнадцать?

– Ну прям! За десять тысяч сейчас даже конуру не построишь! Я тридцать тысяч отдала, выгодно, со скидкой! У вас денег не брала – всю зиму копила!

Мы с женой столбенеем вторично. Тридцать тысяч – даже для нас сумма серьезная. Поверить, что теща могла ее накопить (с мизерною пенсией!) невозможно. Значит, залезла в долги или другим каким способом извернулась.

Вечером идем гулять по поселку – и начинаем хохотать, соображая, в чем дело. Ровно такие же замки-теплицы выросли на каждом втором участке (а на одном участке – сразу три!).

То есть механизм процесса понятен: Марь Николаевна из кожи вон вылезет, но сделает так, как сделала Ольга Сергевна, которая не может допустить, чтобы было хуже, чем у Татьяны Семенны, а та увидела, что теплицу начал строить Михаил Ервандыч…

Деньги (а также простейшая калькуляция, сравнивающая цену помидоров со стоимостью теплицы) – они вторичны. Главное, «чтобы все как у людей».

Я теперь понял, почему моя теща тратит безумные – с моей точки зрения – деньги на все эти БАДы, которые стоят дороже лекарств (но лекарствами не являются), а главное, понял, почему говорит, что БАДы ей помогают лучше лекарств.

Потому что БАДы покупают – и о чудодейственности их сообщают – Ольга Сергевна и Татьяна Семенна.

Взгляд из травмпункта: русская душа

А вот еще: в прошлом сезоне теща сломала руку, упав с одной из лавочек, воткнутых там и сям в огород. Летом я грозился пустить их на дрова по причине ветхости, но Марь Николавна взмолилась о пощаде: по ее версии, на скамеечки удобно ставить ведра (со значением емкостей для воды я вас уже знакомил).

Когда же она присела на лавочку сама, убогая конструкция не выдержала. Хотя ушиб болел, теща проконсультировалась по телефону с сестрой (тоже пенсионеркой) и махнула на руку рукой: а, пустяки, дело житейское, само пройдет!

То есть когда мы появились на даче, рука являла собой опухоль. Мы ужаснулись – и едва не силком повезли жертву скамейки в Выборг, в травматологию, где теще сделали рентген и наложили гипс. Я же, томясь в коридоре, разглядывал окружающих: мужичка с головой в бинте (пьяная драка); аналогичного вида алкашку.

Но больше всех впечатлил прилично одетый мужчина с багровым лицом: его укусила змея. Мужчине было действительно худо, но его жена охотно рассказала, что он нашел в лесу гадюку и, вспомнив рассказы соседа о целительных свойствах заспиртованных змей при лечении поясницы, принес гадину в дом. Где и «потревожил животное», пытаясь засунуть в емкость с водкой, – ну и получил несимметричный ответ. Что неуловимо напомнило мне репортаж трехлетней давности о массовых отравлениях грибами на Брянщине. Там одна семья, откушав грибков, отдала богу душу, но главу откачали. Глава вернулся домой и грибки доел, успев перед окончательной смертью выдохнуть: «Не пропадать же добру…»

И вот тут – в приемном покое Выборгской районной больницы – я постиг наконец непостижимую тайну русской души. Тайна эта состоит в прекрасном пренебрежении жизнью, хоть своей, хоть чужой.

Потому что в странах, где ценность жизни крайне высока, никаких тайн души нет. Там тайну составляют приготовление кролика в горчичном соусе, или пошив приталенного пиджака, или расчет передаточных чисел трансмиссии, причем цена жизни придает этим низменным благам вполне возвышенный смысл, – как и продвигает, например, страхование или разработку систем безопасности на дорогах.

А русская душа потому и загадочна, что летит себе по небесам, лишенная балласта в виде тела. И никто не знает, куда ее на ветру развернет – то ли прогнившие скамейки ценностью объявить, то ли страну с дурными дорогами признать поднявшейся с колен великой державой, то ли ревматизм лечить посредством гадюк.

Если жизнь ничего не стоит, разницы между гадюками и величием нет.

Есть вещи, которые в отечественной системе смыслов никакой логикой не объяснить.

Скажем, Гончаров любовно прописывал Штольца и был брезглив по отношению к Обломову – но национальный герой у нас именно Обломов, а не Штольц.

Или, скажем, все дико боятся развала страны – но непонятно, почему этого боится Дальний Восток, которому от Москвы одни убытки, запреты, ОМОНы, а прибыли никакой? Торговал бы себе в статусе независимого государства с Японией и Китаем, строил бы на деньги корейских инвесторов заводы и вводил бы левостороннее движение.

И уж совсем непонятно, почему никакие реформы, революции, войны, даже отмена крепостного права к сущностным сдвигам не приводили – всюду так же полно дураков и всюду так же дурны дороги, как и при Пушкине, все перед начальниками стелются (а в начальниках хамят). Стоит отъехать от любого большого города – все та же «Россия, нищая Россия», по которой Блок слезу проливал. С теми же «избами темными». Ну, разве что крышу кроют не соломой, а каким-нибудь ондулином. Причем избы эти и под ондулином большей частью ужасны, а почему так – снова непонятно: те же финны, даже в самом экономичном варианте, домики возводят чистенькие, уютные, вписанные в природу (не говоря уж о том, что финны не ставят заборы. О господи, почему у нас, строя дом на природе, начинают от нее тут же отгораживаться забором?).

А потом я понял.

Дело было в обед, когда Марь Николавна непременно смотрит телевизор, а в обед по выходным телевизор транслирует либо дивертисмент с Петросяном и «Вся жизнь впереди!» (по Первому), либо изнасилования с расчлененкой (по НТВ). Ну и когда мы с женой завели очередной разговор, что это не телевизор, а средство превращения людей в идиотов (теща махала рукой: мы мешали слушать Петросяна), наш ребенок вдруг сказал:

– Отстаньте от бабушки! Это вообще не ваша страна. Это бабушкина страна. А вы здесь вообще прав ни на что не имеете. Да и я тоже…

И мы сразу прикусили языки.

Садоводство действительно записано было на тещу.

Мы просто себе на втором этаже сделали ремонтик в таком милом европейском рустичном стиле, и там, слава богу, нам жить никто не мешал. И даже биоунитаз поставили – в качестве основного удобства.

У нас, если вы еще не поняли, вообще две страны в одной, они обе на одних и тех же захваченных и загаженных землях, просто на разных этажах. И вот эта сцепка, этот симбиоз и не дает России измениться.

Что будет, когда вешние воды подмоют общий фундамент, – не знаю.

2009

Время ремонта мозгов

У меня на даче сложился комплект юмористических журналов десятилетней давности. Журналы называются «Идеи вашего дома», «Интерьер + Дизайн», «Salon», ну и так далее, – все про ремонт и обустройство жилья

Мы с женой ужасно любим недвижимость и все, что с ней связано. Мы этой темой ушиблены: тот, кто мучительно перебирался из халуп в просторное квартиры, нас поймет. Мы не одиноки во вселенной: недавно я услышал термин «pornoproperty», означающий навязчивую одержимость недвижимостью, сродни одержимости порнографией. Эта мания включает как непременное изучение цен на дома и квартиры по всему миру – так и, вот, скупку интерьерных журналов.

Разглядывать эти журналы без смеха сегодня решительно невозможно. Там с каждой страницы бьет в глаз непременное желание хозяев жилищ выглядеть модными (и – как это будет по-русски? – ах да: элитными!). То есть такими, чтобы все вокруг ахнули.

Ну, вы себе представляете, что вызывало «ах!» лет 10–15 назад.

Многоуровневые потолки из гипрока, устроенные загогулиной, со встроенными галогеновыми лампами (на сленге дизайнеров это называется «пустить волну»; в новостройках пущенная волна слизывала сантиметров сорок и без того невысоких потолков).

Далее – паркет «палубной» раскладки (никаких старорежимных «елочек»! – «елочки» выкорчевывались беспощадно).

На третьем месте – стеклоблоки (желательно, конечно, целой стеклостеной, но, коли денег не хватало, вмуровывались поштучно).

Стены в гостиной – крашеные, в спальнях – в двуцветных обоях: сверху, допустим, желтенькое, а снизу – синенькое и на стыке бордюр.

Еще модными были шинные системы освещения, шторы с ламбрекенами, затем бог знает с каких римских развалин перенесенные арки, колонны (особо богатые прямо в гостиной устраивали храм Меркурия с видом на улицу Наметкина), а еще возле храма в кухне сооружалась барная стойка. И самое главное – требовалось, чтобы от прежней квартиры и от прошлой жизни хозяев в новое жилье не переходило ничего.

Стены, зоны, комнаты в связи с этим обязательно передвигались; квартира без перепланировки в зачет как бы не шла, – я помню, в 1998-м талантливый (и модный) архитектор Тугарин, сосватанный нам по блату, недоумевал, отчего мы не хотим перенести спальню в кухню, а кухню – в кабинет.

Это ж была б, как он выражался, не квартирка – огонь!

* * *

Ныне владельцы этих гипрочно-потолочных, стеклоблочных квартир должны даже не столько выглядеть, сколько ощущать себя идиотами. Я отчасти их чувства разделяю: сам в 1998-м, аккурат под кризис, закупал стеклоблоки, хотя кабинет в спальню перенести, слава богу, не успел.

Сегодня в моде другое: очищенные до голого кирпича стены, размытый бетон на потолке, искусственно состаренное дерево, холодная сталь, серебро на черном, черное на серебре, рисунок в шотландский чертополох, обильно хрустальные люстры – ну, словом, то, что определяется как «глэм-барокко».

О господи, да какие ныне двуцветные обойчики?! Какие волны на потолках? Какая мебель из вишни? Эвона, на фоне грубого кирпича, на полу из массива копченого дуба должен стоять выбеленный столетний индийский шкаф.

Я знаю, о чем говорю: моя квартира за одиннадцать лет изрядно обветшала, но знакомые архитекторы и дизайнеры, которых я зазываю на ужин (не без задней мысли поговорить о ремонте), сходятся в одном: все переделать. Выкинуть к чертовой бабушке этот немодный дубовый паркет и устаревший кафель с рыбками. На диван пошить белые чехлы, загнать его в угол гостиной, перед ним выставить низенький пакистанский стол, на стол вместо скатерти бросить ковер, над ковром низко-низко опустить кованую, опутанную стеклярусом люстру…

Они к нам с женой очень хорошо относятся. Они профессионалы: одного из них, Андрея Дмитриева, New York Times короновала как «императора Андрея» от современного дизайна. Они искренне хотят, чтобы мы жили в модной квартире.

Проблема в том, что мы хотим жить в квартире, которая впитывает в себя время – то есть нашу жизнь, – как губка. Для нас с женой жилье, его убранство, его интерьер – это история наших тел и душ, эволюция наших представлений о мире, а ремонт – этакий скачок в дарвиновском естественном отборе вещей.

Старые вещи – они как морщины: свидетельства о былых мыслях, поворотах судьбы, страстях. Когда их стремятся непременно вывести под ноль – значит, владельцу есть чего стыдиться в своей жизни и есть что скрывать.

Если верить дизайнерским журналам, что скопились у нас на даче, то жизнь преуспевающего сорокалетнего россиянина выстраивалась так: вот он рос-рос в октябрятах, пионерах и комсомольцах, складывал в кляссеры марки, спал на кресле-кровати под пластмассовой люстрой «Каскад», имитирующей хрусталь, пил чай из дулевских чашек эпохи упадка, кормил рыбок в установленном на трехногую стойку круглом аквариуме, ставил гибкие пластинки из журнала «Кругозор» на проигрыватель «ВЭФ-Спидола», получал в подарок на Новый год «Мюнхгаузена», ракетницу с присосками и набор стальных гремучих солдатиков, поступал в институт и носил в стройотряде зеленую штормовку с нашивками, а потом – хрясь-бум! – перестройка-богатство, и вот его раздели догола, загнали на дезинфекцию в особую камеру, а затем – оп! – выпустили наружу во всем новеньком в новенькую квартирку, строго-настрого запретив думать о прошлом.

И я думаю, что дизайнерским журналам следует верить.

Именно так у разбогатевших россиян большей частью и происходит, а у неразбогатевших если и не происходит, то до тех ровно пор, пока они не разбогатели.

Посмотрите на фотосъемки модных интерьеров: попробуйте отыскать там хотя бы тень хотя бы одной библиотеки. Куда делись «макулатурные» собрания сочинений Дрюона? Синий томик «Библиотеки поэта» Ахматовой, купленный за 10 долларов в «Березке» с риском быть схваченным «за валюту»? Где виниловые диски с «вокально-инструментальным ансамблем, Великобритания», как шифровала тогда фирма «Мелодия» «битлов»? Почему на стенах – хотя бы в спальнях или в кабинетах – нет тех фотографий близких людей (непременный деревенский фотографический «иконостас» с полотенцем-рушником и пластмассовыми розами в этом смысле куда честнее)?

Я слышал тысячу раз объяснения этому русскому (впрочем, возможно, не только русскому, – хотя точно не европейскому) феномену, в соответствии с которым все старое, подлинное, достающееся даром по праву наследства или за три копейки на блошином рынке – не просто не пользуется уважением, но и немедленно уничтожается. Объяснения состоят в том, что, проведя детство и юность в нищете, разбогатевший россиянин ныне занимается гиперкомпенсацией – потреблением напоказ, ублажая золотого тельца, не в силах поверить, что бедность не вернется назад.

Это европейский миллионер может отыскать в чулане ломаный венский стул, отремонтировать, перекрасить и подарить вторую жизнь – а наш нувориш даже и годный старый стул выкинет на помойку, немедленно заменив (тут зависит от вкусовых пристрастий) либо на прозрачный пластик от Филиппа Старка, либо на историзм на гнутых ножках от изготавливающей имитации итальянской фирмы Francesco Molon (у Путина в кремлевском кабинете – последнее).

Объяснения, повторяю, распространенные, но, как мне кажется, неверные.

Все куда как печальней.

* * *

Есть страны с историей, развивающейся во времени: глядя на нее, видно, как народы сходили с ума, воевали, возвращались в сознание, извлекали уроки и больше не возвращались к прежним ошибкам, наглядный пример – Германия или Япония.

Россия – страна, где история развивается в пространстве, но не во времени. Ошибки повторяются до бесконечности, уроки же не извлекаются вообще. Я пишу этот текст, вернувшись с дачи, по дороге чуть не потеряв подвеску в яме на асфальте, – а на даче листал жизнеописание Карамзина, который пытался вести с Александром I увещевательные беседы о необходимости исправления российских дорог. В городе же стал читать описания петербургского быта начала XX века, но и там значилось, что российские дороги на фоне финских в 1900-м представляли собой убогое зрелище (могу, если кого не убедил, присовокупить радищевское описание дороги из Петербурга в Москву при Екатерине II или аналогичное – сделанное маркизом де Кюстином в 1839-м при Николае I).

То есть не меняется ничего: Россия тыщу лет пользуется дурными дорогами, бранит заграницу, кичится собой, берет взятки, ворует, экономически отстает, потом делает судорожный рывок – и вновь туда же, на тот же круг.

Я раньше думал, что все дело в строе, который что при Владимире, что при Петре, что при Иосифе, что снова при Владимире являл собой вариацию деспотии, – но потом понял, что и деспотия – это всего лишь следствие прокрутки на месте одного и того же колеса, как будто в какой важной гайке сорвана резьба, и это колесо, эта шестеренка не может никак войти в сцепление с другими важными частями механизма.

Я, конечно, не тщусь доказать, что архитектура, а тем паче дизайн интерьеров является той песчинкой, что сорвала резьбу, – просто здесь на поверхности то, что в общественных отношениях скрыто. Это любой заметный европейский собор, от Сен-Сюльпис до Мариенкирхе, строился веками и рос, как растет лес: вот начальная романская базилика, вот взмах готических шпилей, вот неоренессансный неф, а вот и абстрактные витражи работы Хуана Миро. По каждому такому собору можно изучать историю, и мне это невероятно нравится. Таков интерьер и огромного числа европейских частных домов – от фундамента XIV века с масонскими знаками до аппаратуры dolby, установленной близ двухвековой давности камина: никому не придет в голову что-то из старых камней уничтожать просто потому, что они старые.

У нас же – придет, потому что в России новый храм не означает достройку старого, но его полное уничтожение, – взять хоть главный петербургский собор, Исаакиевский (про храм Христа Спасителя вовсе молчу).

Я даже думаю, что строительство и ремонт в России – это одно из средств уничтожения памяти, чтобы ничто не напоминало о прошлом и чтобы ничто не заставляло думать о будущем.

Все должно продержаться десять лет (ну, максимум двадцать), а потом все равно мы все полностью переделаем, потому что придет время проклинать старых правителей и курить фимиам новым. Так было всегда – во времена пышного Штакеншнейдера с большой охотой уничтожали нежные интерьеры Камерона, – и так было всюду, от дворца до простейшей квартирки, причем и дворцы, и старые дома сносились и сносятся с одинаковой легкостью, а ценностью ЮНЕСКО объявляется то, что чудом выпало из этих жерновов.

Потому-то сейчас и невозможно обставить в духе эпохи квартиру в «сталинском» стиле (обстановка тех лет практически полностью уничтожена) и уже почти невозможно в «хрущевском», а скоро нельзя будет и в «брежневском».

Противостоять этому можно, но ужасно трудно, – желание разрушить до основания нынешний порядок вещей сродни желанию уничтожить старый декор, дабы создать новый все в той же тюрьме: революция, кроме конца любви, – как справедливо замечал Достоевский, – ни к чему не приводила.