Бог, страх и свобода

Денис Викторович Драгунский

Бог, страх и свобода

ТРАДИЦИЯ ОТКАЗА

Во всех русских событиях есть нечто «русское».

Марсель Пруст

ВРОДЕ БЫ ВСЕ ПОЛУЧИЛОСЬ, НО НИКОМУ НЕ НРАВИТСЯ.

ОДНИМ – МАЛО.

ДРУГИЕ – НЕ ПРОСИЛИ.

В общем, в сотый раз налицо некая неудача. Во всяком случае, в обществе по этому поводу существует надежное согласие. Иначе зачем было бы писать тучи статей и книг про неизвестно куда идущую Россию.

Некая – потому что существо этой неудачи не только не продумано, но даже запрос на продумывание не сформулирован с удовлетворительной ясностью.

Политико-философская проблема думанья о России называется «русская тоска». Причина тоски в том, что хочется подумать, но еще не придумал, про что именно. Тоска длится уже минимум сто двадцать лет. С тех пор, наверное, когда Достоевский решил, что «правый исход всей тоски русской» заключается в необходимости «явить неискаженный лик Христов даже всему остальному человечеству, измученному неверием и духовным распадением» (письмо Александру II, 1880). Для решения этой задачи нужна была, по мысли великого писателя, самая малость – завоевать Турцию и объединить славян.

Не надо в ужасе шарахаться. В столь экзотическом виде царю был представлен имперский проект – с миссионерской составляющей, как положено.

Что, собственно, в несколько урезанном виде и было сделано в ходе реализации решений Ялтинской (1944 года) конференции союзных держав. Правда, с ликом Христа вышли проблемы.

Тоска нахлынула оттого, что русский мыслитель, вызвавшийся дорисовать или разукрасить политику государства, постоянно не справлялся с задачей. Он ставил невыполнимые задачи – крест над Святой Софией (Достоевский), мировое правительство (Соловьев), конвергенция капитализма и социализма (Сахаров), перенос всей народной и государственной жизни в Сибирь (Солженицын).

Мыслитель был слишком независим от политической реальности. Когда же, разочаровавшись в государстве, мыслитель принимался мыслить сам по себе, он оставался в плену расхожих политических представлений. Говорил, как бывший чиновник МИДа. Выходило скучно или плаксиво.

О чем прикажете размышлять? Почему хотим, как всегда и у всех, а получается, как никогда и ни у кого? Попробуем. Но для начала вытрем глаза и носы.

В РОССИИ ВСЕ В ЦЕЛОМ НЕПЛОХО.

НИЧЕГО УЖАСНОГО НЕ ПРЕДВИДИТСЯ.

НЕ ВЫМРЕМ. НЕ ПЕРЕРЕЖЕМ ДРУГ ДРУГА.

НИКТО НАС НЕ ЗАВОЮЕТ.

МЫ ТОЖЕ НИКОГО НЕ ТРОНЕМ.

Сами глядите – никаких крупных социальных катаклизмов в России не предвидится. Все дело в демографии. Народ стареет и уменьшается в количестве. Где массы жадной до перемен молодежи? Где перенаселенная сельская местность, выбрасывающая в города потоки голодных людей, ищущих работу и крышу над головой? Какая еще гражданская война, вы про что?

Но при этом нас сто сорок с лишним миллионов. Средняя убыль – тысяч семьсот в год. Подсчитайте, сколько лет осталось до полного исчезновения, если такое вообще может случиться. Тем более что демография – загадочная штука. Вполне возможно, лет через десять – или через пятьдесят – пойдет сильный прирост населения.

Или нет. Но Китай все равно не захватит нашу Сибирь – даром что с той стороны страшное демографическое давление, даром что мы Китаю вполне самоубийственно продаем современную боевую технику. Американцы никогда не допустят, чтобы разбросанные по всей Сибири так называемые «объекты Минатома» оказались в руках китайцев. Шутить изволите, Russians?! Один мой знакомый был в США на командноштабных учениях. Отрабатывалась защита Владивостока от китайской агрессии.

Но люди настаивают, что все ужасно. И не только те, кто действительно нищенствует в опустевших деревнях или собирает пустые бутылки в городах. Те как раз вообще ни о чем таком не думают и ничего такого не высказывают – разве что корреспондент прицепится с дурацкими вопросами: «Правда, что о вас совсем забыло государство?» – «Совсем, касатик, забыло!» Им плохо всегда – так сказать, по социально-региональному определению. Эти люди почти ничего не производят и не потребляют, они не голосуют на выборах, не читают газет и не выходят на митинги. Они доживают свою жизнь по краям общества, ни на что не жалуются, и улыбка часто появляется на их пыльных лицах.

ОНИ ТОЖЕ – НАШИ БЛИЖНИЕ.

ТУТ БЫ И ЗАМОЛЧАТЬ.

Но не получается. Потому что «опять все плохо, опять не получилось», потому что общество опять готово отказаться от того, что лелеяло последние десять – двенадцать лет, потому что вновь начинается истерика по поводу России, ее судьбы и миссии – именно поэтому эти наши ближние обречены и далее жить-доживать на подножном корму и на помойках.

ВСЕ ГОВОРЯТ – РОССИЯ, РОССИЯ.

А ГДЕ ОНА? ЧТО ОНА ТАКОЕ?

ЕСТЬ ЛИ ОНА?

Нельзя же, в самом деле, говорить о чем-то совсем неизвестном и непонятном. Нельзя же всерьез считать Россией контур на карте, Кремль и Охотный ряд или сколько-то там субъектов Федерации. Или учебник истории. Тем более что это совершенно разные вещи. А учебников истории вообще может быть очень много.

До недавних пор я был убежден, что Россия – это ее литература. Но литература в России тоже очень разная.

Тут тебе Иван Бунин, тут тебе Георгий Марков. Между этими двумя Россиями можно втиснуть еще десять – или сто.

РОССИЯ – ЭТО НАШ УГОВОР ПО ПОВОДУ ТОГО, ЧТО ОНА ЕСТЬ.

ТО ЖЕ КАСАЕТСЯ И АМЕРИКИ.

И ВСЕХ ДРУГИХ СТРАН.

Но чем-то же они должны различаться?

Разумеется. Каждая страна (государственность, культура, национальная история, стиль повседневности и т. п.) – это некое весьма условное пространство символов и соглашений. Как уже было сказано, мы согласны с тем, что оно есть. Это непреложно, без этого дальнейший разговор теряет смысл. Далее, мы согласны, что некие символы и соглашения принадлежат к этому пространству, а другие – нет. Тут могут начаться проблемы. Кто такой Набоков – эмигрант-порнограф или великий русский писатель? От ответа на этот вопрос зависит наше понимание России.

ПОЛУЧАЕТСЯ ЛЕКЦИЯ ПО ЧЕМУ-ТО СТРУКТУРНОМУ.

НЕ НАДО.

Тогда по-быстрому: главная характеристика страны (культуры) – отношение к самой себе. К собственным достижениям. То есть к традиции.

ЧТО РУССКОГО В РОССИИ?

Россия пребывает в процессе постоянной институциональной ломки и переоценки социальных ценностей. Громко отказавшись десять лет назад от коммунизма, Россия начала пересматривать ценности демократии.

Иногда кажется, что Россия с неизбежностью отрицает собственную политическую и духовную аутентичность (будь это монархия, коммунизм или демократия; официальная религия или официальный атеизм; плановое хозяйство или экономический либерализм). Она не использует накопленные достижения даже в смысле отрицательного опыта. Она отбрасывает любые свои достижения и с невиданным постоянством обменивает их на следующий проект, сводя его к утопическим крайностям.

Кажется, что есть некая особая «злокачественная основа» российского (русского) национального поведения. Поведения нации, как части мирового сообщества, и поведения людей, принадлежащих к данной нации. Это отказ от традиции, который, через несколько поколений, становится «традицией отказа».

МОЖЕТ БЫТЬ, ТАК БЫВАЕТ ВЕЗДЕ.

По меньшей мере шесть поколений в России живут в отказе от традиции, испытывая на себе радикальные перемены в институтах и ценностях.

«Великая реформа» Александра II, контрреформы Александра III, Октябрьская революция, сталинские чистки и репрессии против октябрьских революционеров, хрущевское «разоблачение культа личности», брежневские контрреформы, горбачевская перестройка и следующие за ней сегодняшние попытки построить демократическое государство, гражданское общество и либеральную экономику.

Внутри этих больших исторических «ступеней отказа от традиции» наблюдаются ступени меньшего размаха. Например, в эпоху Николая II переход от устарелого тугоподвижного абсолютизма к попытке построить конституционную монархию – и снова к реакции и войне.

Советский период также характеризуется бесконечной сменой институциональных и ценностных парадигм. Введение НЭПа (тяжелая реакция «истинно верующих» коммунистов) и ее отмена (шок для «частников», трестовской бюрократии и немалой части потребителей). Уничтожение православной церкви. Коллективизация, то есть разрушение традиционного крестьянского уклада. Индустриализация, то есть резкое изменение соотношения городского и сельского населения и связанное с этим формирование «посадской» (пригород, барачная окраина, поселок городского типа) культуры, которая не является ни деревенской, ни городской. Замена коммунистического интернационализма идеологией русской великодержавности.

Самые последние институциональные и ценностные перемены опять сопровождаются призывами «вернуться к традициям». Однако, поскольку каждое поколение радикально ломало традиции поколения предыдущего, не всегда ясно, о чем речь – если не об исторических декорациях.

НАВЕРНОЕ, ТАК БЫВАЕТ ВЕЗДЕ.

Российский отказ от традиции явился, скорее всего, трагическим результатом попыток быстрого ответа на модернизационные вызовы. Главным содержанием этих вызовов была необходимость включиться в сообщество развитых (прежде всего западных) стран и, тем самым, необходимость говорить с ним на одном языке.

Разделять их политические и экономические ценности, а также усваивать культурные и технические достижения. Зачем? Чтобы остаться Россией.

КОНЕЧНО ЖЕ ТАК БЫВАЕТ ВЕЗДЕ.

Но Россия все время отставала от мирового процесса модернизации. Большое, тугоподвижное, плохо проветриваемое пространство с трудом меняло внутренние очертания.

Конечно, скверно, что все время приходится ориентироваться на Европу или Америку. Хочется обидеться, бросить все к черту или обратиться в руководящие инстанции – сделайте же что-нибудь, надоело все время догонять! Хочется быть самим собой!

А что тут поделаешь? Тут даже руководящие инстанции бессильны.

Получалось так: чем настойчивее Россия стремилась сохранить свою самобытность, тем чаще и решительнее менялись векторы ее движения, тем беспорядочней шел поиск новых ценностей.

РУССКАЯ САМОБЫТНОСТЬ ЕСТЬ СЛЕДСТВИЕ РУССКОЙ ЗАКРЫТОСТИ И РУССКОГО ЖЕ НЕВЕЖЕСТВА. ШВЕЙЦАРСКАЯ САМОБЫТНОСТЬ – ТОЖЕ.

И ЛЮБАЯ ДРУГАЯ.

Но к своей самобытности Россия всегда относилась весьма двойственно.

С одной стороны, самобытность рассматривалась как безусловная ценность. С другой стороны, российский жизненный стиль явно не устраивал самих русских – и это относилось не только к советской действительности, но и ко всей национальной жизни в более глубокой исторической ретроспективе.

Фольклор, литература и журналистика веками выставляли на всеобщее позорище и посмешище нашу лень, пьянство, разгильдяйство, безрукость, вороватость, лживость и злобность. Возглас «Так жить нельзя!» приобретал значение порождающей модели российского жизненного стиля – этого, наверное, довольно редкого стиля, где острое ощущение неправильности собственного социального поведения и составляет основное содержание этого поведения. Понимание (или декларирование) неправильности отдельного поступка или всей жизни служит заменой правильному поступку или правильной жизни.

При этом сама «правильность» не есть нечто позитивное в европейском, демократически-рыночном, правовом – каком хотите – смысле слова.

Никому в России так не доставалось от фольклора, литературы и особенно от журналистики, как добропорядочным обывателям, педантичным чиновникам, оборотистым купцам и служакам-офицерам – этим столпам демократии и свободного рынка. Призывы Розанова уважать чиновника, офицера и просто семьянина остались без ответа. Философы тоже терпеть не могли мирных обывателей. Алексей Федорович Лосев называл их мелкими душонками, тошнотворными эгоистами, «относительно которых поневоле признаешь русскую революцию не только справедливой, но еще и малодостаточной» («Диалектика мифа», 1930). Тем самым с порога отвергалось знаменитое обращение Адама Смита к эгоизму булочника и мясника как к основе рыночной экономики. «Паршивый мелкий скряга хочет покорить мир своему ничтожному собственническому капризу» – разумеется, Лосев писал это отнюдь не в связи с рыночными теориями, но несовместимость жизненных стилей вырисовывается четко.

Тут уже не только о рынке речи нет, но и о простом личном интересе. Нет речи о приемлемой системе обмена интересов в обществе, то есть о моральной санкции на само существование общества.

ПРАВИЛЬНО ЖИТЬ НЕПРАВИЛЬНО.

НЕПРАВИЛЬНО ЖИТЬ ПРАВИЛЬНО.

Нужна не правильность, а праведность, то есть недостижимый нравственный идеал, который только и можно противопоставить тотальному «так жить нельзя». Но праведно жить в реальности тоже нельзя, святость не может быть уделом всех или многих. Праведников должно быть очень мало. Один или два, как полагал величайший русский диалектик Смердяков, да и то это монахи-отшельники, которые «где-нибудь там в пустыне египетской в секрете спасаются, так что их и не найдешь вовсе» (Достоевский, «Братья Карамазовы», 3, VII).

На самом деле – с более новой точки зрения – они не просто спасаются – то есть спасают себя, и только. Они спасают и нас – «братское замещение греха одних терпением других» (Сергей Аскольдов, «Религиозный смысл русской революции», 1918) – старая русская – вроде бы даже прямо византийская – конструкция, позволяющая грешникам паразитировать на подвиге праведников.

Впрочем, то, что св. Феодор Студит (IX в.) называл «взаимным переходом добра с одного на всех и обратно», вовсе не подразумевает автоматического самоизбытия порока исключительно потому, что где-то существует чья-то добродетель. Ведь у Феодора Студита, собственно говоря, речь идет о братьях, «союзом любви связанных». То есть, скорее всего, о монашеском общежитии, поскольку сам он был настоятелем монастыря. С некоторой натяжкой это не что иное, как взаимная поддержка в коллективе, вот и все. Но даже если этот текст понимать как разговор о мистическом единстве всех христиан, то все равно – не просто «с одного на всех», но «и обратно». Проще говоря, один за всех и все за одного.

Однако наши любители душевного комфорта выкинули это «и обратно».

Кажется, это чисто русское изобретение, причем сравнительно недавнего времени (конец XIX в.), – про то, что Русь спасется молитвой старца. Во всяком случае, в рассуждениях на эту тему – у того же Аскольдова (в едином теле Святой Руси «праведность десятков миллионов очищала и просветляла в единстве народного сознания грех немногих тысяч поработителей») – нет ссылок на святоотеческую литературу.

ТОЧНЕЕ, Я ЭТИХ ССЫЛОК НИГДЕ НЕ ВИДЕЛ.

А ЛИСТАТЬ НАСКВОЗЬ ВСЕ 166 ТОМОВ «ГРЕЧЕСКОЙ ПАТРОЛОГИИ» МНЕ БЫЛО НЕДОСУГ.

То есть это не ортодоксально, не православно. Святые Отцы насчет «греха поработителей» (эксплуататоров народа) были настроены весьма серьезно. Особенно св. Иоанн Златоуст. Не говоря уже о Евангелиях, где говорится о фарисеях, которые разоряют дома вдовиц и лицемерно долго молятся – «и примут тем большее осуждение» (Мт. 23.14; Мк. 12. 38—40; Лк. 20. 46—47).

Значит, Спаситель осудил, а русский народ простил. Это уже даже не «народ-богоносец», это забирай выше – «народ-вместо-бога».

Хотя самому Аскольдову вроде бы не свойственно народопоклонство. Наоборот, в 1918 году, когда он писал свою статью, настроение было иное. Было отвращение и страх перед озверевшими массами. Но общий контекст затягивает. Не сегодня, так сто лет назад, но все равно Святая Русь, где рабы прощают своих господ-мучителей.

Отвлеклись. Вернемся. Вот и выходит: поскольку мой грех – в изобретенном мною способе рассуждения – всегда искупается чужой праведностью, не грех и подтасовать, или, если угодно, подпереосмыслить, кое-что из богословского наследия. Подфантазировать, подлепить свое – и объявить это исконным свойством русской православной души.

Вот вам и хваленая русская религиозная философия. То есть очередная русская отсебятина.

А МОЖЕТ БЫТЬ, И Я СЕЙЧАС ДЕЛАЮ ТОЧНО ТАК ЖЕ? И ДАЖЕ СКОРЕЕ ВСЕГО.

А ОТ КОГО ГОВОРИТЬ, ЕСЛИ НЕ ОТ СЕБЯ?

Интересно, что Смердяков (иногда кажется, что это более чем реальная фигура) в своих поразительных рассуждениях о прощении грешника не говорит о молитве старца, более уповая на Божью милость как таковую. Он апеллирует к судьбе Благоразумного Разбойника, который на кресте покаялся и был прощен. Это вполне ортодоксально, это православно. Почему-то думается – если бы идея о спасительной молитве старца была тогда в ходу, Смердяков непременно бы ее подхватил.

Выходит, что идея появилась (или процвела) где-то между восьмидесятыми XIX века и десятыми ХХ века.

НО ЕСЛИ НЕ ТАК – НЕ КЛЯНИТЕ, А ИСПРАВЬТЕ.

Так что, скорее всего, «молитва старца» – это наш ответ индустриальной модернизации 1880-х годов. Трудно, не хочется менять весь жизненный стиль – от бытового навыка до моральных правил, трудно примириться с личной ответственностью. Под грохот чугунки ломается «м1р», община, «общество», княгиня Марья Алексевна тоже исчезает. Некому не то что за тебя ответить, некому тебя поправить и даже – даже наказать некому, этак по-отечески.

Теперь ты сам и только сам. Страшно.

Только начали индустриализоваться – и тут же наступил отказ от ценностей индустриализма. От ценностей модернизации, европейства, личного достоинства и т. д. и т. п., к которым Россия продиралась весь XIX век.

Старец придуман специально для того, чтобы отмолить грехи наши. Таким образом, всем остальным можно жить так, как жить нельзя.

И если что-нибудь когда-нибудь – мы не пропадем! Бог призрит на нас, грешных! Десяток диссидентов-правозащитников встанут с самодельными плакатами в пикет, отсидят в тюрьме, сколько будет дадено, а мы через два десятка лет умилимся – спасли, Божии люди, честь России! А сами пойдем чай пить. Потому что – свету ли провалиться или чтобы мне всегда чай пить?

Успокойтесь, жрецы русской идеи, миссии, святости, самобытности и уникальности, а также соборности, духовности и державности. Все будет по-вашему.

Свету – провалиться. Вам – всегда чай пить.

У САМОВАРА Я И МОЯ МАША, А ЗА ОКНОМ СОВСЕМ ДРУГОЙ ДИСКУРС.

(пожалуйста, с ударением на последнем слоге, на «у», и не для складу, а потому что так на самом деле будет правильно. От латинского discursus.)

Фрейд пишет: «Русская психика вознеслась до заключения, что грех явно необходим, чтобы испытать все блаженство милосердия Божия, и что поэтому, в основе своей, грех – дело явно богоугодное» («Будущее одной иллюзии», 1927).

Однако и оппонент Фрейда К. Г. Юнг, не будучи русским, также полагал, что грех есть главнейший путь к познанию благодати («Воспоминания, сны, мысли», 1961).

Что это? В случае Фрейда, который пишет атеистический трактат, это, скорее всего, аллюзия к опять же Достоевскому – возможно даже, к упомянутому тексту, где философствует Смердяков. Или к прототипической чисто (?) русской пословице – «не согрешивши, не раскаешься; не раскаявшись, не спасешься».

С Юнгом сложнее. Юнг описывает собственные переживания – грех богохульных мыслей и фантазий (грандиозное видение Бога, который с небесного престола испражнился на крышу храма и проломил ее глыбой кала). Допуск этих картинок в свой мысленный взор, разрешение себе фантазировать про такую скверность. И сладкое чувство облегчения. По протестантскому вероучению, воля человека несвободна. Значит, любой грех есть исполнение вышней воли. А стараясь быть безгрешным, ты грешишь, ибо состязаешься с Богом, который один только благ и чист. А ты должен быть чумазым и шкодливым ребенком.

Потому что Бог – это отец. Или даже обоеполый родитель, с грозным карающим фаллосом и уютной, принимающей, баюкающей утробой.

Раскаяние и спасение всегда впереди. Поскольку впереди в конечном итоге смерть. «Наг я вышел из чрева матери моей, наг и возвращусь туда» (Иов., 1.21). «Туда», во чрево, оно же могила, оно же прощение. Страдальчески-искупительная поза мужчины, спрятавшего голову в колени женщины, которая в данной композиции есть Мать-Бог и Родина-Мать. А также Партия, Армия или Братва.

Прими меня – дай мне исчезнуть в тебе.

НА ТВОЙ БЕЗУМНЫЙ МИР ОДИН ОТВЕТ – ОТКАЗ.

Индивидуальное стремление нырнуть назад в утробу – желание смерти – и отказ, о котором мы говорили – отказ нации от модернизационных перемен, – все это одно и то же явление. Страх света, жизни, движения, ненависть к собственной (а там и к чужой) индивидуальности, нежелание прислушаться к негромкому голосу разума.

Погрузиться в утробу (бежать в самобытную Россию, заснуть вечным евразийским сном) – значит, не только исчезнуть самому. Значит, уничтожить эту самую утробу как вещь-для-себя. Уничтожить Россию как пространство соглашения. Превратить ее в стигийский поток околоплодных вод.

БЫТЬ РУССКИМ – ЗНАЧИТ ОТРИЦАТЬ РОССИЮ.

Если тебе нравится твоя страна, значит, ты тупой американец. «It’s your land, it’s my land, from California to the New York Island!» Или презренный совок. «Широка страна моя родная!»

НО ПОЧЕМУ У НАС ТАК?

Миссия исчерпана. Было – Великий Полигон мировой цивилизации, испытательный стенд, на котором пробовались модели жизнеустройства, философские концепции и художественные стили, реализовались большие и малые утопии, испытывалась на крепость человеческая мораль.

Стало – нормальная страна. Большая, но небогатая. С более или менее образованным населением. С трезвым руководством. В общем, со скромной, но твердой перспективой. Но кому-то стало скучно.

Ах, не отказаться бы с разгону и по привычке...

Дай Бог, скоро вся эта самобытническая истерика закончится. На уникальную глобальную авангардно-путеуказующую миссию сейчас активно претендуют американцы. Пусть их. Мы уже платили по этим счетам.

А нам в спокойной обстановке надо будет продумать и понять соотношение индивидуального и национального русского «я». Ответить, например, на такой вопрос – почему новая внешнеполитическая реальность воспринимается нами так болезненно? В современных обстоятельствах патриотизм – это озабоченность по поводу интимных связей с родной страной, которая тебя отвергает в пользу мирового сообщества.

У ВСЕХ ТАК.

Написано в сентябре 2001 года («Искусство кино», 2001, № 10)

БОГ, СТРАХ И СВОБОДА

В иных местностях народ не понимает решительно ничего, ни в словах службы церковной, ни даже в ««Отче наш». И, однако, во всех этих невоспитанных умах воздвигнут алтарь Неведомому Богу.

К. П. Победоносцев

Власть коммунистической идеи заканчивает свое существование и как фактор мировой политики, и как индивидуальный духовный опыт сотен миллионов людей. Страх отступает. Наступает свобода. Возвращаемся к Богу. Из тупика парадов, салютов и кумачовых полотнищ выруливаем на деполитизированный простор, где в синем небе золотятся маковки церквей и звучит далекий благовест заутреннего звона.

Сказывается усталость от бесконечных социальных экспериментов. Поэтому самыми крепкими, самыми притягательными и популярными становятся идеи возвращения к истокам, возрождения, реставрации. Не так важно, что именно возрождать, главное – не строить заново, не идти в который раз непроторенным путем. Такое общественное настроение понять легко. Другое дело, что вытащенные из прошлого идеалы – начиная от великой и процветающей Российской империи и кончая «неискаженным» марксизмом-ленинизмом – все это соблазн и миф. Точно такой же миф – идиллическое православие, легенда о Святой Руси. Официально-православная Россия не была христианизирована, не была евангелизирована на уровне личного мировоззрения и опыта. Об этом свидетельствовали и Победоносцев, и Розанов, и Соловьев, и даже Чехов: истово верующая Ольга из рассказа «Мужики» со слезным умилением произносила непонятные слова «дондеже» (пока не) и «аще» (если). В примитивной военной монархии, какой являлась Россия, церковь была госучреждением, Главпуром империи, и духовный подвиг отдельных ее служителей не меняет дела.

Идея государственного православия сохранилась в исторической памяти современных консерваторов, и вот уже церкви предлагается занять место КПСС в авангарде борьбы за светлое будущее (М. Антонов). Слово «духовность» со всевозрастающим церковным наполнением звучит с телеэкрана и со страниц газет так же часто и в тех же контекстах, как ранее – «партийность». Появилось кошмарное сокращение РПЦ, подверстывающее Русскую православную церковь к известному политическому ряду. Мне уже приходилось беседовать с молодыми людьми – слава богу, не священнослужителями, а церковными чиновниками, которые сами себя именовали «представителями РПЦ». Свято место пусто не бывает.

Бог – если отвлечься от чисто богословских истолкований – всегда был средоточием высших, непреложных нравственных норм. Но приходится говорить в прошедшем времени – «был». Во всяком случае, таким высшим судией был скорее «Неведомый Бог» давней российской глухомани, чем утонченный и одновременно очень рациональный и удобный Бог нынешних новокрещенцев. Тех, которые бегут в храм кто с партсобрания, кто из театра-студии, кто с националистического митинга, а кто и с эстрадного концерта, где впервые услышал имя Божье под аккомпанемент японского синтезатора.

Может ли свобода от аморализма породить мораль? Ведь теперешняя свобода – это, в сущности, Свобода-2, а Свобода-1 уже состоялась в революцию, когда были опрокинуты религиозные нормы, а их место занял сознательный революционный аморализм – подробно разработанная и официально утвержденная доктрина насилия.

Нарушилась гармония между Домом и Миром. В здоровой, то есть в устоявшейся, культуре долг перед государством и долг перед близкими и самим собою согласуются путем личного религиозного опыта. В Боге примиряются страх перед безличным государственным насилием и желание личной свободы. Свобода, отказавшись от Бога, высвободила страх, уничтоживший ее самое.

Направо пойдешь, налево пойдешь, прямо двинешься... Три дороги, три богатыря, запнувшиеся о камень безбожной свободы. Маяковский, Короленко, Горький. Маяковский сказал революционному аморализму безусловное «да» и своим самоубийством напророчил гибель вождей так называемой ленинской гвардии, изобретателей мясорубки, первыми сгинувших в ее горловине.

Короленко сказал столь же безусловное «нет» и беззвучно исчез в голодной Полтаве, оставшись в школьных хрестоматиях автором трогательных и скучноватых «Детей подземелья». Умнее всех оказался Горький. Авансировав свою моральную безупречность перед нынешними строгими судьями с помощью «Несвоевременных мыслей» (как чуть раньше авансировался перед большевиками с помощью романа «Мать»), Горький принялся строить компромисс. Увы! Поле исторической битвы осталось за ним. Компромисс между людоедской практикой государства и естественным стремлением к мирной домашней жизни создавался по мере того, как расхристанные бойцы революции заменялись аккуратными чиновниками. Этот компромисс, подменивший былую гармонию Дома и Мира, представлял собой устойчивую смесь, составленную из военно-бюрократических традиций, верности приказу, а иногда и слову, из преданности начальству и узкому кругу близких, а также из своеобразных заменителей честности. Каждый, даже самый жестокий и тупой, чиновник хоть раз да за кого-то заступился, хоть раз да возразил начальнику, и не уставал напоминать об этом блистательном факте. Сюда же обычно прибавлялась и элементарная добродетель в семейной жизни. По мере ослабления репрессий (1950 – 1970-годы) сформировался комплекс «лично порядочного человека», с ударением на слове «лично», что подразумевало всеобщую замаранность в непочтенных общественных делах. Личные связи между людьми делались тем сильнее и важнее, чем больше ослабевали политические. Страх из недостойного чувства превратился в уважительную причину политического безразличия. «Почему же вы молчали?» – «А мы боялись!»

Но вне политики на «лично порядочного человека» можно было, безусловно, рассчитывать. При этом мера его житейской надежности была прямо пропорциональна степени его консерватизма. Морально растленное общество сковывалось ритуалами «порядочности». Очевидно, здесь мы имеем дело с нравственной ценностью традиции как таковой. Традиция обладает странным свойством уравновешивать доброе и злое, сглаживать, примирять противоречия. Отказ от традиции – даже во имя свободы – оборачивается уничтожением норм человеческого общежития, разрушением более или менее приемлемых форм социального поведения. Что за мораль идет на смену революционному аморализму и застойно-консервативному кодексу «личной порядочности»?

В большой политике наши крайние радикалы выдвигают почти исключительно негативные программы, исполненные подросткового разрушительного энтузиазма. Духовная связь с большевиками, постоянно вменяемая радикалам в вину, на самом деле весьма поверхностна. У тех была вполне определенная цель – овладеть громадной страной и править ею к собственной выгоде. Радикалы же стремятся к распаду империи и к еще более бесчеловечному и бессмысленному разделению людей, чем классовое размежевание.

Казалось бы, классовая борьба – куда уж более! Оказалось, есть – национальная сегрегация... Потоки беженцев, погромы, пограничные войны, ужасающая судьба полукровок – вот реальное содержание радикальных и демократичных словес о свободе, суверенитете народов и избавлении от диктата Центра. Большевики шли на террор сознательно, радикалы же не видят – или не желают видеть – кровь невинных обывателей за увлекательными политическими декларациями.

Весьма отвлеченные соображения радикалов не складываются в сколько-нибудь последовательную (даже аморальную!) систему норм и ценностей. Негативные, разрушительные устремления радикалов порождают не аморализм, как у революционеров-большевиков, а имморализм. Печальный парадокс – взгляды консерватора мне глубоко противны, но он, так или иначе, морален, и я могу на него по-человечески положиться, или вести с ним адекватный диалог, или, по крайней мере, прогнозировать его действия. Политические воззрения радикала сами по себе и справедливы, и, бывает, даже гуманны, но он имморален, и поэтому на него трудно рассчитывать и в обычной жизни, и даже в собственно политической деятельности.

Об этом же говорят бесконечные расколы, размежевания и взаимные обвинения внутри радикальных движений. Зачем в партии, в депутатской группе по пять сопредседателей? Сопредседатели обычно бывают в смешанных комиссиях – по числу сторон, – а здесь-то почему? Боятся чьей-то единоличной власти. Из-за спины свободы, как и семьдесят лет назад, выглядывает страх, и снова Дом приносится в жертву Миру, и снова маленький человек пойдет на плаху во имя чего-то великого и прекрасного. Маленький человек всегда проигрывает в большой политической игре.

Возвращение к Богу тоже грозит превратиться в игру – воздвижение храмов, пышные празднества, присутствие духовенства на любом мало-мальски значительном собрании («А представители духовенства?» – строго вопрошает проректор, просматривая списки приглашенных на вечер памяти известного профессора-филолога). Но нам, чтобы вернуться в моральное пространство цивилизованного мира, необходима своя Реформация. Не выстаивать литургии, совершаемые на малопонятном старославянском языке («аще» и «дондеже»), а вдумчиво читать Писание. И стараться жить по Писанию. Но это еще далекодалеко впереди. Сначала надо просто научиться жить.

Но как? Кто научит? Опять приходится надеяться на тех, кто живет в благополучии духовном и телесном, – проще говоря, на развитые страны. Конечно, они прекрасно понимают, что без их помощи маятник страха и свободы разметает Россию, превратив ее в бездонную воронку, которая втянет в себя беззаботный мир. Поэтому они непременно будут нам помогать. Но мы сами – неужели мы только черная дыра на карте, которую цивилизованный мир, спасая себя, будет вынужден как-то залатать? Или мы представляем для мира какую-то положительную ценность?

Я думаю, что да. Россия-СССР накопила гигантский опыт, политический и человеческий, связанный с бесконечными попытками осуществить неосуществимое. Политический опыт – проработка тупиковых государственных, экономических, социальных, национальных моделей. Человеческий опыт – опыт страдания, терпения, выживания в невыносимых условиях. Этот опыт принадлежит всему человечеству – без этого опыта миру не раз придется заглядывать в пропасти, в которых уже побывала Россия.

Написано в январе 1991 года («Век ХХ и мир, 1991, №1)

У НАС БЫЛА УЖАСНАЯ ЭПОХА

Пятнадцать лет назад не стало СССР. Давно или недавно? Я помню тот август ясно и ярко. И не я один. Но подробности и картинки уже не так интересны. Хотя есть очень любопытные и поучительные детали.

Гораздо важнее другое. Уже подросла молодежь, которая не помнит «той страны». Потому, что в ней не жила. Просто физически: ребята родились после 21 августа 1991 года, и сейчас им пятнадцать лет. То есть почти взрослые люди. А те, которые родились за три, четыре, пять, а то и за десять лет до этого, – и вовсе взрослые, безо всяких «почти». Могут заключать брак, избирать и быть избранными, владеть имуществом и совершать с ним сделки. У многих хорошо получается – особенно что касается сделок. Но СССР они тоже не помнят. Напрочь. Потому что запомнить не успели.

Возникает странный сдвиг исторической памяти.

С одной стороны, кажется, что все всегда было так – или почти так, – как сейчас. Однажды я написал: «Будь честен. Не любишь либералов – выброси мобильник».

Меня просто не поняли. Люди начисто забыли, что при советской власти источник альтернативной информации был один – транзисторный радиоприемник. Маленькое глуховатое ухо, приникшее к стене, отгораживавшей страну от всего мира. Связь была односторонней: мы слушали то, что нам говорили. Задать вопрос или высказаться самому было невозможно и опасно. Даже позвонить за границу было крайне хлопотно – звонок надо было заказывать за сутки или более. Автоматическая междугородная и международная связь появилась в ходе реформ Ельцина – Гайдара. Тогда же в страну хлынули компьютеры, принтеры, копиры и факсы. Чуть позже – мобильные телефоны. Появился Интернет.

Это не просто техника – это инфраструктура свободы. Извините за такую прозу, но свобода без технического обеспечения – пустой звук. Такую свободу мы лопали за обе щеки в СССР. В советских учреждениях копировальные машины стояли в спецпомещениях за железными дверями, и, чтобы скопировать любую бумажку, надо было брать спецразрешение. Когда множительная техника появилась в свободной продаже – цензура исчезла.

Помнится, один замечательный советский писатель публично призывал правительство запретить свободную продажу копировально-множительной техники. В просторечии – ксероксов. Он болел душой за родную советскую власть, но не только за нее – за родную советскую литературу тоже. «Это что же получается? Каждый будет печатать, что ему вздумается?» Честно говоря, его опасения были не напрасны. Свобода печати уничтожила советскую литературу. Не надо пугаться. Отдельные хорошие или популярные у читателей книги остались, разумеется. Даже книги этого встревоженного писателя, который со страху на минуточку подался в провокаторы, – его книги остались тоже. Потому что писатель, несмотря на свою омерзительную политическую позицию, был и остается великолепным стилистом, мастером прозы. Такое бывает – например, во Франции именно таков был нацистский прихвостень Луи-Фердинанд Селин. Короче говоря, художественные тексты остались, а советская литература, как ленинско-сталинское изобретение, как особый институт, как совокупность учреждений и правил – от Союза писателей до неписаных законов партийности и народности, – исчезла.

Вместе с цензурой исчез политический сыск. Не дожидаясь принятия новой демократической Конституции.

Но, увы, большинство народа не любит выстраивать логические цепочки, даже самые простые.

Люди помоложе уверены – компьютеры и MP3-плееры были всегда. Издавна, искони, от начала времен, и не морочьте нам голову какими-то рыночными реформами. То есть можно весело скандировать: «Сталин, Берия, ГУЛАГ! Сталин – герой! Путин – геморрой!» – и пользоваться всеми благами открытой экономики и правового государства.

Люди постарше считают, что вся эта технологическая благодать, вкупе с демократией и свободой, – плод естественного развития страны. Что и при Советах все было бы точно так же – ну, может быть, с небольшими вариациями. Опять же, не морочьте нам голову всеми вашими путчами и конституциями.

На улицах висит плакат к юбилею какой-то строительной организации: «50 лет на рынке недвижимости». А в метро – реклама знаменитого мясокомбината: «Микоян. Поставщик Кремля с 1936 года». Вместо исторической памяти воцарилось вечное «сейчас». Рынок недвижимости был всегда. И уже семьдесят лет некий предприниматель Микоян (то есть, надо полагать, его наследник в третьем колене) предлагает москвичам широкий ассортимент колбасных изделий.

На первый взгляд кажется, что это прекрасно. Люди живут сегодняшним днем, зарабатывают деньги и тратят их, как пожелают, – и разве не к этому стремились либеральные реформаторы, пришедшие к власти как раз после августа 1991 года?

На самом деле это не очень хорошо и даже опасно. Итак, с одной стороны, люди уже привыкли к благам свободы. Но, с другой стороны, они легко поддаются на якобы ностальгическую пропаганду. Легко усваивают разнообразные высказывания под общим грифом: «Не все так было плохо в Советском Союзе». И далее: «А не поторопились ли мы в 1991 году?» И наконец: «Конечно, СССР не восстановишь. Но попробовать можно. Хотя бы отдельные, самые лучшие его черты».

Девяносто девять процентов народа, которые повторяют эту белиберду, ни в чем не виноваты. Именно потому, что они всего лишь повторяют чужие слова и мысли. Они потребляют готовый продукт под общим названием «старые песни о главном». Они слушают радио и смотрят телевизор, где вроде бы умные дяди и тети рассказывают, что «у нас была великая эпоха». Что мы жили «бедно, но дружно». И что «нас уважали и побаивались». А потом надевают майки с серпасто-молоткастыми гербами и берут в руки флажки с портретами Ленина и Сталина. Старики называют это борьбой за социальную справедливость. Молодые – неизвестно почему – стёбом. А те, кто посредине – то есть люди зрелые, сильные, опытные, – пытаются отформовать из этой грязцы что-то более или менее определенное.

Начинается культурно-политический пинг-понг. Вот как он выглядит.

В народе тихо бродит некое недовольство жизнью. Это естественно. Народ в принципе не может быть всем и всегда доволен – хотя бы в силу того, что людей очень много, а их жизнь трудна. Чтобы широкие народные массы испытывали сплошной энтузиазм, ликование, а также чувство гордости и глубокого удовлетворения, для этого нужны десятилетия беспощадных и пристальных репрессий. Когда сажали за неуместную улыбку. Или, наоборот, за неуместно серьезное лицо. Получается – чем больше свободы, тем сильнее люди недовольны. Точнее говоря, тем легче и безопаснее выражать свое недовольство.

И вот, некие безответственные (или просто подлые) господа решают сделать свой небольшой бизнес именно на этом недовольстве. Которое, повторяю, спровоцировано свободой. Они начинают нести в широкие массы читателей и зрителей всякую советчину. Песни и биографии, псевдоисторические исследования и яростную критику демократии.

Хотя только демократия дает им возможность такой критики и такой ностальгии. Но отвращение к логике свойственно не только простым людям – властители дум точно так же не любят рассуждений и сопоставлений. Например, попытались бы они поностальгировать по самодержавию и православию где-то в середине славных 1970-х! Или покритиковать лично дорогого Леонида Ильича.

Народ охотно сглатывает наживку и требует еще и еще. Безответственные господа радостно потирают руки. Теперь они работают по запросу широкого зрителя-читателя.

Система входит в резонанс. Чем больше советских идейно-политических блюд предлагается, тем сильнее на них спрос.

Ситуация элементарная, много раз описанная и исследованная применительно к издательскому бизнесу и СМИ. Но тут есть существенное различие, лежащее в этической плоскости. Одно дело – спрос на мыльные оперы или дамские романы, на джаз или рок. Преимущественное увлечение Полом Маккартни в ущерб Полю Мориа не приводит и не может привести к тяжелым политическим последствиям. А торговля символами рухнувшего тоталитарного режима – может. В принципе может. Уже из-за одного этого в такой пинг-понг лучше не играть. И не называть возмутительное политическое свинство «молодежным стёбом». Или «постмодернизмом», что еще более странно.

Наверное, не надо драматизировать. А может быть, самое время. Потому что тяжелые мыслительные последствия уже наступают. Например, неглупые вроде люди говорят и пишут, что опыт СССР был, конечно, неудачным, но он неизбежно будет повторяться, ибо хочется строить жизнь на разумных началах.

Разговор о разумных началах применительно к СССР – это особенно интересно. Потому что в мире не было государственного, экономического и культурного устройства, настолько кричаще неразумного, как советское. Это был как раз тот случай, когда неразумие уже переходит в безумие. Или родится из него? Неважно. Важнее помнить – у нас с 1917 по 1991 год была ужасная эпоха.

Так называемая ленинская гвардия, эти псевдоинтеллигенты в пенсне и старорежимных пиджачках, – это были садисты и изверги. Они были не только нечеловечески жестоки, вероломны и жадны. Они были беспредельно циничны. Они хотели только одного – увековечить свою личную власть, свое личное шкурное благосостояние. Они пировали среди голодной страны, они жили во дворцах и особняках, а чтобы это было понадежнее, чтобы никто не смел покуситься на их сладкую жизнь, они отнимали у крестьян хлеб, приковывали рабочих к станкам и расстреливали за малейший намек на инакомыслие.

Такими же были их преемники. Сталинские выдвиженцы, хрущевско-брежневские номенклатурщики.

Все их слова об интересах трудящегося класса были сознательной и бесстыдной ложью. Потому что трудящиеся в СССР жили очень плохо. И по абсолютным показателям качества жизни, и в сравнении со своими братьями по классу в развитых странах капитала. И тем более в сравнении с обещаниями, которые щедро раздавала народу правящая мафия.

Но этого мало. Властители СССР были изумительно бездарны. Они разрушили сельское хозяйство и построили экономику на экспорте сырья. Особенно нефти. Что само по себе является дополнительным свидетельством их высокого интеллекта, поскольку цены на нефть имеют свойство скакать и приплясывать. Стоило Саудовской Аравии в 1985 году чуть-чуть помириться с Америкой, как цена на нефть упала чуть ли не вчетверо, и крах СССР стал делом времени. Не очень длительного, как мы убедились в 1991 году.

Закрепить свое господство советские лидеры могли только одним способом – убийствами, арестами, запретами. Цензурой и выездными визами. Ах, спросить бы катающихся на Кипр и в Турцию печальников по СССР – что такое «выездная виза»? Я спрашивал. Никто не помнит. Даже те, кто ее получал по характеристике, подписанной «треугольником». Кстати, что такое «треугольник»? Тоже не знают или забыли. Но точно знают, что демократы развалили великую державу. И точно помнят, что в СССР было много хорошего. Если говорить об отрицательных результатах пятнадцатилетнего демократического развития, то этот – самый удручающий.

Генерал Пиночет был, безусловно, преступником. Он сверг законное правительство. По его приказу были уничтожены тысячи, а то и десятки тысяч людей. Он был чрезвычайно жесток. Но он не был бездарен и циничен. Он мечтал не о личной пожизненной халяве, а о процветающей стране. Поэтому экономическая реформа ему удалась. Поэтому в итоге он передал власть гражданскому правительству. И по всем законам демократического жанра сам попал за решетку. Наверное, Пиночет надеялся, что эта участь его лично минует. Но он не мог не знать, что вероятность суда над ним достаточно велика. Демократия – она такая штука, непредсказуемая. Но он, тем не менее, отдал власть.

У хозяев страны Советов власть забрали, вынули ее из дрожащих рук августовских путчистов. И поступили с ними по всей мягкости закона.

Вот и пришла пора вспомнить поучительную историю из тех времен. Ее мне рассказал человек, который прямо после путча был назначен главой районной комиссии, которая разбиралась, кто из чиновников поддержал путчистов, а кто остался верен законной власти. Это была сугубо формальная, кадровая процедура – надо же было знать, с кем можно в дальнейшем работать, а с кем лучше не надо. Должен напомнить читателям, что итоги работы этих комиссий не имели вообще никаких последствий – даже чисто кадровых.

Итак, мой приятель вызывал к себе на беседу начальника районного управления КГБ. Этот человек, старший офицер, был мертвенно-бледен, стоял навытяжку, во всем признался, и умолял только об одном – чтобы сохранили жизнь его жене и ребенку. Именно так – жизнь. Он не просил ничего для себя, потому что был уверен в том, что с ним будет через полчаса, на заднем дворе райисполкома, у глухого кирпичного забора. Он даже не просил, чтобы жену и ребенка не трогали, – он понимал, что это глупо и нереалистично, он был уверен, что за ними уже пришли, уже затолкали в темный и грязный фургон и повезли на пересылку. Он хотел, чтобы им всего лишь сохранили жизнь, где-нибудь там, далеко, в Сибири или в Республике Коми.

Вот тут страшно стало моему другу. Он понял, какую судьбу готовили эти люди для него, для его сотрудников, для их семей.

Почему застрелился, прежде выстрелив в свою жену, министр внутренних дел СССР тов. Пуго В. К.? Почему повесился честный старик маршал Ахромеев? Уж не потому, конечно, что их так подкосили провал путча и грядущий распад Советского Союза. Просто они сделали над собой то, что собирались сделать над побежденными сторонниками перестройки, гласности и демократизации. Поскольку точно знали, что им светит ровно то же самое.

Но они поторопились.

В августе 1991 сильно повезло России, всем бывшим союзным республикам, а также бывшим братским социалистическим странам. Не только потому, что мы теперь живем в мире свободы. Еще и потому, что победившие демократы никого не стреляли и не вешали, ничьих жен и детей не отправляли по этапу. Даже не ввели запреты на профессии. А также позволили временно запрещенным коммунистам обратиться с иском в Конституционный суд. Можно спорить, были ли последние два решения мудрыми и дальновидными или, наоборот, это было непростительное легкомыслие. Но в любом случае это было гуманно. А гуманизм все-таки предпочтительнее жестокости.

Я не раз общался с людьми, отсидевшими срок в тюрьмах. Это были и узники ГУЛАГа, и диссиденты 60—70-х годов, и так называемые фарцовщики, и обыкновенные, как говорится, уголовники. Они рассказывали разное. И про кошмар тюремного быта, и про всякие поучительные случаи, и даже, представьте себе, про нечто, если можно так выразиться, светлое. Про взаимовыручку, дружбу, про внезапную стойкость духа, про неожиданное милосердие, про встречи с людьми поразительных биографий. Кто-то благодарно вспоминал товарищей, кто-то, представьте себе, отдавал должное незлому начальнику. Но никто, ни один человек не хвалил тюрьму как таковую, не тосковал по лагерю как по утраченному раю.

Это – самое главное. Еще раз повторю, не боясь быть занудным и навязчивым. В тюрьме можно встретить хороших людей. Можно набраться горького, но драгоценного опыта. В тюрьме, как ни парадоксально это звучит, можно обрести смысл жизни и поверить в свободу.

Но сама тюрьма – безоговорочно плоха.

Самая опасная и трудная воля лучше самой благоустроенной тюрьмы.

Не дай нам бог еще раз в этом убедиться.

Написано осенью 2006 года.

(«Семья и школа», 2006, № 10)

ЗАЧЕМ ОН ЭТО СДЕЛАЛ

Горбачев Мих. Сер. (р. 1931) сов. парт., гос. деятель. Чл. КПСС с 1952 г. С 1966 г.– 1-й секр. Ставропольского горкома КПСС. С 1970 г. 1-й секр. Стравропольского крайкома КПСС. В 1978—1985 гг. секр. ЦК КПСС. Ген. секр. ЦК КПСС в 1985—1991 гг. В 1980—1991 гг. чл. Политбюро ЦК КПСС (канд. с 1979 г.) Деп. ВС СССР с 1970 г. Пред. През. ВС СССР в 1988—1989 гг. Пред. ВС СССР 1989—1990 гг. Президент СССР в 1990– 1991 гг. 24 августа 1991 г. добровольно покинул пост Ген. секр. ЦК КПСС. 25 декабря 1991 г. добровольно ушел с поста Президента СССР. В 1996 г. баллотировался на пост Президента РФ, набрал менее 1% голосов. Ноб. пр. мира (1990).

В стародавние времена висел вблизи роддомов и женских консультаций душещипательный плакат: мамы катают детишек в колясках. Крупным планом – сломанный нераспустившийся цветок. И на этом глубоко символическом фоне – женщина, в отчаянии закрывшая лицо руками. Надпись: «Зачем я это сделала?»

Борьба с абортами на фронте наглядной агитации.

Представляю себе другой плакат. Советские люди прилежно совершенствуют развитой социализм. Крупным планом – разорванная карта СССР. Не в клочки, а аккуратно, по границам союзных республик. Кое-где уже слегка подгорелая – в Фергане, Тбилиси, Карабахе, Сумгаите, Вильнюсе, Баку. И на этом фоне – лысоватый мужчина в тонких очках растерянно трет пальцами виски: «Зачем я это сделал?»

А действительно – зачем? Вопросов здесь на самом деле два.

Первый вопрос

Товарищ Горбачев Михаил Сергеевич сделал блестящую политическую карьеру. В условиях советской геронтократии он в молодые тридцать пять лет стал секретарем большого горкома, а через неполные двадцать занял пост Генерального секретаря ЦК КПСС. Стал «державцем полумира», как выразился А. С. Пушкин по поводу Петра Великого. Надо заметить, что Михаил Сергеевич во много раз превосходил Петра Алексеевича по части державной мощи. И территория побольше, и армия помощнее, и бюджет пожирнее, а союзников-сателлитов вообще не пересчитать. И если вести себя аккуратно, то вполне можно было бы спокойно дожить оставшиеся тридцать, а даст бог (и самая лучшая в мире советская медицина), и все сорок. С гаком. И как дожить! Даже подумать невозможно – как. Не о презренном материальном обеспечении говорю я, не о дворце в Форосе с эскалатором на пляж, не о прочих виллах и «зилах». О сознании своей державной мощи говорю. Как хорошо быть хозяином СССР, а также прилегающих просторов, которые «зона интересов». Росчерк пера – и на другом конце страны начинают возводить завод или плотину. Росчерк пера – начинается кровавая революция в Черной Африкании. Еще один росчерк – и бессмысленная резня в сопредельной горной стране кончается. Не говоря уже о производстве полковников в генералы, а генералов – в генерал-полковники. И ах, как приятно говорить с американцами о мирном сосуществовании, зная, что ракет у нас столько, что любую ПРО они гарантированно пробьют. Не десятая ракета, так сотая. Не над Невадой, так над Техасом. И они это тоже знали. Потому и уважали...

Тем более что тогда никаких глупостей раз в четыре года не было. Были съезды партии. Если у генсека не хватало сил дочитать доклад-директиву, то это за него делал диктор. Голос доносился откуда-то с потолка Дворца съездов. А сам генсек сидел и кивал, дивясь мудрости собственных слов.

Вот и первый вопрос сложился: зачем владыка полумира товарищ Горбачев Михаил Сергеевич такое над собой сделал? Зачем добровольно отдал свою державную мощь? Зачем позволил себя ненавидеть и презирать, смеяться над собой? Зачем стал терпеть унижения от тех, кому вообще не было позволено появляться перед его светлыми очами?

Второй вопрос

Этот вопрос еще труднее. Поскольку касается не лично Михаила Сергеевича, супруги его, ныне покойной Раисы Максимовны, а также дочери и внучки. В глубоко личное мы не лезем. Мы знаем – у любого человека может появиться некий, что ли, пораженческий настрой. Депрессия своего рода. Иван Грозный от тяжких своих грехов убегал в Александровскую слободу, предаваясь опричному разгулу. Товарищ Сталин прятался на даче, опасаясь, что товарищи Молотов и Гитлер обо всем договорятся, а его пристрелят.

Хорошо, пускай. Ну и подал бы себе в отставку в апреле 1985 года. Но страну-то за что? Шестая часть земли с названьем СССР – почему должна распадаться на составные части? Почему должны от нас отлетать сначала соцстраны, потом эта несчастная Балтия, а потом вообще все остальное, включая отдельные особо лихие автономии в составе Российской Федерации. С некоторыми до сих пор справиться не можем.

Зачем СССР развалили, дорогой Михаил Сергеевич? Вкупе с мировой системой социализма и единым фронтом антиимпериалистической солидарности? На Ельцина (Кравчука, Шушкевича, Назарбаева и пр. и пр.) не валите. Не было бы вашей перестройки – сидели бы они секретарями рескомов и обкомов великой суверенной термоядерной державы.

А впрочем, хрен бы с ней с геополитикой. Может, оно и к лучшему. Типа, как в частушке, еще при Хруще:

Ладушки, ладушки,

Куба жрет оладушки!

А мы в ладоши хлопаем

И кукурузу лопаем.

С этим давно было пора кончать. Тут вы правы. Афган кончать тоже пора было. Это ясно. А вот социализм – это вы зря. Медицина, школа, институт. Бесплатное улучшение жилищных условий. Квартплата – червонец от силы. Кухня комнатой не считается. Поэтому одну «трешку» можно было разменять на «двушку» и «однушку». И самое главное – батон за тринадцать копеек. Голод не грозит никому. А для нашего народа это очень важный штришок.

Монстриада

Но народ не знал – и не мог знать, – как обстоят дела на самом деле. Народу – примерно двум третям его – казалось, что в стране миллион недостатков и недоделок, океаны глупости, бессмыслицы, лжи и воровства. Но в целом все неплохо. Надо лишь устранить означенные недостатки.

Михаил же Сергеевич, в силу служебного положения, знал ситуацию досконально.

Он знал, например, что социализм надорвался на бесплатных социальных сервисах. И просвета не видно. Что в половине советских больниц нет горячей воды, а в четверти – вообще никакой. Что учителей на селе и в малых городах нет – есть огородники, которые в свободное время учат детей грамоте и тригонометрии. Что в сельском бездорожье «скорая помощь» является скорее излишеством, чем необходимостью. Что строительство бесплатного жилья в больших городах требует привлечения дешевой рабочей силы, которая в значительной части строит это жилье для себя. Что батон за тринадцать копеек полностью уничтожил стимулы к труду. И вообще, что черпак советской экономики уже давно скребет по дну, выгребая последние капли.

Знал он также, что советское многонациональное государство, наследовавшее Российской империи, уже прошло все имперские капканы. Что сложившиеся в советское время национальные элиты уже готовы возглавить независимые государства. И что простой народ национальных окраин ненавидит русских как «угнетателей». Совершенно несправедливо, но бескомпромиссно и яростно.

Знал молодой и сильный Михаил Сергеевич, что еще сильнее ненавидят все русско-советское наши верные друзья, братские социалистические страны.

А сильнее всего – и это тоже знал наш грустный Михаил Сергеевич, – сильнее всего ненавидят советскую власть и коммунистический режим сами советские люди. И коммунисты в том числе, что удивительно. Вернее, неудивительно, поскольку членство в КПСС давно уже потеряло даже отдаленное сходство с участием в работе политической партии, а стало своеобразной клятвой в лояльности. К которой, кстати, не всех допускали. Помню, как гордился знакомый кинооператор: «Мне всего два человека до партии!» Очередь, в смысле. И как огорчался знакомый ученый: «Обещали в этом месяце принять, но из райкома спустили женское место». В смысле, надо было принять в КПСС особу женского пола.

Знал Михаил Сергеевич, что русская ненависть к советской власти – не бурная, не революционная, не чреватая бунтами и виселицами, но от этого еще более прочная. Совок! Этим словом навсегда было припечатано все советское – в том числе не самое плохое. Но людям некогда разбираться, им тошно разбираться в качестве шоколада и прочности ситца. Совок – и этим все сказано. Пусть совки жрут совковую жрачку, носят совковое шмотье, читают совковые книги и живут в совке! Эмиграция (чаще всего – планы эмигрировать, этакая «эмиграционная маниловщина») стала сердцевиной мыслей о лучшей жизни.

Знал он и о настроениях интеллигенции.

Все перечисленное должно было его подвинуть на реформы.

Потому что – мы об этом как-то забываем – был он человек призванный. Не просто несчастный старец, доехавший на медицинской коляске до кабинета генсека, не бодрый густобровый интриган, сумевший свалить хитрющего сталинского волчару, и уж конечно, не перепуганный полуинтеллигент, свидетель венгерских событий, и от этого возненавидевший народ как биологический вид.

Михаил Сергеевич был человеком призвания. Был идеалистом в лучшем смысле слова. Его концепт родины был прекрасен – это и государство, и отдельно взятый человек. Им обоим – и стране, и гражданину – должно было стать хорошо в обновленном СССР.

Но экономическими и внутриполитическими реформами обойтись было нельзя.

Вместо смерти

В каждом штабе есть оперативный отдел. В советском Генштабе он был особенно мощным. Каждый день, если не каждый час, отслеживалась информация о перемещениях вражеских войск и вносились коррективы в оперативные планы наших вооруженных сил. Мы постоянно готовились к войне, как будто она начнется через пятнадцать минут. Наверное, в некотором отвлеченном военно-оперативном смысле это правильно. Но истина всегда конкретна. Возникает вопрос: о каком противнике шла речь?

О любом. Вернее, так – противниками были все. И если разработка оперативных планов в районе южного фланга НАТО была еще как-то осмыслена, то подготовка к взятию Мельбурна, удару по Вальпараисо или к высадке на Новой Зеландии ощущалась как нечто, прямо скажем, одним словом... В общем, те, кто отрабатывал Европу и Америку, считали коллег из Австралийского или Южноамериканского подразделений бездельниками. Работали, однако, все. Говорят, эта игра в ядерный бисер прекратилась в самом конце 1990-х годов.

И вот в конце девяностых один мой знакомый военный журналист возил российских генералов по Германии. «Вот тут должен был быть мой штаб», – говорил один. «Вот по этому мосту мы должны были соединиться с дивизиями генерала НН и совершить бросок через Рейн», – лирически вспоминал другой. Третий рассказывал немецким коллегам тоже нечто соответственное.

«Золотой памятник!» – негромко пробурчал немецкий военный, отойдя в сторонку. Журналист переспросил – какой памятник, кому? «Золотой памятник Горбачеву! – сказал немец. – В каждом немецком городе!»

Уверен, что кто-то очень патриотичный, прочитав эти строки, зашипит: «Ага... предатель... нас боялись... а теперь нас не боятся »

Пусть его пошипит. Желательно за закрытой дверью с надписью WC.

Но шутки в сторону.

К моменту, когда Горбачев стал Генсеком ЦК КПСС, то есть Владыкой полумира, советское военное превосходство в Европе достигло шестикратного размера. Плюс к тому мы разместили там ядерное оружие небольшой дальности. Все было готово к тому, чтобы генералы соединились на упомянутом мосту и форсировали Рейн. Кажется, на выход к Ла-Маншу отводилось около суток. Ну, или чуть побольше.

Деятели военно-промышленного комплекса с обеих сторон пребывали в детской уверенности, что войны все равно не будет. Зато заказов – хоть отбавляй.

Михаил Сергеевич, однако, понимал – риск возрастает с каждым часом. Слишком много людей смотрят друг на друга в бинокли. Одно неверное движение, и щелкнет пружина ядерного зонтика. А вот тут даже самые резвые не успеют смыться в Вальпараисо или Новую Зеландию. А кто чудом успеет, тот проживет еще года полтора – пока не докатится ядерное облако с севера. Поэтому главная реформа Горбачева – это устранение советской военной угрозы – и, соответственно, угрозы ответного удара.

Можно, конечно, задним числом ругать Михаила Сергеевича. Вот, дескать, Западную группу войск можно было бы выводить из Европы медленнее, чуть ли не побатальонно. Выторговывая деньги и политические условия. Возможно, мы сейчас имеем меньше, чем могли бы иметь. Но мы все равно в выигрыше. НАТО расширяется? Да, неприятно. Но это – вместо войны и смерти.

Но как, как вести реформы в России? С чего начать в изолгавшемся, никому и ничему не верящем обществе?

Новых рецептов не было. А из старых русских рецептов, более чем столетней давности, был один, верный и благородный, – гласность. То есть свобода печати, информации, свобода дискуссий, свобода критики.

Гласность смела, смыла, смяла все планы перестройки страны. Гласность узаконила антикоммунизм, национализм, сепаратизм. Оказалось, то, о чем можно говорить, писать, расклеивать листовки, уже нельзя запретить. Совсем по Ленину – идея, овладев массами, стала материальной силой.

Эта сила расколола страну по всем возможным линиям. На казахов и узбеков, на ретроградов и прогрессистов, на западников и почвенников.

Никакой референдум не мог остановить процесс, который пошел.

Помните?

Добрый человек из Ставрополья

Однако ретроградов, совков, коммунистов осталось немало. Они попытались устроить переворот. У них не вышло. Горбачев вернулся из Фороса в чужую страну. Но он еще был Президентом СССР, каковая страна номинально существовала. У Горбачева были спецслужбы – не думаю, что все они были уже безоговорочно верны Ельцину. У Горбачева была армия – по крайней мере, ее часть.

Путчистов, по всем законам жанра, ждала известная участь – висеть на рояльных струнах во внутреннем дворе Лефортова. Этого не произошло.

Людей, подписавших соглашение о разделе СССР, могли ждать ОМОН и те же рояльные струны. Не думаю, что советский народ и мировое сообщество сильно и долго волновались бы по этому поводу.

Но этого тоже не произошло.

Не потому, что Горбачев был слаб.

Потому, что он был ответствен. Он не хотел еще крови. Достаточно ее пролилось в Тбилиси и Фергане, Сумгаите и Баку, Вильнюсе и Карабахе.

Перестройка, о которой мечтал и говорил Горбачев, оказалась скорее геополитической. Собственно политическую и экономическую перестройку суждено было делать другим людям.

Горбачев это понял. И не стал заставлять этих других людей перешагивать через новую лужу крови.

Для того чтобы под телекамерами снять с себя обязанности Президента СССР, нужно было очень много силы. Гораздо больше, чем для того, чтобы устроить маленькую, бессмысленную и жестокую гражданскую войну.

Но вернемся к самому первому вопросу.

Зачем Горбачев все это сделал?

Не зачем, а для кого. Для страны и для людей. Для нас с вами.

Написано в феврале 2006 года («Новое время», 2006, № 9)

Postscriptum 2010 года. Загадочные сорокалетия

Перестройка – звено в Великой Цепи Демократии и Свободы, которая тянется аж из XVIII века.

Поворот в советской политике, вызвавший тектонические перемены в мировом развитии, был обусловлен – объективно и субъективно – тягой к демократии и свободе. Это были не только ценности и идеалы, но и единственно подходящие инструменты для решения домашних и внешних проблем советской империи. Были эти проблемы решены? Если да, то далеко не окончательно. И конца пока не видно.

Оглянемся назад. За сорок лет до этого произошел глобальный триумф демократии: победа над нацизмом. До начала «холодной войны» такова была официальная оценка – три великие демократические державы победили деспотический режим (см. «Новое время», 1945, № 1). Ну и как, заключили они всемирный союз ради прогресса? Увы.

Понятное дело. Демократия и свобода – инструменты эффективные, но капризные, не обещающие скорого торжества прав человека. Не говоря уже о высоком качестве жизни для всех. Много политических и экономических кризисов прошло с 1985 года по 2005-й. Да и после 1945-го тоже. Победа над кошмаром гитлеризма, увы, не обернулась расцветом демократии в стране – главной победительнице.

Однако продолжим оглядываться назад – это интересно. Что же мы увидим за сорок лет до 1945 года? Представьте себе, еще один шаг к демократии. А именно – единственную реальную победу неоконченной русской революции – Манифест 17 октября 1905 года. Победа над абсолютизмом: гражданские свободы, Государственная дума и знаменательная новая редакция Основных государственных законов. Ранее там говорилось, что государство управляется на основании законов, исходящих от самодержавной власти. После Манифеста – на основании законов, принятых в надлежащем порядке. Большая, между прочим, разница! Честно говоря, именно Манифест 17 октября открывал дорогу демократическому развитию, и если бы не мировая война и коммунистический переворот – кто знает, в какой стране мы жили бы сейчас.

Так. А что же было в России за сорок лет до 1905 года? В декабре 1864 года судебной реформой завершился цикл великих преобразований, начатый в 1861 году освобождением крестьян.

Крестьян освободили без земли, российский царь-реформатор был убит, реформы свернуты. Но главное – было громко и внятно сказано слово «свобода». Отсчитывая от нашего времени вглубь истории – свобода от власти КПСС, от угрозы нацистского варварства, от абсолютной власти царя, от рабства, постыдного в просвещенном XIX веке.

Такое же слово «свобода» было сказано опять же за сорок лет до того —14 декабря 1825 года, когда господа офицеры вознамерились ввести в России конституцию, а самые горячие головы – республику.

Показательно, кстати, что примерно в это же время Россия вместе с европейскими державами оказывала давление на Османскую империю, чтобы та предоставила свободу Греции, Сербии, Молдавии и Валахии. Свобода на экспорт: своих декабристов повесим, но свободы для греков и сербов добьемся.

Да, но отчего господа офицеры так разгорячились и вышли на Сенатскую площадь? От того, что сорок лет назад, в 1785 году, императрица Екатерина II издала «Жалованную грамоту дворянству». (Получите первое в России непоротое поколение! Они-то и вышли на Сенатскую площадь.) А также – чрезвычайно важную «Грамоту на права и выгоды городам Российской империи». Не надо модернизировать историю и приписывать матушке Екатерине современные идеи, но не надо и забывать, что местное самоуправление является неотъемлемой частью демократического общественного устройства. А в XX веке стало понятно, что право на местное самоуправление относится к фундаментальным правам человека, ни больше ни меньше.

Вот такие сорокалетние циклы на пути демократии и свободы. Высокие слова (законы, декларации, восторги и надежды), попытки воплотить их в реальность, разочарования, откаты, провалы, реакция, стыд, отчаяние... И снова устремленность в царство надежд.

Сорок лет – это больше, чем поколение. Но меньше, чем жизнь. Сорок лет – это тот человеческий срок, за который надежды успевают появиться, созреть, рухнуть в полную безысходность и воскреснуть снова.

Пятнадцатилетний юноша, сын воина-победителя, должен был всей душой поверить в коммунизм версии 1961 года, двадцатидвухлетним – изумиться подавлению «пражской весны», обозлиться в застойные времена, которые как назло пришлись на его лучшие годы. В возрасте тридцати пяти лет он должен был тешиться анекдотами вроде «взамен ранее объявленного коммунизма состоятся Олимпийские игры». А еще через пять лет он снова поверил в свободу и демократию.

И похоже, опять разочаровался до ненависти к этим прекрасным словам. Ему шестьдесят пять лет. Советские радости в виде больниц, санаториев и улучшения жилищных условий кончились. Пенсия маленькая. Квартплата меж тем растет.

Но подрастают те, кто родился в восьмидесятых.

Что будет в 2025 году? Кто доживет – узнает. А мы будем надеяться, что свобода в очередной раз не соскочит с зарубки.

ДО ОТПРАВЛЕНИЯ ПОЕЗДА

Все время идут разговоры о том, что многое у нас плохо, и надо бы сделать так, чтоб стало хорошо. Вот, например, коррупция. Все о ней говорят. Приводят какие-то поражающие воображение цифры. Верней сказать, цифры настолько велики, что воображение слабо реагирует. Десятки, а то и сотни миллиардов, что-то вроде световых лет из научно-фантастических романов. Так много, что уже по ту сторону реальности. Такой у нас в стране коррупционный оборот: нереально могучий.

Но коррупция – это не только взятки, откаты, распилы и прочие финансовые операции. Это должностная безответственность, некомпетентость, неумение и нежелание работать. Это злоупотребление правом. Это отказ даже от видимости права и использование прямого насилия вместо законных (или пускай хоть «как бы законных») методов давления на конкурентов. Это кумовство, землячество, клановость в бизнесе, политике и даже культуре. Это романтизация криминала. Это, наконец, доведенное до абсурда хамство сильных и богатых. Когда денежный мешок нанимает себе милицейскую охрану и в сопровождении автоматчиков гуляет по мирному городу или мчится кортежем, с сиренами-мигалками – это тоже коррупция.

Потому что коррупция, в переводе с латыни, означает «растление». Ох уж это обаяние красивых иностранных слов! Сказать бы прямо: основную опасность для общества представляет собою растление госаппарата, правоохранительных органов и бизнеса. Ужас какой. А поставишь слово «коррупция» – и все пристойно. Коррупция, инфляция, плавная девальвация...

Простите, я слегка отвлекся. Итак.

Но пугающими цифрами и шокирующими фактами дело не заканчивается. Ситуация на самом деле еще хуже.

Коррупция во всех своих видах – это плохо. Надо сделать так, чтобы этого безобразия не было. С этим согласны все – и власть, и общество. Власть издает законы, обращается к разным своим ветвям. Ветви шумят листвою. Народ обсуждает и скандальные факты, и усилия власти. Но вот что интересно. Если этот общенациональный разговор о коррупции представить себе в виде музыкального произведения, то в нем явственно прослеживаются две темы. Первая – всеобщее возмущение. Тема гнева, как написали бы в консерваторской программке, во вкладыше, где объясняют, что хотел выразить Бетховен. Вторая тема – полная безнадежность. Тема судьбы. У нас все равно ничего не получится. Не выйдет у нас справиться с коррупцией. «Все равно, все равно, все равно... » – гудят басы, создавая фаталистический фон для обличительных мелодий. Но почему люди убеждены, что зло непобедимо?

Ответов много, и все правильные.

Одни адресуются к опыту, как собственному, так и национальному, он же исторический. Уж сколько раз российская власть пыталась оседлать коррупцию, и все напрасно. Еще в середине XIX века провинциальные чиновники в декларациях об имуществе нагло писали: «Имение приобретено на подарки, полученные женою в молодости от графа Бенкендорфа». И петербургское начальство утиралось. В газете «Правда» к печати была подготовлена статья с отчаянным заголовком «Блат сильнее Сталина». Ее не напечатали – но не потому, что блатмейстеров посадили, а потому, что Сталин помер. Не говоря уже о временах более близких, которые у нас если не перед глазами, то в памяти.

Другие полагают, что все дело в огромности и разнообразии России. Размеры и пестрота нашего пространства порождают некоторую, как бы это выразиться, естественную институциональную путаницу. Избавиться от нее нельзя, как нельзя укоротить пресловутое «транспортное плечо» от Смоленска до Владивостока. Николай I говорил, что Россией управляет не он, а 25 000 столоначальников. Всесильный серый кардинал КПСС тов. Суслов Михаил Андреевич страшно гневался, когда к нему обращались лично, через голову его верного аппарата. Хотя признавал, что аппаратчики делают массу глупостей. Но, по мнению означенного серого кардинала, ущерб от аппаратных глупостей значительно меньше, чем затраты на перевоспитание аппарата и контроль над ним.

Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.