Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Азия на халяву

ModernLib.Net / Путешествия и география / Динец Владимир / Азия на халяву - Чтение (стр. 9)
Автор: Динец Владимир
Жанр: Путешествия и география

 

 


Но он довез нас лишь до развилки на Атласово. Мы надрали бересты, развели костерок и стали ждать, собирая с мохового ковра перезимовавшую клюкву. Грустная ястребиная сова глядела на нас с верхушки ели (это как раз самый центр полуострова, и здесь, в более теплом микроклимате, на небольшой территории растет ель). Наконец на дороге появился «газик». Внутри сидело пять человек, все абсолютно пьяные. Рядом с дедком-водилой стояла канистра самогона, к которой он то и дело прикладывался. Но пришлось втиснуться внутрь — другого шанса могло не быть. Вскоре мы встретили грузовик из Козыревска. Шофер сообщил, что извержение давно кончилось — оно свелось к паре пепловых взрывов. Ледоход на Камчатке еще не начался, но лед был в таком состоянии, что переезд закрыли, а паром начнет ходить только летом. «Газик» шел в Эссо, и мы решили отправиться туда: во-первых, красивое место, во-вторых, есть горячие источники, а в-третьих, оно населено в основном коренными жителями — ительменами (камчадалами) и эвенками. К тому же ребята из краеведческого музея недавно восстановили башню старого русского острога. Машина свернула с трассы и пошла к перевалу через Срединный хребет. Но тут дед, окончательно напившись, не удержал руль, и мы оказались в кювете. Нам снова повезло: никто всерьез не пострадал, а всего через час проходивший грузовик вытащил нас на дорогу. Сын старика не пустил его больше за руль и попытался вести «газик» сам. Но он привык к «Жигулям» и вскоре перепутал скорости. Не успели мы проехать и двадцати километров от места первой аварии, как машина оказалась сломанной окончательно. Ребята были в отчаянии: «газик» был основой их благосостояния, поскольку они зарабатывали на жизнь торговлей, доставляя на нем в Эссо разные товары из города. Но делать нечего: пришлось нам всем идти последние 15 километров пешком. В Эссо мы отдохнули пару дней и решили вернуться в Петропавловск. Уже установилась довольно теплая погода, так что мы пошли по дороге, дожидаясь, когда нас кто-нибудь подберет. Ущелье Эссо окружено высокими, покрытыми густой лиственничной тайгой горами и очень красиво. Случайный трактор подбросил нас почти до развилки и высадил на вершине холма, с которого открылся вид на долину Камчатки, заснеженные вершины Восточно-Камчатского хребта, гигантский белый купол Толбачика и на Ключевские вулканы далеко к северу. Даже отсюда они казались чем-то неестественно громадным, особенно идеально правильный конус Ключевской, словно отлитый из льда, с дымящейся верхушкой. На развилке нас подобрал грузовик и в несколько часов довез до города. Пару дней мы слонялись по Петрику, пытаясь взять обратные билеты на самолет, но сумели пробиться только на подозрительный рейс с пятью посадками. До вылета оставалось три дня, и мы решили попробовать съездить на Мутновский — все равно никуда больше из Петропавловска выбраться было невозможно из-за тотального транспортного паралича. От последнего поселка, куда ходит автобус, до Мутновки примерно 60 километров. Мы пошли пешком, надеясь в случае отсутствия попутки переночевать в какой-нибудь из стоящих поблизости охотничьих избушек. Дорога шла вдоль узкой долины, покрытой самым красивым из камчатских лесов

— парковым редколесьем из «танцующей» каменной березы. С погодой повезло необыкновенно: за всю поездку мы ни разу не видели даже маленького облачка. Слева сиял красавчик Вилючик — симметричная двуглавая пирамида, которая летом окрашена в великолепное сочетание угольно-черного, белого и малахитово-зеленого, а сейчас была розовато-золотистой в ярких солнечных лучах. Точно по оси симметрии вулкана проходил вертикальный каньон с большим замерзшим водопадом. На юго-востоке Камчатки выпадает очень много снега, до 20 метров, поэтому весна здесь только начиналась. К полудню мы дошли до засыпанной снегом избушки, рядом с которой дымился обложенный плоскими камнями бассейн — горячий источник. Ниже по склону в зарослях тальника журчала шустрая речка. Я стал растапливать печку, чтобы к моменту, когда мы закончим принимать ванну, вскипятить чайку, а Коля, взяв чайник, пошел за водой. Когда он спустился к ручью, в кустах поднялась мрачная фигура только что вышедшего из берлоги медведя. Тощий облезлый зверь выглядел жутковато, но Николя, к счастью, совсем плохо видел без очков. Он поставил на снег чайник и вежливо сказал:

— Извините, мы заняли ваша избушка… Медведь наклонил голову и поднял одно ухо.

— Ничего, что мы занимали ваша избушка? — еще вежливей спросил Коля. Тут медведь рявкнул и бросился бежать. Николя одел очки, вскрикнул «О, медведь!» и побежал в другую сторону. Я так смеялся, что бедный парень, кажется, здорово на меня обиделся. Но купание в окруженном сугробами горячем бассейне среди залитых солнцем гор и чудесных «танцующих» лесов кому угодно вернуло бы хорошее настроение. Мы весело стрескали обед, не ведая, какие приключения ждут нас впереди. Вечером мы взобрались на «Плато стихийных бедствий». До Мутновки оставалось километров двадцать, и мы уже примирились с тем, что придется идти часть ночи. Но тут внизу появилась ползущая по дороге точка, и вскоре мы голоснули грузовик. Лучше бы мы пошли пешком. В кабине сидели четверо пьяных мужиков, и пришлось ехать в кузове в компании прыгающих бочек. У нас еще была свежа в памяти недавняя авария, а машина выписывала по сугробам такие зигзаги, что только глубина колеи не позволяла ей опрокинуться. Если бы это случилось, достать нас из-под провалившегося в глубокий снег грузовика все равно бы не успели. Бедный Коля, для которого эта поездка вообще была суровым испытанием, просто позеленел, да и мне было здорово не по себе. Стало темнеть, и нам казалось, что мы едем по какой-то другой планете — таким холодным и диким выглядел под звездным небом пейзаж из утонувших в снегу вулканов. К тому же резко похолодало. Наконец из-за поворота показались огни и белые струи пара. Мы приехали. За те пять лет, что я не был в Мутновке, строительство не продвинулось ни на шаг. Все те же обогреваемые горячей водой из-под земли балки, ревущие столбы пара над разведочными скважинами. Вот только входить в домики приходилось через третий этаж — столько навалило за зиму снега. Туристов еще не было, и встретили нас более дружески. Утром мы пошли к кратеру Мутновки. Поначалу идти было просто здорово — снег покрывал такой прочный наст, что по нему можно было шагать, как по асфальту, и даже скользить на подошвах ботинок, будто на лыжах. Но незадолго до перевала на другой склон вулкана поднимающееся солнце стало растапливать наст, и вскоре мы начали увязать в снегу. Тут бедный Николя совсем сник. Его трудно винить — внезапный перелет из относительно цивилизованной и уже зеленеющей Москвы в дикую горную лесотундру, заваленную снегом, кого угодно привел бы в шоковое состояние. Естественно, он успел натереть ноги и слегка простудиться, а шестичасовой подъем на перевал окончательно его доконал. С большим трудом мне удалось дотащить его до начала узкого каньона, ведущего к кратеру. Оставалось пройти всего метров двести, хотя и по очень глубокому снегу. Но тут, как нарочно, с одной из стен сорвалась маленькая лавинка и шлепнулась на дно в облаке снеговой пыли. Николя посмотрел на узкую дымящуюся теснину, казавшуюся воротами в ад, и решительно сказал:

— Березина! Дальше я не пойду. Я уже знал, что часто употребляемое Колей слово «Березина» соответствует нашему «хуже некуда» или, более точно, «полный п…ц». Имя белорусской реки, на которой были безжалостно перебиты 30000 больных тифом солдат из отступавшей армии Наполеона, прочно засело в исторической памяти французского народа. Забавно, что лично у меня оно ассоциировалось прежде всего с Березинским заповедником. В конце концов я оставил его отдыхать и любоваться видами, а сам быстренько сбегал до выхода в кратер. Он и летом-то выглядит совершенно фантастически, а зимой и вовсе не поддается описанию, хотя зайти дальше не удалось: времени не было, да и в горячий источник можно провалиться сквозь снеговую крышу. Обратный путь прошел легче — почти все время вниз. Чтобы Коле не было обидно, я повел его через фумарольное поле — выставку разноцветных грязевых ванн, свистящих сольфатар и булькающих луж. В итоге он снова воспрял духом, но заявил, что весь следующий день намерен провести в койке. Это оказалось очень кстати. Из очередной вылазки вернулся мой старый знакомый, технолог Никита, большой любитель природы, знаток Камчатки вообще и района Мутновки в частности. Он предложил мне такой маршрутик, что я оставил Николя восстанавливать силы в койке и горячей речке, а сам еще до полуночи укатил с Никитой на юг. Пластиковые лыжи позволяли буквально лететь по насту, так что рассвет застал нас очень далеко от Мутновки. Отсюда до самых Курил нет ни одного постоянного населенного пункта, кроме трех поселков и биостанции в долине Озерной да заставы на мысе Лопатка. Мы шли по бескрайнему гористому плато, за которым на западе и юге виднелись залитые лунным светом вулканы. К востоку долины ручьев обрывались в бездонные ущелья, по каждому из которых можно спуститься к вершине фьорда. Наконец перед нами открылась небольшая округлая котловина с березовой рощей, в центре которой дымилось горячее озеро. Из озера вытекала речка, через глубокий овраг уходившая в один из каньонов. Метрах в двухстах ниже по течению стояла маленькая избушка — приют егерей, которые раз в год летом обходят территорию заказника. Раздевшись в избушке, мы пошли вверх по руслу реки. Узкий овраг, окруженный вертикальными снеговыми стенами, был весь заполнен паром, и мороз сюда не проникал. Наконец мы плюхнулись в озеро и блаженно разлеглись на мягком дне. И через полчаса начался спектакль. В котловину собирались на ток каменные глухари. Когда совсем рассвело, вокруг нас ходили по снегу не менее сорока угольно-черных в белых пятнах птиц с алыми бровями. Серые глухарки расселись на березах, делая вид, что не интересуются происходящим. Самцы вышагивали взад-вперед, опустив крылья, распустив веером хвост, запрокинув голову и громко щелкая. За год до этого Никита приводил на озеро своего приятеля. Когда они вернулись к избушке, то увидели рядом медведя. Естественно, у них не было ни оружия, ни даже одежды. Ребята не растерялись: один сел другому на спину, и в таком «более высоком» виде они побежали на зверя. Увидев жуткое восьмилапое чудище, орущее в два голоса, мишка тут же испарился. Вообще камчатский бурый медведь считается наименее опасным подвидом, но бывает всякое. В 1990 году вышедший из берлоги медведь, вломившись в теплицу на окраине поселка Большерецк, убил и слегка обглодал работавшего там человека. Когда медведя застрелили, оказалось, что он не был ни ранен, ни особо истощен зимовкой. Все же такие случаи крайне редки. Вот кунаширский медведь человека ест тоже редко, но нападает почему-то довольно часто. Мы в тот день медведей не видели, хотя следов было полно. Обратно в Мутновку по размякшему снегу добежали к ночи, по пути встретив только лису. Камчатская лисица-огневка такая яркая, что кажется стелющимся по снегу языком красного пламени. Пришли мы вовремя: был банный день. Николя, напарившись в бане и наевшись блинов, мирно спал. Утром он снова был в прекрасном настроении. Погода по-прежнему стояла солнечная, и казалось, ничего вокруг не изменилось, вот только выходить надо было уже со второго этажа — так сильно осел снег за пару дней. Обратно мы ехали на гусеничном вездеходе — очень удобно, потому что можно спускаться со склонов поперек серпантина. Еще день в Петропавловске — и мы улетели домой. Этот перелет стоил нам немало нервных клеток: ведь в каждом из пяти пунктов посадки надо было снова проходить паспортный контроль. Денег у нас практически не осталось, так что если бы нас поймали с чужим паспортом, дело было бы плохо. Бедный Коля под конец совершенно обалдел и запутался в географии: все пять аэропортов были построены по одному проекту, так что казалось, что мы часами летаем по кругу. Но всему на свете приходит конец. Я был уверен, что Николя никогда больше не пересечет нашу границу, и вообще у него навсегда останется устойчивый страх перед путешествиями. Но задатки у парня были неплохие, и, как выяснилось, эта короткая вылазка все же сделала из него человека: на следующее лето он повез на Камчатку целую съемочную группу. Правда, когда они должны были проезжать Москву на обратном пути, меня в городе не было, и я не знаю, остался ли кто-нибудь в живых.

Отморозки,

история последняя, в которой на автора находит полное затмение.

Жидовскую банду Ельцина-Чубайса-Черномырдина — под суд!

Надпись на заборе в г. Новосибирск

Так получилось, что только в мае 1996 года я снова рискнул прокатиться по стране после нескольких путешествий за границу. Правда, всего один день: вылетел в Калмыкию, посмотрел отђл сайгаков и вернулся. Мне показалось, что ситуация потихоньку нормализуется. Транспорт плохой и дорогой, с билетами по-прежнему проблемы, но все же что-то ездит. Попутки ловятся, хотя и с трудом (в данном случае все шофера боялись «кавказцев», кроме чеченцев и дагестанцев, которые меня и подвозили). Развал промышленности и сельского хозяйства оказался спасительным глотком кислорода для полузадушенных биоценозов, и экологическая обстановка заметно улучшилась — например, еще недавно редкие виды чаек и журавлей теперь довольно обычны. В других отношениях тоже стало веселее. Вот, например, плакаты, установленные на улицах Элисты. Их два, стоят они по очереди. На первом — фото Кирсана Илюмжинова в обнимку с патриархом и подпись: «Единая Калмыкия в единой России». На втором — Кирсан в обнимку с далай-ламой и подпись: «Ом мани падме хум». А кооперативные туалеты в виде буддистских дацанов, а смешные для москвича цены в магазинах… в общем, полно интересного. Глядишь, лет через сорок можно будет нормально путешествовать. Однако лично для меня эта страничка жизни, скорее всего, перевернута навсегда. Устав от проблем с получением виз при поездках за границу, я решил эмигрировать в США — кроме всего прочего, это единственный способ спокойно посмотреть Северную Америку. И очень уж осточертела многолетняя необходимость перебиваться случайными заработками, не имея возможности жить основной специальностью — зоологией, которая, как и почти любая наука, у нас не профессия, а в лучшем случае хобби. Последней каплей стал доступ в Интернет, который я получил на своей очередной работе. Только тут я обнаружил, что именно в Интернете проходит большая часть современной научной жизни. А поскольку в наших НИИ это редкая роскошь, попытки отечественной науки притворяться живой бессмысленны — пора признаться самим себе, что ее больше не существует. Впрочем, как раз моя последняя работа в одной российско-американской фирме оказалась на редкость приятной: симпатичные сотрудники, нескучные обязанности (я оформлял страницы фирмы в Интернете). А главное, возможность путешествовать по компьютерным сетям, общаясь с научными организациями и просто интересными людьми по всему миру. Время, о котором идет речь, запомнится астрономам появлением двух необыкновенно красивых комет. Первая из них, названная по имени японца-первооткрывателя Хиякутаке, пролетела мимо нас в марте 1996 года и отличалась удивительным, почти во все небо, хвостом — правда, таким прозрачным, что ближе ста километров от города его почти не было видно. Осенью того же года стало ясно, что другая комета, открытая американцами Хэйлом и Боппом, будет самой яркой за последние столетия. По мере того, как сорокакилометровый «грязный снежок» преодолевал один миллион километров за другим на пути к Солнцу, вокруг него рос странный ажиотаж. Позже это, как известно, закончилось массовым самоубийством членов американской секты, считавших, что под видом кометы за ними прилетел НЛО из лучших миров. Я решил воспользоваться редким (прошлый раз эта комета появлялась четыре тысячи лет тому назад) случаем для того, чтобы добыть денег на прощальное путешествие по стране. Разослал по выходящим в Интернете астрономическим журналам сообщение, что набираю группу туристов для поездки на БАМ — там, под холодной сенью Сибирского антициклона, будут идеальные условия для наблюдения кометы и подвернувшегося кстати солнечного затмения. Весна приближалась. По ночам я иногда выбирался за МКАД на тещиной «Оке», заезжал на заброшенное кладбище и смотрел в бинокль на комету, которая из туманного пятнышка постепенно превращалась в звездочку с размытым желтым хвостиком. К середине февраля выяснилось, что почти все «любители затмений» (есть такая категория, наряду с «любителями торнадо», «любителями наблюдений за птицами» и другими интересными чудаками) испугались сибирских морозов и поедут в Монголию — там затмение тоже будет видно, хотя и хуже. Только четверо туристов, двое из Канады и двое из Гонконга, рискнули составить мне компанию, и еще примерно сто (из более чем тысячи) решили добираться в Тынду или Читу сами. В последний день зимы, едва успев забежать в ГУМ за слайдовой пленкой, я повалился на боковую полку поезда Москва-Нерюнгри. «Клиенты» должны были присоединиться ко мне в Красноярске, поскольку летели в Сибирь через Пекин. Вагон был заполнен до отказа. К моему приятному удивлению, там ехали даже две группы туристов. А ведь зимний маршрут в горах Восточной Сибири — серьезное мероприятие, требующие долгой работы над снаряжением и солидной физической подготовки. Эти ребята, казалось, по волшебству перенеслись сюда из 70-х годов: те же лица, те же шутки, те же байки, и, конечно, те же песни под гитару — теперь, увы, казавшиеся мне немножко детскими. До Урала, как водится, смотреть было не на что — не считая фантастической распродажи хрусталя на перроне какой-то станции близ Гусь-Хрустального. Когда начались березняки Барабинской низменности, я принялся просматривать придорожные столбы — в этих местах зимой на них часто можно увидеть сов, в том числе роскошного, почти белого западносибирского филина. Снег, мороз и корейская лапша в стаканчиках на станциях, объявления пьяного проводника вроде «Станция Наливайская — стоянка поезда сто грамм», веселые истории грузинских золотоискателей, ехавших по соседству: «Снял я как-то пацанку, привел домой, а она с ног до головы в наколках. — Ты почему синяя? — спрашиваю. — Только из зоны, — отвечает. Ох, и накинулась она на меня — изголодалась, бедняжечка…» Настоящая Сибирь начинается с Красноярска. Подсевшие в вагон «клиенты» с восторгом глядели на седую от инея черневую тайгу, незамерзший почему-то Енисей, а по ночам — на комету, которая стала такой яркой, что ее было отлично видно в окно вагона. Трое из них были молодые ребята, рискнувшие ради этой вылазки всеми сбережениями и ужасно волновавшиеся, что в момент затмения будет плохая погода. Пока за окном сверкало солнце, но каждое облачко заставляло их заметно нервничать. Четвертый, канадец лет сорока, притворялся невозмутимым, но, конечно, тоже беспокоился. Хотя я по два раза объяснял им, что нужно брать с собой, они довольно легкомысленно отнеслись к подбору одежды, а мыла не взял ни один: «— Мы думали, что раз едем на поезде, то в душевой вагона обязательно будет мыло». Мой кусочек мыла они полностью истратили в первые дни, пытаясь отмыться от вагонной грязи, и больше умываться было нечем — тем лучше, после мыла кожа легче обмораживается. Когда свернули с Транссиба на БАМ, погода все же испортилась. Целый день мы тащились сквозь непроглядную метель. На маленькой станции в отрогах Байкальского хребта, где мы решили сделать первую остановку, снег лежал вровень с крышами домов, а телеграфные столбы превратились в причудливые грибы с двухметровыми шляпками. После безуспешной попытки погулять по утонувшей в сугробах пихтовой тайге мы забились в электричку и проехали оставшиеся семьдесят километров до Байкала, где, как выяснилось наутро, было солнечно и снега меньше, чем в Москве. Переночевали в по-застойному уютной вокзальной гостиничке Северобайкальска, наняли мужика с «Нивой» и покатили по льду к противоположному берегу озера, чтобы посмотреть на нетронутую баргузинскую тайгу. Машина резво мчалась на восток мимо синих торосов и кругленьких толстушек-нерп, суматошно нырявших в лунки при нашем приближении. Но едва мы добрались до засыпанного валунами берега, как, оглянувшись, увидели словно молочные ручейки, стекавшие со склонов гор на оставленном нами западном берегу. Начиналась сарма — знаменитый стоковый ветер, аналог новороссийской боры. Пришлось снова втискиваться в «Ниву» и мчаться обратно. Северную оконечность озера на глазах затянуло белым туманом, а перед самым поселком нас все-таки накрыло: машина даже остановилась на миг, когда воздушная волна ударила в ветровое стекло. Странная штука: если стоишь на льду, не видишь вытянутой руки из-за поземки, но стоит взобраться на торос — и над головой снова светит солнце, а берега озера видно на много миль вокруг. Остаток дня пришлось провести под защитой высокого берегового обрыва, на котором расположен Северобайкальск. В городе живут неплохо: ассортимент в магазинах не хуже, чем в Москве, а цены ниже. Обед в вокзальной столовой (оленина по-строгановски, оладьи с клюквой, уха из омуля и чай с баданом) обошелся в два доллара с носа. По улицам по-пластунски ползали прижатые ветром птицы — воробьи да вороны. Но под обрывом было совсем тихо, в кронах сосен пели серые снегири, потрескивал лед озера, и постепенно розовели горы под нежными лучиками заходящего солнышка. В следующем поезде компанию нам составили мент в штатском («сопровождающий вагона»), молодой майор и врачиха из поликлиники Нового Уояна. Мент, увидев иностранцев, закричал: «Сейчас я вам омуля достану, ребята!» — и, побежав к начальнику поезда, связался со своими коллегами на следующей станции. К нашему приезду они конфисковали у местных торговцев пару килограммов копченого омуля и притащили к вагону. После этого мент быстро выпил бутылку водки и больше не просыпался. Майор между тем принялся жаловаться на тяготы службы — я еле успевал переводить и отвечать на изумленные вопросы «клиентов».

— У меня что ни день, то солдаты бегут. Вчера опять один удрал. Но ловить его нельзя.

— Почему?

— Он уже третий раз бежал. Если поймаем, надо уголовное дело заводить. Посадят, а к нам все равно не вернется. Пусть лучше бежит… В Таксимо служивые сошли, и настал черед женщины-врача жаловаться на жизнь.

— Мужиков-то не осталось, — говорила она. — Либо поубивали друг друга, либо замерзли по пьянке. Во многих местах по три бабы на каждого. Вот и приходится с алкашами жить. Сифилис повальный, дети поголовно дебилы, да и взрослые от водки одурели… Бабы все битые-перебитые, то и дело в больницу попадают, а бросить мужика-изверга не могут: других-то нет. Тогда я думал, что она преувеличивает. Но оказалось, что на большинстве бамовских станций (за редким исключением, вроде Северобайкальска), жизнь и вправду мрачная. Словно в американских фильмах ужасов, где зомби или упыри захватывают ни в чем не повинный городок, здешние поселки буквально оккупированы невменяемыми от пьянства алкоголиками, и последние оставшиеся нормальные люди — врачи, учителя, геологи — живут словно в осаде, боятся выйти из дома после пяти вечера и вынуждены отправлять детей порой к дальним родственникам — лишь бы не отдавать в местную школу. Особенно тяжело на станциях вроде Уояна и Хани, где закрыли единственный источник рабочих мест — железнодорожное депо. Раньше местные жители пробавлялись охотой и рыбной ловлей, но теперь рыбы стало намного меньше, а зверь ближе полусотни километров от дороги вообще перевелся. Летом 1990 года прямо с поезда удавалось заметить то соболя, то зайца, то изюбря, а теперь даже следов на снегу было очень мало — за сотни километров пути пара заячих, один соболиный и ни одного лисьего — хотя лис тут всегда было полно. Кабарга, снежный баран, дикий северный олень и медведь вообще исчезли вдоль трассы. «А медведей у нас полно, — говорят местные охотники, — вот в 95-м, помню, в горах убили одного…» Собственно, зверям и жить-то негде: вся хорошая тайга либо выгорела, либо вырублена, осталось только похожее на лесотундру заболоченное редколесье. Зимой, когда на лиственницах нет хвои, оно выглядит особенно уныло. Только горы все так же прекрасны, особенно возле недостроенного Северомуйского тоннеля — мы попали туда как раз на рассвете. В рифтовых долинах, укрытых в глубине Станового нагорья, зимой почти все время очень холодно и солнечно. Мы пересекли Витим и сошли перед тоннелем, ведущим из Муйско-Куандинской котловины в Чарскую. Здесь было тихо и морозно, над синей наледью клубился пар, покрытые густым инеем деревья на берегах резко выделялись на темном фоне тайги. Меж кустиками ив бродили куропатки, выглядевшие голубыми среди сугробов. Таинственные каньоны уходили вглубь хребтов, а вершины гор казались призрачными — их окутывал легкий туман из сдуваемого ветром снега. Пушистые синички — гаички весело пересвистывались среди молчаливых лесов. Мы долго шли вдоль дороги, надеясь увидеть еще кого-нибудь, пока нас не привлекли истошные вопли кедровок — мы поспешили на звук и вспугнули бело-серого ястреба, как раз расклевывавшего одну из крикуний. Добрались до тоннеля и прошли под хребтом на другую сторону — но там был такой ветер, что пришлось торчать на станции. Кроме нас, тут околачивались туристы, только что спустившиеся с гор — жутко обмороженные, c переломанными лыжами, но очень довольные. Только за час до прихода поезда я обнаружил, что в трех минутах ходьбы от тоннеля ветер, дующий из-за гор, резко стихает, и успел еще немного погулять по тайге — познакомиться с полевками, в изобилии населявшими мусорные свалки вдоль дороги. Вернуться на станцию против ветра оказалось нелегкой задачей — еле успел. Дальше поезд идет по отрогам самого высокого в Забайкалье хребта Кодар. Слева сверкают скалистые пики, слева расстилается плоская чаша в золотистой лиственничной поросли — Чарская долина. Здесь мы первый и последний раз за весь маршрут видели крупного зверя: далеко внизу, провожая взглядом поезд, стоял на берегу реки задумчивый лось. Судя по его безмятежному поведению, он был не местный — наверное, просто пересекал котловину, кочуя из одних диких мест в другие. Очередную остановку решили сделать на станции Хани — единственной, принадлежащей Якутии, и самой заброшенной из всех. Трехкомнатная квартира стоит здесь около пятисот долларов. Станция втиснута на дно узкого каньона, постоянно продувается зверскими ветрами, да к тому же тут не оказалось гостиницы, а к креслам в зале ожидания за время моего отсутствия какая-то сволочь приделала подлокотники. Хорошо, что до рассвета оставалось недолго. Как раз успели посмотреть комету — теперь было видно, что у нее два хвоста, желтый пылевой и синий газовый. Рассвет в Хани, «волчьем ущелье», был красивый, но пейзажи там унылые, и «клиенты» совсем скисли — пришлось ловить товарняк до Тынды. Полз он так медленно, что лишь к вечеру мы наконец добрались в город и завалились в гостиницу. Местные такси потешили мое самолюбие, поскольку в большинстве оказались марки «Ока». Из достпримечательностей в Тынде имелись клуб любителей собак и кошек «Элита», бичовский кабак «Дюймовочка», ночной клуб «Стройка века» и корейское гетто. Мы договорились с местным турклубом и перебрались в избушку, стоявшую на вершине скалистой сопки над рекой Гилюй, восточнее города. В этом тихом уголке мы наконец отдохнули от поездов, ветра и мороза

— здесь было всего тридцать градусов, а к вечеру «тропическое» солнце нагревало воздух почти до нуля. Вдоль поросшей рябиной поймы реки потихоньку тянулись на север стаи чечеток. В зарослях кедрового стланика, который по вечерам, чувствуя оттепель, приподнимался из снега, жили шустрые горностаи и пушистые зайчики. Гуляя по тайге, едва не получили коллективный инфаркт, вспугнув из лунок стайку каменных глухарей. Особенно здорово было ночью — кругом пересвистывались ястребиные совы, а где-то внизу выли волки. Мы несколько запутались, высчитывая, насколько отличается местное время от Гринвича, но знали, что затмение будет утром. Поскольку днем из Тынды уходил последний на этой неделе самолет в Комсомольск, решили потихонечку идти в сторону города и посмотреть «спектакль» по дороге. Главное было не дойти слишком быстро. «Клиентам» особенно хотелось увидеть комету в момент затмения — вроде бы раньше это никому никогда не удавалось. А в городах с их фонарями и смогом кометы видно очень плохо. На всякий случай мы вышли до рассвета и медленно побрели по тропе, то и дело оглядываясь на восходящее солнце. До аэропорта оставалось километров десять, когда на краюшке солнца наконец-то появилась долгожданная выемка. Погода была словно на заказ — двадцать градусов мороза, темно-синее, как высоко в горах, небо, ни ветерка. Через час от солнца остался только узенький серп. Начало стремительно темнеть, серп «втянул рожки», превратился в «фасолинку», в искру — и погас. Никогда прежде не видел солнечного затмения и совершенно не ожидал, что это настолько фантастическое зрелище. Вместо солнца на усыпанном звездами небе висел черный круг в золотистом ободке, а от него во все стороны расходились прозрачные голубые лучи короны, причудливо изогнутые по симметричным линиям магнитного поля. Все вместе удивительно напоминало знаменитые изображения Солнца в виде крылатого скарабея на древнеегипетских фресках (позже выяснилось, что такая ассоциация возникала не только у меня). Это чудо длилось три минуты — необычайно долго, в Монголии многочисленные приезжие любители могли рассчитывать только на пятьдесят секунд. Я стоял, наслаждаясь картиной и вслушиваясь в доносившийся издалека волчий вой. Белая сова бесшумно, словно призрак, пронеслась над нами, испуганно пискнула синичка в лесу… Между тем мои спутники развернули лихорадочную деятельность: фотографировали солнце разными камерами, глядели на него в маленький телескопчик (по-моему, без него или в обычный бинокль вид куда лучше), высматривали комету. Ее и вправду было видно, но плохо — затмение проходит узкой полосой, поэтому небо с двух сторон подсвечивал зловещий красноватый отблеск с горизонта. Наконец у края черного диска сверкнула яркая искра, радостно заорали у реки голубые сороки, и все пошло в обратном порядке. Только в самолете выяснилось, что двое из четырех «клиентов» обморозились. У самого молодого, из Гонконга, пострадали нос и щеки, чему он был несказанно рад. «Расскажу всем, что обморозился в Сибири — девчонки просто отпадут…» Молодой канадец обморозился в том месте, которое соприкасалось с металлической молнией в ширинке, и был мрачен как туча — ведь ему похвастаться будет куда трудней, да и ходить больно. По расписанию самолет должен был делать посадку в Эвороне, но оказалось, что тамошнюю полосу приспособили под автодром для обучения вождению — пришлось лететь прямо в Комсомольск.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10