Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Таггерты - Сватовство

ModernLib.Net / Современные любовные романы / Деверо Джуд / Сватовство - Чтение (стр. 1)
Автор: Деверо Джуд
Жанр: Современные любовные романы
Серия: Таггерты

 

 


Джуд Деверо

Сватовство

ГЛАВА ПЕРВАЯ

У Кейна Тэггерта был телефон с шестью кнопками, каждая из которых включалась сама, но когда был звонок на его частной линии, линии номер шесть, он брал трубку и отвечал сам. Частная линия была предназначена для членов его семьи.

— Мам, — сказал он, разворачивая свой стул, чтобы взглянуть на силуэт Нью-Йорка, — какая неожиданная радость. — Он ни о чем не спрашивал, зная, что его мать от него что-то хочет. Она никогда не звонила ему в те часы, когда работала фондовая биржа, если только ей не нужно было что-то сообщить.

— Я прошу у тебя помощи…

Кейн с трудом сдержал вздох. Пять месяцев назад его брат-близнец женился, и с тех пор его мать безжалостно пыталась заставить жениться Кейна, своего овдовевшего сына.

— Я думаю, тебе нужен отдых…

При этих словах Кейн глубоко вздохнул. Взглянув на панель телефона, он увидел, что засветилась, замерцала линия номер четыре, обозначающая, что в Токио собираются дать отбой.

— Бог с ним, мама, — сказал он, — какие муки ты сейчас для меня готовишь?

— Отец чувствует себя не очень хорошо и…

— Я приеду к вам…

— Нет, нет, ничего страшного. Он попал в историю по своему обычному мягкосердечию, и я обещала вытянуть его из нее.

Это было обычное положение в родительском доме. Его отец вызывался помочь людям, и вызывался так часто, что нагрузка оказалась чересчур тяжелой.

В попытках защитить его, мать часто должна была играть роль «плохого парня» и освобождать его от обещаний.

— Что он сейчас натворил? — спросил Кейн, когда четвертая линия отключилась.

— Ты знаешь, каков наш сосед Клем, — напомнила она, чтобы подчеркнуть, что прошло миллион лет с тех пор, как Кейн был дома и поэтому мог забыть человека, которого знал всю жизнь. — Он часто берет людей с Востока на отдых в лагерь. Так вот, в прошлом месяце он взял шестерых мужчин, и, в общем, это было тяжеловато для него. Годы берут свое, и сейчас эти лазанья по горам уже не для него…

Кейн молчал. Клем был силен и гибок, как мустанг, и Кейн хорошо знал, что здоровье Клема не имеет никакого отношения к тому, чего добивается от него мать.

— Отец сказал, что теперь он должен взять следующую группу туристов с Востока…

Если Клем уговорил Айэна Тэггерта взять следующую группу, значит, на это была какая-то веская причина…

— Это плохо, что ли? — спросил Кейн. — Прямо-таки гроздь никчемных людей, так, что ли?

Пэт Тэггерт вздохнула:

— Хуже… Жалобщики. Лошадей боятся. Им не хотелось сюда приезжать. Они выполняют лишь приказ босса.

— Очень плохо. Значит, Клем подключил отца на это время?

Кейн услышал в голосе матери гневные нотки.

— Это женщины! Клем это узнал и попросил отца провести две недели, сопровождая четырех капризных нью-йоркских женщин в поездках верхом. Можешь ты это вообразить? Ах, Кейн, не мог бы ты…

Кейн захохотал.

— Мам, тебе не надо завоевывать награду Академии за деятельность, ты можешь просто ее срезать. Значит, тебе хочется, чтобы я, твой сын, твой бедный одинокий вдовец, провел две недели наедине с четырьмя молодыми женщинами в брачном возрасте и, может быть, нашел бы мать для своих сыновей?

— Ну, что же, да, — подтвердила Пэт, расстроенная. — Ну как ты надеешься познакомиться с кем-нибудь, если все время работаешь? А эти все четыре женщины живут в Нью-Йорке, где вы с Майком поселились, и…

Невысказанные слова раскалили телефонную линию, слова о том, как Кейн и его брат уехали из родительского дома, разлучив бабушку и дедушку с внуками.

— Ответ — это однозначное «нет», — сказал Кейн. — Нет! Вот так, мам. Я могу найти себе женщину сам, без всякого сватовства.

— Хорошо, — вздохнула Пэт, — иди, отвечай по своим телефонам.

Она отключилась, а Кейн еще минуту, нахмурив брови, смотрел на телефон. Нужно послать ей цветы и, может быть, какую-нибудь драгоценность, подумал он, хотя и понимал, что цветы и украшения не заменят внуков.

Он попал домой только в восемь вечера. Его невестка, Саманта, уже заботливо уложила спать его сыновей-близнецов. Брат Майк был на тренировке, так что он и Сэм были одни в гостиной. Она была беременна на последних месяцах; ее рука, казалось, постоянно находилась на пояснице, когда она легко сновала по городскому дому, заботясь о двух мужчинах и двух пятилетних непоседах. У Кейна была собственная квартира в Нью-Йорке — необжитое место, которое было большей частью завалено детскими игрушками; было место в родительском доме в Колорадо, но после того как брат познакомил его с Самантой, он и сыновья постепенно переселелились в городской дом Майка. «Это сделала Сэм, — думал Кейн. — Сэм хотела семью, а если Сэм чего-то хотела, Майк ей это обеспечивал».

Сэм молча налила холодного пива в кружку и подала Кейну. Поставив пиво, он поднял невестку на руки и опустил в одно из мягких кожаных кресел. Она была не тяжелая, но неповоротливая, как дирижабль.

— Благодарю, — сказала она. — Мое ожидание вознаграждается, когда ты, придя в работы, усаживаешь меня…

Улыбаясь ей, он сел к столу и выпил залпом сразу половину кружки. Временами он завидовал брату, и это уже было похоже на тлеющий огонь, готовый спалить его. Ему хотелось жену, любящую его и сыновей, хотелось иметь собственный дом. И прежде всего, он хотел бы прекратить свое проживание здесь за счет жертвенности брата.

— Плюнь на это, — сказала Сэм.

— Плюнуть на что?

— Ты не можешь лгать, как Майк. Что тебя беспокоит?

Ты, хотел сказать он. Любя невестку, начинаешь ненавидеть брата.

— Кейн, — сказала Сэм, — перестань вот так на меня смотреть и расскажи мне все. Расскажи, что тебя беспокоит.

Он не мог сказать ей правду, поэтому рассказал о телефонном разговоре с матерью.

— И что ты собираешься делать? — спросила Сэм.

Кейн не предполагал принимать приглашение матери, но внезапно мысль о двух неделях в горах наедине с четырьмя женщинами понравилась ему. Если это женщины из Нью-Йорка, они боятся широких просторов, голосов в ночи, и они всегда влюбляются в своего гида-ковбоя. Вид мужчины в клетчатой рубашке, тесных джинсах и обутого в пару ковбойских сапог производит на нью-йоркскую женщину огромное впечатление. Еще немного и… она твоя. Передвинь ее ногу на лошади, и она, возможно, упадет в обморок.

Когда Кейн допивал пиво, он уже улыбался. Может быть, будет приятно встретить восхищенный женский взгляд, устремленный на тебя. Вот Саманта глядела на Майка так, как будто он был богом на Олимпе, а его собственные сыновья глядели на Сэм с таким обожанием, как будто она была единственной матерью, которая у них когда-нибудь была.

— Может, поедешь?

— Может быть, — сказал Кейн, поднимаясь. — Выпью еще пива. Принести тебе что-нибудь?

— На счетчике в кухне есть факс от Пэт. В нем все сказано об этих четырех женщинах, собирающихся в поездку. — Она позвонила мне и сказала, что надеется, что ты изменишь свое мнение. Кейн, одна из женщин вдова. Три года назад в автокатастрофе погиб ее муж, у нее самой был выкидыш.

Придя на кухню, Кейн достал факс и прочитал его. Имя вдовы было Руфь Эдварде, мать сумела разыскать и ее фото. Даже судя по плохому отпечатку, можно было сказать, что она красивая, высокая, с длинными ногами и такая же темноволосая, какой была его любимая жена.

Кейн быстро прочитал о других трех женщинах. Одна была ассистентом парикмахера, другая имела метафизический магазинчик в Вилэндже, а четвертая была хорошенькая блондинка невысокого роста, чье имя казалось смутно знакомым.

— Она пишет детективные романы про убийства, — сказала Сэм из-за его плеча. Она стояла так близко, что ее живот касался его.

— Что-нибудь читала?

— Все. Они продаются через минуту после того, как я поставлю их на стенды.

— Кстати о писателях… Когда появится книга Майка?

— Наша книга, — сказала она с ударением, зная, что Кейн ее поддразнивает, — должна выйти через шесть месяцев. — Она говорила о биографии, которую писали она и Майк: «Хирург», автор Элиот Тэггерт. Псевдоним был составлен из ее девической фамилии и фамилии Майка. — Ну? — спросила она нетерпеливо. — Собираешься?

— Подержишь еще мальчишек у себя?

Вопрос был риторический, и они это знали.

— Я буду присматривать за ними хоть целую вечность.

— Вот именно поэтому я и думаю съездить отметиться у этих маминых дам.

Глаза Сэм сверкнули.

— Пэт выслала за тобой семейный самолет. Он уже вылетел из Дэнвера. Завтра в восемь утра он тебя заберет.

Кейн не знал, смеяться или хмуриться. В конце концов он сделал и то, и другое, потом обнял Сэм за плечи и поцеловал в щеку.

— Неужели я так одинок, как вам, женщинам, кажется?

«Еще больше», — подумала Сэм, но ничего не ответила. Она была рада, что он побудет среди людей.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Знаете, что вам гарантирует, что мужчина обязательно вас покинет? Нет, не насмешки над ним, когда он пребывает в муках страсти. Скажите только мужчине, что вы зарабатываете больше денег, чем он, и вы расстанетесь с ним навсегда.

Видимо, мужчины думают: «Хорошо, что эта немного взбалмошная, безмозглая маленькая дама унаследовала миллионы. В конце концов, некоторые мужчины тоже такие деньги зарабатывают». Но мужчины не хотят даже слышать, что женщина заработала за последний год один миллион четыреста тысяч долларов, и более того — управляет миллионами, пользуясь своим крошечным умишком, без всякой помощи какого-либо мужчины.

Пять лет назад, когда мне было двадцать пять лет, я занималась нужной изматывающей работой — лучше о ней сказать меньше, чем больше, и проживала в скучном неведомом городишке на Среднем Западе, о котором хочется сказать меньше, чем ничего. Всегда, сколько себя помню, чтобы чем-то себя занять и удержать ум от стагнации, я рассказывала себе истории. Я знаю, меня отделяло от полного распада личности всего четверть дюйма, но я постигла еще в раннем возрасте: или держись подальше от всего, или вообще потеряешь рассудок. Во все времена мой отец пугался собственной тени и требовал от семьи абсолютного повиновения. Я должна была носить то, что он приказывал, есть то, что, по его мнению, я должна есть, любить то, что он предписывал, и даже двигаться по его правилам. Пока мне не исполнилось восемнадцать, он контролировал каждую минуту моей жизни. Но еще до этого я обнаружила, что нельзя контролировать единственную часть моего существа — мой ум. Меня могли силой заставить носить голубое, когда я хотела надеть красное. Я вынуждена была отказываться от имбирного пива, потому что старик ненавидел имбирный эль, но я была свободна в своих мыслях. В них я делала что хотела, шла туда, куда хотела, говорила нечто умное и за беседу вознаграждалась. Надо сказать, мой отец имел обыкновение «затыкать» людям рты, заставляя всякого держать свои мысли при себе.

Когда мне исполнилось двадцать пять, я жила в нескольких милях от родителей, напрягая все силы, чтобы собрать достаточно денег на билет куда-нибудь в одну сторону. Тогда я записала одну из моих историй на бумаге. Это была история убийства, а убийцей была молодая женщина, которая расправляется со своим тираном-отцом. После того как я это написала, я подумала: чем черт не шутит? — и послала рукопись в издательство, даже не надеясь, что они ее примут. Но, как ни странно, через двадцать один день я получила письмо, в котором просили разрешения опубликовать мою книгу и прислать мне кучу денег. Из чего я сделала вывод, что множество людей не выносят отцов и мужей. Вот повезло! Эти люди полны желания платить мне, чтобы я продолжала делать то, чем любила заниматься всю жизнь.

С деньгами, присланными мне, я двинулась в Нью-Йорк. Я никогда до этого не бывала в большом городе, но считала, что город поможет мне стать писателем. Я сняла крошечную квартирку и купила компьютер.

Следующие четыре года я безвылазно корпела над клавиатурой, потому что писала одну историю за другой. Я убила Дядю, которого не любила. Убила нескольких бывших сотрудников, которые унижали меня, а в моем бестселлере убила целую команду фанатов из моей высшей школы, не дававших мне спокойно жить.

За эти четыре года я получила лишь беглое впечатление о мире, так отличающемся от того, в котором выросла. Особенное впечатление на людей производила моя компетентность. Я уверена, что уже упомянула, что мой отец был тираном, но упомянула ли, что он был настоящим неудачником, боящимся за себя постоять и позволяющим другим унижать себя? И когда приходил домой, весь свой гнев он изливал на меня. Сердиться на мать было неинтересно. Я же, напротив, доставляла ему большое удовольствие, потому что и плакала, и страдала — вся дымилась от всех этих несправедливостей.

В конце концов вспышки гнева моего отца закалили меня, превратив в компетентную, бесстрашную особу. После того как вы проживете с человеком вроде моего отца, верьте мне — впоследствии ничто из сказанного или сделанного вам уже не может ранить так, как раньше мог ранить он. Садисты изучают свои жертвы, тогда как большинство людей настолько заняты собой, что не интересуются кем-то еще. Так, благодаря тренировке, которую я получила в детстве, я была очень компетентной деловой женщиной. Я беспрерывно писала, торговала собственными контрактами, вкладывала заработанные деньги без помощи менеджера, и вот через четыре года я купила себе фешенебельную квартиру в небоскребе на Парк-авеню. Несмотря ни на что, я это сделала, и сделала быстро.

На что похожа моя личная жизнь? Думаю, ее не существовало. Моя издательница постоянно опекала меня. Когда я писала без передышки целыми днями, она даже приносила мне еду. Но издатели не принесут вам партнера для встреч. Влюбляющиеся авторы, авторы, любящие общество, не пишут. Я думаю, что если бы издательствам дали возможность, они поселили бы всех писателей в башнях на Парк-авеню, обеспечивали бы их едой и никогда не позволяли им покидать здание.

Итак, после пяти лет писательства, заработав миллионы и сделавшись автором с мировым именем, я решила принять приглашение Руфи Эдварде поехать в дебри Колорадо для двухнедельного путешествия на лошадях.

Босс Руфи посмотрел фильм «Городские обманщики» и решил, что для его подчиненных мужчин-менеджеров из верхнего эшелона поездка верхом на лошадях просто необходима. Делать было нечего — они поехали. Но в последнюю минуту босс решил, что его семейная жизнь важнее всего, и отправился с женой на Бермуды, оставив своих подчиненных выживать на бобах и пережаренном мясе.

Вернувшись, все мужчины, разумеется, уверяли, что подобные поездки придают жизни некоторую пикантность… Боссу в знак благодарности была преподнесена мишень для дротиков в видекарты Колорадо с силуэтом головы лошади посередине.

Вскоре босс сказал, что женщины-администраторы должны повторить это путешествие и исследовать мир, так изменяющий образ мыслей:

Единственной сотрудницей, за исключением секретарши, которая занималась делами компании, пока мужчины проводили время в Колорадо, была Руфь. Ей предложили выбрать трех друзей и поехать с ними.

Вот о чем рассказала мне Руфь, когда позвонила. Без всякого сомнения Руфь и меня можно назвать приятельницами. Мы вместе учились в колледже, а в течение первых семестров наши спальни были напротив через холл. Руфь растили богатые, обожающие ее родители, жизненной целью которых было дать дочери все, что она хочет. А я ходила в школу на правительственные ссуды, возвращаясь в родительский дом каждый уик-энд, чтобы заниматься стрижкой газонов и стиркой, а также для удовлетворения отцовской ненасытной жажды унижать кого-нибудь.

Наше социальное положение не имело много общего, чтобы нам было о чем разговаривать.

Руфь была высокого роста, с массой густых, темных и послушных ее воле волос. Она прекрасно одевалась: даже одетая в спортивный свитер, всегда закутывала горло шарфом от Эрме. Сопровождали ее девушки с плохой кожей, лишним весом и обалдевшими глазами. Они постоянно менялись: девушки быстро уставали от очарования Руфи, от обожания Руфи…

Всегда уткнувшись в книгу, я только наблюдала за Руфью — издалека… ну хорошо, в общем, наблюдала с завистью, фантазируя, что сейчас я — гадкий утенок, а в некий день я на фут подрасту, у меня начнут виться волосы, и в компании я буду иметь успех и перестану говорить бестактно и невпопад. Я и представить не могла, что она подозревала о моем существовании.

Надо сказать, я Руфь недооценила. Любую женщину, которая смогла сделать блестящую карьеру к тридцати годам никогда нельзя недооценивать.

Она мне позвонила и сказала, что гордится моими успехами, что следит за моей карьерой многие годы, что она сильно завидовала мне в колледже.

— В самом деле? — спросила я, как ребенок, широко раскрыв глаза. — Ты завидовала мне?

Понимая, что все, что она наболтала, — чушь, я все равно была польщена. Потом она поведала мне, что обычно следила за мной в школе и привыкла к тому, что меня уважали другие студенты. В то время как я запомнила только людей, пытающихся заставить меня писать за них статьи. Но Руфи, видимо, хотелось курить свой фимиам, ну что ж, я не возражала. Чего народ не понимает в писателях, так это того, что они жаждут одобрения, отчаянно жаждут. Ребенком я опробовала все на свете, чтобы заслужить одобрение моего отца: я отлично училась, выполняла девяносто процентов домашних дел. Я была любознательной, когда думала, что он хочет, чтобы мне было интересно, и изображала равнодушие, когда считала, что так надо.

Ему было забавно менять правила игры, не говоря мне, что он их изменил. Я привыкла свою жизнь сравнивать с одной из уточек в ярмарочном тире: перевозят с места на место, где-то меня сбивает человек с ружьем, а где-то я остаюсь невредимой. Это соответствует волнениям в детстве, но также помогает и в жизни взрослых, которые почти все делают для похвалы. Меня не купить за деньги; люди, которые орут на меня, никогда не заставят сделать то, чего я не хочу делать, но скажите мне шесть хвалебных слов — и я ваша.

Так вот, Руфь рассказала массу обо мне и о моих книгах. Она читала все. И довольно странно, что ее любимой книгой была та, в которой жертва была смоделирована по ее подобию. Я даже заставила убийцу обрить ей голову, сбрить брови и ресницы, так что она ужасно выглядела в гробу.

Между тем Руфь рассказала мне, что должна поехать в это путешествие в Колорадо, и позвала меня поехать с ней, чтобы «обновить» нашу дружбу.

Ненавистно признаться во всем том, что пришло мне в голову. Я подумала, что сейчас, когда я знаменита и богата, женщины, подобные Руфи, считают меня равной. Исчезла Никто из маленького городишка. Теперь я стала — Кто-то.

К несчастью, я опять недооценила Руфь, а может быть, я ее переоценила, потому что, как только я оказалась в Колорадо, я сообразила, что она пригласила меня, чтобы произвести впечатление на своего босса. Когда она вернется в свой нью-йоркский офис, она будет рассказывать ему, что пригласила свою хорошую подругу, подругу всей жизни — самого читаемого автора, Кейл Эндерсон.

Чтобы это сообразить, не нужно даже быть сыщиком. Как только я сошла с крошечного игрушечного самолета, приземлившегося вблизи места, называемого Чендлер, штат Колорадо, Руфь пробежала по гудронированному шоссе и обвила меня руками. Великолепно. У меня лицо вспухло от подозрительно крепких поцелуев, рот забило шелковым шарфом, а тщательно наложенный грим размазался по лицу. Позади, точно как в колледже, стояли две женщины, глядя на Руфь обожающими глазами.

— Кейл, — сказала Руфь, — познакомься с Мэги и Вини.

Мне не сказали, кто из них Мэги, а кто Вини, но одна была толстая и сверкнула на меня глазами, а другая была низенькая и худая, и я тут же поняла, что это она собирается рассказывать мне о ценности лекарственных трав.

Я приветственно улыбнулась и подумала, что надо бегом вернуться в самолет, но пилот уже выруливал на взлетную полосу. Рядом находились два ангара, один закрытый, а в другом — клянусь, что это правда! — стоял биплан времен первой мировой войны. Я снова взглянула на Руфь и решила, что в конце концов она и ее спутницы не так уж плохи.

Вдруг Руфь, улыбнувшись через плечо, сказала:

— Кейл, дорогая, не будешь ли ты так любезна понести мой голубой чемодан? Мне одной, видно, не справиться.

Что же это получается: я могу заключать миллионные контракты и добиваться того, что мне надо, могу описывать женщин, которые вытягиваются в струнку перед каждым, но, поставленная лицом к лицу с женщиной вроде Руфи, все, что я могу, — это дымиться и тащить ее проклятый чемодан вместо нее? Может, потому, что меня не любила мама? Ну да, моя мать не знала, жива ли я, пока не нужно было прочищать канализацию… Можно подумать, что я презираю женщин. Но сейчас я делаю почти все, чтобы хоть одной из них понравиться.

И вот я, спокойная и в здравом уме, уже тащу этот проклятый чемодан Руфи вместе с тремя своими, сопровождаемая ее двумя солдатами, также нагруженными багажом Руфи, в то время как ее королевское высочество несется впереди нас в атаку.

Между тем мы подошли к краю взлетно-посадочной полосы — это было частное поле, так что здесь не было небрежно комфортабельной комнаты для отдыха. Руфь остановилась и небрежно махнула рукой, разрешив опустить чемоданы.

«Ах, благодарю вас, добрая хозяйка», — подумала я и, бросив ее чемодан — не из очень дорогих, между прочим, — уселась на него.

Руфь молчала. Два ее преданных щенка не сводили с нее глаз. Насколько я знаю, у нее не было прислужниц выше или такого же роста, как она сама, она любит низеньких и скромных.

Через минуту ее величество сказало: — Кто-то обязательно будет нас встречать. Она нахмурилась, когда осмотрела шоссе. Не видно было ни единой души, а я как-то сомневалась, что у Руфи был опыт по части долгого ожидания.

Я очень мало знала о предстоящем путешествии. Объяснения Руфи были неопределенны, говоря точнее — их попросту не было. Все время она болтала о том, как ей нравится мой роман «Больше нет подбадривающих шутников». Это был один из моих лучших сюжетов: студентка высшей школы по пятницам в послеобеденное время всегда пропускала занятия по химии, чтобы сидеть в гимнастическом зале, подбадривая аплодисментами кучку бездельников, бегающих за мячом. В конце концов я предъявила ей возможность взорвать всех лидеров по организации аплодисментов, доказав раз и навсегда, что химия намного полезнее футбола. Так или иначе, я купалась в фимиаме Руфи, а потом она сказала: «Положись на меня во всем», что я радостно и сделала. В конце концов, к этому времени я убедилась, что она — один из великих гениев нашего времени.

В результате я сидела сейчас под испепеляющим солнцем Колорадо. Моим единственным утешением было то, что я собиралась реализовать все это при написании новой книги. Может быть, я сделаю убийцей писательницу детективных романов. Ее жертвой должна быть высокая брюнетка по имени Эдвайне Руфэн, и ее не поймают никогда. Или, может быть, в конце детектив скажет: «Я знаю, это сделали вы, но, зная Эдвайну, я считаю, что вы облагодетельствовали мир. Вы свободны. Только больше так не делайте».

Конечно, этого никогда не будет, потому что единственными людьми, обожавшими Руфь больше, чем «не имевшие личной жизни» женщины, были мужчины. Низенькие мужчины, высокие мужчины, некрасивые мужчины, прекрасные мужчины — все они ее обожали. Каким-то образом все пять футов восемь дюймов тела Руфи заставляли мужчин верить, что она маленькая и покинутая и отчаянно нуждается в помощи. Нуждается в помощи — как Кинг-Конг. И, как Сибил Шеферд, не имеет приятеля для встреч.

Через две минуты после того, как я решила, что попрощаюсь с этим штатом навсегда, подъехал голубой пикап и, завизжав тормозами, остановился напротив нас. Я говорю «нас» условно. Пикап остановился так, чтобы шофер мог видеть Руфь. Я и щенки — перегревшиеся, уставшие, замученные, сидящие на чемоданах Руфи — уставились на покрышки и на облезлую краску кузова грузовика.

Я посмотрела на Руфь и поняла, что возраст шофера, должно быть, где-то между половой зрелостью и мужской менопаузой, потому что, как только она нагнулась к кабине, недовольство сменилось кокетливым взглядом.

— Вы — мистер Тэггерт? — промурлыкала она.

Я тоже желала бы мурлыкать. Даже если бы правил сам Мэл Гибсон, я еще, возможно, сказала бы: «Вы опоздали».

Мужской голос загремел из грузовика, и я прямо-таки прочувствовала его мужественность. Или шофером был большой, как гора, мужчина, потомственный ковбой, или же они натренировали быков водить машины.

Руфь похлопала ресницами и сказала:

— Нет, это не вы опоздали, это мы прибыли рано.

Омерзительно!

— Конечно, мы вас простим, правда, девочки? — спросила Руфь, глядя на нас влюбленными глазами. Меня не называли девочкой так много лет, что мне такое обращение почти понравилось.

Дверца кабины со стороны шофера открылась, и я увидела перед собой танковые гусеницы, грязные гусеницы мужские гусеницы — облегченного типа. Да, они прислали мужчину огромного роста. Все еще раздраженная, с мыслью о том, есть ли в этом забытом Богом и людьми городке место, откуда отходит Американский экспресс, чтобы отсюда выбраться, я наблюдала за его ногами — как он шагает вокруг грузовичка. На нем были ковбойские сапоги, но не из экзотической кожи, и выглядели они так, как будто в них славно потрудились. Месили коровьи лепешки, что ли?

Когда он обошел кузов грузовичка, я чихнула и поэтому увидела его последним. А первое, что я увидела, — это безмолвно раскрытые рты Мэги и Вини — или же Вини и Мэги?

«Великолепно, — подумала я, почесав нос, — они послали очень красивого ковбоя, чтобы ослепить городских дам».

Мне стыдно сказать, что, когда я, наконец, взглянула на него, я отреагировала еще хуже, чем наш бесстрашный лидер. Его звали Кейн Тэггерт, и он был прекрасен: черные вьющиеся волосы, черные глаза, загорелая кожа, плечи, которым лось позавидует, а от мягкого, доброго выражения его лица у меня ослабели коленки. Если бы я не сидела, я могла бы упасть.

Руфь, опустив ресницы, познакомила нас, и он протянул руку, чтобы пожать мою. Я все еще сидела там же, глядя на него.

— Мы все немного устали, — объяснила Руфь, свирепо взглянув на меня, прежде чем схватить свой самый большой чемодан и потащить его к грузовику. Она долго училась тому, что самый эффективный способ обратить на себя внимание мужчины — это начать делать мужскую работу.

Мгновенно ковбой Тэггерт перестал пялиться на меня так, будто пытался припомнить мастерство владения речью, и двинулся помогать дорогой Руфи с ее чемоданом. Лично я была удивлена, что она знает, где у него ручка: до этого я не видела, чтобы она к нему прикасалась.

И в этот момент мы услышали звук, который миллион раз слышали в кино, но не хотели бы услышать, в реальной жизни: треск гремучей змеи. У мистера Тэггерта в руках был большой тяжелый яемодан, а Руфь, остановившись так близко к нему, что я невольно заподозрила, что она умеет не дышать, была от него слева. В шести дюймах от ее ноги лежала свернувшаяся змея, которая глядела так, как будто ее для этого наняли.

Очень медленно мистер Тэггерт повернулся в мою сторону, потому что я была дальше всех от змеи и ближе всех к дверце грузовика, и спокойно сказал:

— Откройте дверцу. Под сиденьем водителя пистолет. Выньте его, очень медленно обойдите дальней стороной грузовик и подайте пистолет мне.

Если мне позволено так о себе сказать, мой ум в критических ситуациях работает очень быстро. Я не из тех людей, которые застывают, холодея, и я тотчас же увидела в этом плане некоторые несоответствия. Во-первых, как это мужчина собирается стрелять в змею, если его рука занята чемоданом Руфи весом в семьдесят пять фунтов? И во-вторых, слишком долго обходить пикап, может, дольше, чем змее добраться до Руфи.

Я медленно открыла дверцу, так как единственная могла позволить себе двигаться, за исключением хвоста змеи, который ужасно громко трещал на этом обвеваемом ветрами поле. Так же медленно я наклонилась, достала пистолет и вздохнула с облегчением. Я надеялась, что он будет не из тех тяжелых револьверов, которые берут в руки дровосеки, чтобы пострелять. И точно — это был приятный, милый, маленький девятимиллиметровый пистолетик, и все, что нужно было сделать, — отвести затвор назад, прицелиться и выстрелить.

Что я и сделала. Я немного тряслась, так что не совсем чисто отстрелила голову бедной змее — в конце концов, она, возможно, только хотела погреться у чемодана Руфи, но убила я ее определенно.

Главное произошло после выстрела. Ковбой кинул чемодан на землю как раз вовремя — Руфь медленно, но неотвратимо начала оседать в обмороке, предварительно прижавшись к его большому сильному телу, тогда как Вини и Мэги рыдали, повиснув друг на друге.

Я осталась стоять на месте с дымящимся револьвером в руке. Глядя, как Руфь красиво поникла в загорелых руках ковбоя, я исполнила свое лучшее подражание Мэту Дилону: широко расставила ноги, подув на дуло револьвера, и воткнула его в карман юбки.

— Ну, Текс, — протянула я, — вот и еще один для Бута Хила.

Не надо иметь научную степень по психологии, чтобы понять, что ковбой разгневался. Он смотрел на меня так, будто хотел задушить. Меня спасло то, что его руки были заняты телом Руфи. Но глядел он весьма выразительно. И когда он направился ко мне, я отступила в сторону. Не думаю, что в Колорадо разрешены публичные казни, но свою судьбу я испытывать не хотела.

Но он только положил свою драгоценную ношу на сиденье грузовика — Руфь все еще изображала умирающего лебедя, но по мерцанию из-под ресниц я поняла, что она в сознании, как и я, — а потом приказал худышке из сопровождения забираться к ней. Я думала, ой треснет дверцей, закрывая ее, но ведь звук мог потревожить Спящую Красавицу, и ковбой лишь осторожно прикрыл ее.

Вини — или Мэги? — и я стояли в стороне, пока он переносил чемоданы — по четыре за раз — в кузов грузовичка.

— Забирайтесь! — приказал он другой фаворитке, и та повиновалась со скоростью — но не грацией! — газели.

Затем он повернулся ко мне — его лицо было великолепным, — и тут я решила, что не собираюсь забираться в этот пикап и позволять ему увозить меня Бог знает куда.

— Знаете, — отступая назад, сказала я, — все, в чем я провинилась, — это убила змею. И прошу прощения, если оскорбила вашу мужскую честь, но…


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5