Убийство Столыпина. 1911

Д.Табачник В.Воронин

Убийство Столыпина

…киевское событие свидетельствует лишь о вырождении террора и ни о чем более. Из всех крупных политических убийств, когда-либо совершенных в России, оно есть самое случайное, наименее «органическое».

П. Б. Струве «Преступление и жертва»

Кровавый лес политического терроризма

Одной из отличительных особенностей XX века стали политические убийства глав государств и правительств, монархов и кронпринцев, министров и других высших должностных лиц, правда о которых полностью не установлена или, во всяком случае, серьезные сомнения вызывают официальные версии. Конечно, «сильных мира сего» убивали на протяжении всей истории человечества. Однако лишь с начала XIX века феномен политического терроризма одиночек и жестко структурированных организаций (а не просто убийств в результате дворцовых переворотов и заговоров) стал значимым фактором общественной жизни. Это, в свою очередь, знаменовало собой и желание скрыто, через имевшиеся у спецслужб возможности, воспользоваться противостоящими группировками во власти. Что может быть удобнее – записать убийство врага на счет террористической организации или фанатика-одиночки.

До сих пор остается много вопросов без ответов относительно убийств (и особенно роли в них спецслужб) наследника австрийского престола эрцгерцога Франца Фердинанда в 1914 году, короля Югославии Александра Карагеоргиевича и министра иностранных дел Франции Луи Барту в 1934-м, Президента США Джона Кеннеди в 1963-м, премьер-министра Швеции Улофа Пальме в 1986-м. Но хронологически мартиролог этих «странных покушений» открывает убийство председателя Совета министров и министра внутренних дел Российской империи Петра Аркадьевича Столыпина в 1911 году.

Нужно отметить и следующий аспект упомянутых террористических актов. Все они серьезно повлияли на становление текущей реальности. Даже не прибегая к методологии построения альтернативных моделей исторического развития, все же представляется достаточно очевидным, что устранение фигур настолько крупных и самостоятельных государственных деятелей не могло не иметь чрезвычайно значимых последствий для будущего.

В полной мере это справедливо и в отношении Столыпина. Сам факт наличия в России государственного деятеля подобного масштаба, выступавшего категорически против втягивания страны (только начавшей выходить из кризиса после позорно проигранной войны с Японией и с огромным трудом подавленной революции) в военные авантюры, мог серьезно повлиять на развитие событий в судьбоносном для мира 1914 году.

Показательно мнение одного из ближайших соратников Столыпина профессора Георгия Рейна, возглавлявшего Медицинский совет МВД (фактически тогдашнее Министерство здравоохранения): «Многие думают, и я в том числе, что если бы не было преступления 1 сентября, не было бы, вероятно, и мировой войны и не было бы революции с ее ужасными последствиями. Столыпину приписывают многократно повторенное им утверждение: «Только война может погубить Россию». Если с этим согласиться, то убийство Столыпина имело не только всероссийское, но и мировое значение».

Нельзя сказать, что информации по перечисленным убийствам недостаточно. Наоборот, наличествует значительная документальная база, материалы официальных и независимых расследований, огромное количество исследований историков, криминалистов и журналистов. Это как будто позволяет получить точный ответ, что же все-таки произошло на самом деле. Но в действительности вышло наоборот – почти полностью стерлась граница между подлинной информацией, исторической мифологией и целенаправленно созданной дезинформацией.

О подобном методе сокрытия истины с помощью создания многочисленных исторических мифов и внедрения в общественное сознание ложной информации очень точно написал тонкий и проницательный английский писатель Гилберт Честертон в рассказе «Сломанная шпага»: «Где умный человек прячет лист? В лесу… Если нет леса, он его сажает. И если ему надо спрятать мертвый лист, он сажает мертвый лес».

Поэтому бесчисленные тома, посвященные наиболее таинственным убийствам минувшего века, являются или, во всяком случае, зачастую представляются подобным искусственно насаженным лесом, в котором уже практически невозможно найти тщательно спрятанную истину.

Не надо себя обманывать: вполне возможно, что она так и не будет найдена – в истории более чем достаточно примеров, когда ее загадки навсегда остаются неразгаданными. Однако это вовсе не значит, что надо прекратить поиск. Достаточно и противоположных примеров, когда ответ на ранее, казалось, неразрешимые загадки был найден. Например, в итоге многолетних скрупулезных исследований была разгадана вековая легенда о сибирском старце Федоре Кузьмиче, под именем которого якобы скрывался ушедший от мира император Александр I. Простая графологическая экспертиза написанной им короткой записки позволила опровергнуть легенду, в которую верило даже большинство членов императорской фамилии Романовых.

Конечно, подобная – достаточна простая – отгадка не слишком характерна для раскрытия загадок истории, но, тем не менее, она доказывает: «никогда не говори никогда». Надежда на раскрытие истины сохраняется всегда, и если тщательно осматривать лес, то искомый лист в конце концов может быть найден. Особенно когда есть желание это сделать, а не довольствоваться недомолвками и мифами.

Подготовка к киевским торжествам

В августе – начале сентября 1911 года в Киеве должны были пройти торжественные мероприятия, посвященные 50-летию введения земских учреждений в западных губерниях, и приуроченное к полувековой годовщине освобождения крестьян открытие памятника царю-освободителю Александру II. Если учитывать, что все торжества были запланированы с высочайшим присутствием, то меры охраны для них были предприняты экстраординарные.

Конечно, террористическую опасность для царя и отдаленно нельзя было сравнить с той, что существовала еще три года назад. После разгрома революции террористическая активность в стране значительно снизилась, а окончательный удар левому террору нанесло дело Евно Азефа. Весь мир был поражен фактом, что руководитель Боевой организации партии социалистов-революционеров (БО ПСР) оказался давним секретным сотрудником Департамента полиции под агентурным псевдонимом «Раскин». Причем, его ценность была настолько велика, что выступавший в Государственной думе Столыпин назвал агента «сотрудником правительства».

Результат этого грандиозного скандала до сих пор обычно толкуется неверно. Хотя Департамент полиции и потерял своего лучшего агента, имевшего полный объем информации о террористических планах БО ПСР (а частично и других террористических организаций), но это с лихвой было компенсировано абсолютной деморализацией ПСР, от которой она так и не смогла оправиться до самой Февральской революции. Оказалось все, что делалось в эсеровском руководстве, все его самые тайные планы были прекрасно известны Департаменту полиции, игравшему с революционерами подобно кошке с мышкой. Это породило настоящую истерию взаимной подозрительности на всех уровнях партии, когда каждый видел в находящемся рядом товарище агента охранки. В общем-то, эсеры не так уж сильно ошибались. Революционные партии были наполнены агентурой Департамента полиции, и для него действительно секретов почти не было.

Не менее важный аспект – дело Азефа продемонстрировало всю степень морального разложения революционеров, неприглядную изнанку ПСР с вождями-эмигрантами и обреченными на заклание рядовыми боевиками. Это в значительной мере разрушило десятилетиями складывавшийся образ террористов как «рыцарей без страха и упрека» и «борцов за счастье народа», стало причиной массового разочарования левой интеллигентской массы, особенно молодежи, в революции и терроре.

Понятно, что в таких условиях и речи не могло быть о сколько-нибудь целенаправленном продолжении террористической деятельности. Деморализация и разложение ПСР зашли настолько далеко, что эсеры не смогли устранить даже свой позор в лице Азефа, хотя «Раскин», не особо скрываясь, вел в Европе светский образ жизни, отдыхал на дорогих курортах и посещал роскошные казино.

Разумеется, это вовсе не значило, что опасность террористических актов против царя и высших должностных лиц империи (по эсеровской терминологии – «центрального террора») исчезла полностью. Всегда существовала возможность не только действий одиночки, но и неожиданного теракта со стороны какой-либо небольшой, образовавшейся на короткое время группки левых террористов. Именно по такой схеме в 1906 году было организовано покушение на Столыпина на его даче на Аптекарском острове, во время которого погибло 27 человек и 33 было тяжело ранено. Покушение осуществил только появившийся «Союз социалистов-революционеров максималистов», отличавшийся от БО ПСР ускоренной подготовкой терактов с минимальным количеством участников.

Здесь следует уточнить одну важную для понимания дальнейших событий деталь.

Меры охраны в Киеве предназначались в основном для безопасности царя, и именно с этой целью были назначены ответственные лица. За безопасность премьера и других высших должностных лиц они формально тоже отвечали, но это не было их главной задачей.

Что же касается охраны Столыпина, то она находилась полностью в его руках. Меры по охране председателя Совета министров и министра внутренних дел во время его пребывания в Петербурге были детально расписаны специальной инструкцией – «Общие положения об охране высокопоставленных лиц» от 10 марта 1910 года. Чтобы понять, насколько детально она регулировала все вопросы безопасности, приведем небольшую часть данного документа:

«Охрана г. председателя Совета министров… возлагается на начальника охранной команды С.-Петербургского охранного отделения, назначаемого по выбору начальника сего отделения и действующего под непосредственным его наблюдением и ответственностью.

2. Деятельность чинов охраны и техническая часть последней определяются подробной инструкцией, предусматривающей по возможности все обязанности этих чинов по роду занимаемых ими постоянных постов в местах проживания охраняемых лиц и во время передвижения и переездов сих последних…

6. Разносчики, газетчики, извозчики, посыльные, лавочники и т. п., находящиеся в районе охраны и в местности, удобной для наблюдения за квартирой охраняемого лица, г. министра, по обеим сторонам реки Фонтанки от цирка до Летнего сада, по Пантелеймоновской улице до дома № 15, по Фонтанке от угла Пантелеймоновской улицы до Симеоновского моста и по всему Соляному переулку, должны постоянно проверяться чинами полиции и находиться под неослабным наблюдением чинов охраны. Проверки эти и наблюдение должны быть настолько интенсивны, чтобы в охраняемом районе не было ни одного лица, вынужденного по роду своих занятий находиться на улице, неизвестного охране настолько, чтобы последняя была уверена в полной безопасности его нахождения при проездах охраняемых лиц.

7. Заведующий охраной, его помощники и г. офицеры, состоящие при министре, обязаны фактически несколько раз в день и ночью проверять бдительность постов охраны и полиции и исполнение ими своих обязанностей и все замеченное и преподанное ими заносить в особую книгу с указанием, кем именно проверялись посты и в какое время…

11. Начальник охранной команды, его помощники и старшие агенты не ограничивают проверку службы охраны беглым обходом постов; они обязуются проводить на улице вместе с постовыми агентами по несколько часов ежедневно, дабы научить их обязанностям службы путем практических указаний. Начальник охранной команды обязуется время от времени командировать для фактической проверки службы неизвестных агентам лиц, которые вели бы себя вблизи постов, как предполагаемые злоумышленники (проходили по несколько раз, останавливались, несли подозрительную ношу, наводили бы справки, приезжали под видом офицеров, высокопоставленных лиц и т. п.)…

13. О времени выезда г. председателя Совета министров решительно никто знать не должен. Карета и автомобиль не должны подаваться, как это принято теперь, за 5 минут до отъезда, а разновременно. Необходимо иногда ставить автомобиль у подъезда без надобности в поездке г. министра или выезжать в город пустому автомобилю.

Автомобиль не должен постоянно стоять у парадного подъезда г. министра, а может иногда ожидать у подъезда Департамента полиции, номера на автомобилях меняются возможно чаще; шофер также обязан разнообразить одежду и головные уборы…

15. На обязанность начальника С.-Петербургского охранного отделения возлагается организация строгого учета и регистрации всех лиц, как проживающих во дворе дома № 16 по Фонтанке, в доме № 9 по Пантелеймоновской улице, так и всех домов района охраны, непосредственно к ним примыкающих и соседних с последними, а также в районах других охраняемых пунктов…

16. Начальник охранного отделения обязуется распорядиться, чтобы все лица, проживающие в подвальных этажах дома № 16 по Фонтанке и № 9 по Пантелеймоновской ул., немедленно же представляли сведения о лицах, их посещающих, с указанием адресов…

18. Во всех по возможности домах района охраны надлежит завести «своих» дворников, которые давали бы сведения о жильцах и обо всем подозрительном в их жизни».

Подобные меры усиленной внешней охраны, сочетаемые с агентурной работой внутри революционных организаций, если и не делали полностью невозможным, то чрезвычайно затрудняли проведение покушения в столице. Однако при выезде премьера в провинцию меры охраны были значительно слабее, что объяснялось исключительно собственной волей премьера. Столыпин мог брать с собой охрану из числа сотрудников столичного охранного отделения, но никогда этого не делал. Его сопровождала только группа охраны из жандармских офицеров – подполковник Пиранг, ротмистры Десбах и Нагроцкий и штабс-капитан Есаулов. Это были лично доверенные люди министра, но они не были профессиональными охранниками и, в основном, выполняли адъютантские обязанности. Причем, как правило, Столыпин брал в поездку группу не в полном составе. Аналогично повел себя премьер и при поездке в Киев – он взял с собой одного ротмистра Нагроцкого, только недавно вошедшего в состав охранной группы. Таким образом, премьер собственными руками фактически лишил себя сколько-нибудь надежной защиты, что до крайности облегчило задачу будущего убийцы.

Конечно, губернаторы, жандармские управления и охранные отделения делали все возможное для обеспечения безопасности премьера, но, во-первых, квалификация местных охранников была ниже, чем у столичных коллег, а, во-вторых, Столыпин сознательно старался избегать усиленной охраны вокруг себя, хотя в отношении него за время руководства правительством было совершено, по разным данным, от 10 до 18 покушений.

И дело тут не только в безусловной личной храбрости Столыпина, вызывавшей нескрываемое уважение даже у революционеров. Достаточно вспомнить только два случая. Будучи саратовским губернатором, в разгар антиправительственных беспорядков Столыпин вышел один навстречу готовой крушить всё вокруг демонстрации. Во главе ее шел мужик огромного роста с суковатой дубиной в руках. Поняв, что именно он является наиболее опасным, Столыпин со словами: «Подержи-ка, братец, неудобно в ней», сбросил ему на руки шинель. И только что кричавший об убийствах, ражий детина почтительно взял шинель и понес ее за губернатором.

Этот случай стал широко известен, как и поведение Столыпина во время взрыва на Аптекарском острове. Несмотря на то что сам он чудом избежал смерти, его дочь и сын были ранены, а вокруг разбросало трупы погибших и куски разорванных тел, премьер оставался на месте и помогал спасать раненых.

Пренебрежение необходимыми мерами охраны объяснялось и полуфаталистическим настроем Петра Аркадьевича, считавшего, что «все в руках Божьих» и мало верившего в земную защиту от убийцы.

Как ни удивительно это звучит, но министр внутренних дел был убежден, что для него большая опасность исходит изнутри, чем извне. Или, другими словами, он считал, что опасны не деморализованные революционеры, а враги во власти, которым был ненавистен волевой глава правительства и его политический курс. Премьеру было прекрасно известно, что многие высшие сановники чрезвычайно опасаются усиления его власти и постоянно муссируют тему о неких «диктаторских устремлениях» и намерении «оттеснить самодержца на задний план». И если левые ненавидели Столыпина за подавленную самими жесткими мерами революцию, то многие крайне правые считали опасной его аграрную реформу, ликвидировавшую крестьянскую общину, которая давно стала главным тормозом развития страны.

Столыпин неоднократно говорил поддерживавшему его политический курс депутату Государственной думы Василию Шульгину: «Вы увидите, меня как-нибудь убьют, и убьет чин охраны». Учитывая последующие события, это звучит как мистическое предвидение.

Интересно свидетельство министра иностранных дел в 1906–1910 гг. Александра Извольского, имевшего возможность близко общаться с главой правительства: «Любопытно отметить, что, встречая опасность с удивительным мужеством и даже временами бравируя ею, он всегда имел предчувствие, что умрет насильственной смертью. Он мне говорил об этом несколько раз с поразительным спокойствием».

Однако, возможно, дело не столько в предвидении, сколько в трезвом понимании ситуации. Министр осознавал, что почти не контролирует сложнейший аппарат политической полиции с его управляемой агентурой в террористических организациях. Практикой же как того времени, так и всей позднейшей истории, было использование спецслужбами (или отдельными группировками влияния в них) террористических организаций для устранения соперников во власти.

Столыпину была ясна подобная практика из совсем недавнего прошлого. Трудно сказать, что он думал по поводу убийств БО ПСР своего предшественника на посту министра Вячеслава фон Плеве и московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича. Однако премьер не мог не думать, как осуществление этих террористических актов стало возможно при наличии «Раскина» и не стали ли они результатом использования «втемную» БО кем-то весьма влиятельным для достижения собственных целей.

О мистике заставляет задуматься и завещание Столыпина, в первых строках которого было написано: «Я хочу быть погребенным там, где меня убьют». Глава правительства предчувствовал не только свою насильственную смерть, но и то, что она произойдет не в столице.

Думается, можно смело предположить, что подобное настроение обреченности сыграло весомую роль в дальнейших трагических событиях.

Однако если охрана премьера находилась в его собственных руках, то для обеспечения безопасного пребывания царской семьи в Киеве были задействованы огромные силы полицейского аппарата.

Нельзя не обратить внимания на одно обстоятельство в организации системы охраны. Как правило, за организацию охранных мероприятий при приезде царя отвечали местные губернаторы.

Хотя бывали прецеденты, когда систему охраны перепоручали представителю МВД, но это касалось только небольших губерний, где не было достаточных собственных полицейских сил, что никак не могло относиться к Киевскому, Подольскому и Волынскому генерал-губернатору, обладавшему огромными полномочиями и возможностями.

Поэтому никто не сомневался, что полномочия по организации охраны будут предоставлены генерал-губернатору Федору Трепову. Однако царь принял беспрецедентное решение – в вопросах организации охраны подчинить генерал-губернатора товарищу министра внутренних дел и командиру Отдельного корпуса жандармов (ОКЖ) генерал-лейтенанту Павлу Курлову. Решение было принято царем без ведома министра внутренних дел, который был просто поставлен перед фактом, что не мог не воспринять как личное оскорбление. Но если Столыпин не захотел устраивать демарш по этому поводу, то Трепов не был настолько сдержанным – он демонстративно подал в отставку, и премьеру пришлось, во избежание громкого скандала перед началом киевских торжеств, его успокаивать. В письме генерал-губернатору он неубедительно пытался оправдать высочайшее решение, ошибочность которого для него самого была очевидна. По его словам, назначение Курлова ответственным за охрану в Киеве «вызвано исключительно объединением мер по охране драгоценной жизни Государя Императора, ввиду командирования с этой целью как чинов различных ведомств, так и чинов полиции из других городов».

Впрочем, в письме к Курлову Столыпин весьма прозрачно намекнул, что думает по поводу царского решения, явно пролоббированного шефом жандармов: «Киевский генерал-губернатор сообщил мне, что считает оскорбительным для себя то, что высший надзор и наблюдение за охраной государя отняты у него и переданы Вам. В этом он усматривает признание его негодным для того поста, который он занимает».

Остается открытым вопрос: с какой целью Курлов за спиной министра добился решения о передаче в свое подчинение охраны во время киевских торжеств? Наиболее простой ответ: меркантильные и карьерные соображения. Стало традицией, что ответственные за организацию охраны во время царских поездок каждый раз щедро награждались деньгами и ценными подарками, а также повышались в звании. Кроме того, в распоряжении ответственного за организацию системы охраны оказывались большие средства (на охрану в Киеве было выделено 300 тысяч рублей), контроль за расходованием которых был не слишком строгим. Отнюдь не отрицая данного очевидного мотива, следует все же задаться вопросом: был ли он единственным? Не было ли у Курлова еще и другого мотива – получения абсолютной бесконтрольности действий, без которой невозможно было достигнуть некой поставленной им или ему цели?

Подчиненными шефа жандармов по охране киевских торжеств стали три должностных лица из числа охранного ареопага – заведующий охранной агентурой (личная охрана царской семьи) полковник ОКЖ Александр Спиридович, чиновник особых поручений при министре внутренних дел, исполняющий обязанности вице-директора Департамента полиции, статский советник Митрофан Веригин и начальник Киевского охранного отделения подполковник ОКЖ Николай Кулябко. Именно они сыграли ключевую роль в дальнейших событиях, поэтому следует дать хотя бы краткие характеристики этим видным представителям политического сыска и их руководителю.

Господа охранники

51-летний шеф жандармов Павел Курлов происходил из семьи потомственных военных – его дед дослужился от простого солдата до генерал-майора, а отец уже стал генералом от инфантерии. Сам же жандармский генерал служил в лейб-гвардии Конном полку, Корпусе пограничной стражи, военно-судебном ведомстве, потом в Министерстве юстиции.

После перехода в МВД Курлов занимал должности курского вице-губернатора и минского губернатора, пережил два покушения эсеровских боевиков в отместку за энергичное подавление революционных выступлений. Правда, о покушении в Минске высказывались разные мнения. Охранное отделение получило агентурную информацию о готовящемся эсерами покушении на губернатора, но, чтобы не раскрывать своего осведомителя, решило не препятствовать террористическому акту, а лишь привело заранее бомбу в негодность. Трудно сказать, знал ли об этом Курлов, но во всяком случае, обе стороны остались довольны – охранников наградили за предотвращение убийства губернатора, а Курлов показал свою отвагу и то, насколько опасаются революционеры верного слугу престола. Стоит заметить, что, возможно, его действия в Киеве были в определенной степени обусловлены минским опытом, являвшимся примером классической провокации.

Однако, как бы то ни было, личная храбрость Курлова и его решительность в подавлении революционных беспорядков (особо контрастная на фоне нерешительности большинства губернаторов) не остались незамеченными.

В 1906 году Курлов назначается управляющим Киевской губернией. Назначение это состоялось по высказанной императору просьбе генерал-губернатора генерала от инфантерии Владимира Сухомлинова, у которого произошел конфликт с Киевским губернатором генерал-майором Алексеем Веретенниковым. На этом посту Курлов также действовал весьма эффективно, не только жестко пресекая действия революционеров, но и сумев получить доверие киевского общества.

К этому времени относится и знакомство Курлова с Кулябко. Начальник охранного отделения предотвратил покушение на него и генерал-губернатора, которое революционеры якобы планировали осуществить на благотворительном концерте. Курлов вспоминал о тех событиях следующее: «На концерте мое место было рядом с генерал-губернатором. Обернувшись назад, я увидел, что сзади нас сидит Кулябко около какой-то женщины, внешность которой плохо гармонировала с нарядной обстановкой концерта. В антракте начальник охранного отделения не отходил от этой женщины, любезно с нею разговаривая, а в конце Кулябко доложил мне, что всякая опасность устранена, и на мой вопрос, кто была сидящая рядом с ним женщина, ответил, что это одна из его секретных сотрудниц, которая доставила ему сведения о готовящемся покушении, наблюдала в зале за возможным появлением злоумышленника и, наконец, на подъезде предупредила его, что охрана генерал-губернатора и меня сильна и, следовательно, надо отказаться от выполнения намеченного плана».

На этом эпизоде следует остановиться подробнее – он как будто является «генеральной репетицией» 1 сентября 1911 года.

Думается, вообще никакие революционеры (обращает на себя внимание, что Курлов использует подобное размытое определение, не упоминая о партийной принадлежности террористов) никого убивать не планировали. Слишком все выглядит картинно и демонстративно – секретный агент в театре, и рядом с ней бдит начальник охранки. Подобным образом покушения не предотвращают, но показать свое рвение в глазах ничего не понимающих в полицейских делах высоких сановников очень удобно. Скорее всего, Кулябко или сам организовал инсценировку, или сделал вид, что поверил своей агентессе, преследовавшей какие-то собственные цели (вероятней всего, получение награды за усердие).

Впрочем, еще более возможен вариант, что Кулябко действовал по договоренности с Курловым или последний сам прекрасно понимал происходящую на его глазах комедию. Дело в том, что каждое покушение (разумеется, неудавшееся) было для губернаторов и других высших должностных лиц чем-то вроде ордена – оно свидетельствовало о том, насколько враги престола считают их опасными для революции. За этим неизменно следовала царская милость и блестящие карьерные перспективы.

Есть и еще целый ряд принципиальных моментов. Если дама действительно была секретным агентом, то произошла ее прямая расконспирация, что является должностным преступлением. Отдельно обратим внимание на сам факт того, что Кулябко не считал чем-либо неприемлемым предотвращение террористического акта посредством непосредственного визуального обнаружения террористов секретным сотрудником, хотя инструкция Департамента полиции категорически запрещала использовать агентуру для целей охраны.

В последующем было довольно распространено мнение, что подобную имитационную схему Кулябко неудачно пытался реализовать и в отношении Столыпина, что стоило последнему жизни.

Следующий этап служебной карьеры Курлова – и. о. вицедиректора Департамента полиции. На этой должности генерал пробыл недолго – с 14 апреля по 26 октября 1907 года, что дало ему потом основание считать себя знатоком политического сыска (которым, конечно, он ни в коей мере за несколько месяцев кабинетной бюрократической работы стать не мог).

Уже находясь в эмиграции, Курлов представлял себя чуть ли не ближайшим другом и соратником Столыпина, приписывая министру инициативу своего назначения в Департамент полиции, а потом и на должности товарища министра и шефа жандармов. В мемуарах «Гибель императорской России» (вышедших в свет в Берлине в 1923 году) он рисует идиллическую картину взаимоотношений со Столыпиным, ставшим культовой фигурой в среде монархической эмиграции: «Я вижу, – сказал улыбаясь П. А. Столыпин, – что вы имеете особое влечение к полицейской службе, и у меня явилась мысль использовать вас в этом направлении. Я сам не знаток полицейского дела, и А. А. Макаров (бывший в то время товарищем министра внутренних дел), пользующийся моим полным доверием, – прекрасный юрист, но тоже не может считаться обладающим в этом деле практическим опытом, а очень даровитый директор департамента полиции М. И. Трусевич (в 1911 году возглавивший расследование киевских событий. – Авт.) – крайне увлекающийся человек и лишен необходимой в этой деятельности выдержки… Мне кажется, что Департамент полиции настолько большое и сложное учреждение, что для руководства им нужна серьезная предварительная подготовка не сверху, а снизу, а в особенности – близкое его знакомство с личным его составом, что очень трудно сделать уже в положении начальника. Если вы не откажетесь, то попрошу вас принять на себя исполнение обязанностей вице-директора Департамента полиции».

Приведенный отрывок является лживым от первого до последнего слова. Столыпин изо всех сил сопротивлялся назначению Курлова. И дело не только в том, что министр крайне не хотел назначения на один из руководящих постов в Департаменте полиции полного дилетанта (курловские слова об «особом влечении к полицейскому делу» звучат анекдотично). Столыпин хорошо знал истинные причины лоббирования данного назначения со стороны дворцового коменданта генерал-адъютанта Владимира Дедюлина (занимавшего в 1903–1905 годах должность начальника штаба ОКЖ).

Последний был одним из наиболее влиятельных лиц в ближайшем окружении царя и возглавлял антистолыпинскую придворную группировку. Дворцовый комендант делал все от него зависящее, чтобы дискредитировать премьера в глазах императора и добиться если не смещения, то хотя бы максимального ограничения властных возможностей главы правительства и МВД. Именно с этой целью Дедюлин пытался добиться через царя назначения Курлова в Департамент полиции, который возглавлял близкий Столыпину Трусевич. Назначение Курлова позволило бы Дедюлину через свою креатуру контролировать деятельность политической полиции, что лишало Столыпина одного из главных рычагов власти и влияния.

Премьер сопротивлялся, но единственное, чего он смог достичь – назначения Курлова не вице-директором, а исполняющим обязанности. Однако через несколько месяцев Столыпин все-таки добивается от Николая II устранения Курлова, предложив тому формальное повышение – должность начальника Главного тюремного управления. И все же 1 января 1909 года Дедюлин взял реванш – Курлов был назначен его товарищем и шефом жандармов. Достаточно быстро, пользуясь огромной загруженностью Столыпина на посту главы правительства, Курлов становится фактическим руководителем МВД и выводит из-под влияния министра Департамент полиции.

Об отношениях, сложившихся между министром и командиром ОКЖ, свидетельствует в изданных в Нью-Йорке в 1953 году воспоминаниях об отце дочь Столыпина Мария фон Бок. Будучи замужем за морским агентом (военно-морским атташе) России в Германии лейтенантом Борисом Боком, она стала участницей таинственных событий, произошедших в 1909 году: «Из нашего консульства поступило ко мне сообщение о неблагонадежности генерала Курлова по отношению к моему отцу. Сообщение было настолько серьезно, что мы решили выехать в тот же день в Петербург, чтобы сообщить об этом моему отцу и предупредить его.

Приехав в Петербург утром, я просила папа за завтраком уделить нам время для важного разговора с ним. Мой отец назначил в пять часов в саду Зимнего дворца, где он совершал в это время прогулку. Когда мой муж передал все полученные нами сведения, папа, нахмурившись, сказал:

– Да, Курлов единственный из товарищей министров, назначенный ко мне не по моему выбору; у меня к нему сердце не лежит, и я отлично знаю о его поведении, но мне кажется, что за последнее время он, узнав меня, становится мне более предан».

Спустя 42 года после смерти Столыпина, 30 лет после смерти Курлова и 26 лет после падения монархии дочь Столыпина так и не рассказала, что это были за столь серьезные сведения о «неблагонадежности» Курлова, заставившие вовсе не наивно-доверчивого морского агента с супругой немедленно выехать в Петербург. Понятно, что не обычная информация об общеизвестной нелояльности Курлова по отношению к своему формальному начальнику. Подобную реакцию могло вызвать только известие о чем-то конкретном, готовившемся шефом жандармов. И возможно, что речь шла об угрозе жизни Столыпина.

Обращает на себя внимание указанный источник информации – «из нашего консульства». Российское консульство в Берлине было одним из «подкрышных» учреждений Заграничной агентуры Департамента полиции. Поэтому намек фон Бок можно истолковать следующим образом. Кто-то из состава сотрудников Заграничной агентуры получил сведения о готовившихся Курловым действиях против Столыпина. Естественно, что официальным путем он их передать не мог, и совершенно логичным было ознакомить с информацией дочь министра.

Объяснение странного умолчания дочери премьера может быть следующим. Действия Курлов а, согласно полученной информации, объяснялись не только его личной волей – в ней каким-то образом упоминался и император или императрица. Понятно, что сказать об этом (особенно учитывая отсутствие неопровержимых доказательств) убежденная монархистка фон Бок не могла, что более всего объясняет ее недоговоренность о том, что Курлов был способен на многое, свидетельствует и генерал Владимир Джунковский, командовавший ОКЖ в 1913–1915 годах. Как он написал в своих «Воспоминаниях»: «Ума от Курлова отнять нельзя было, но это был человек с шаткими принципами. Последнее проявилось в нем особенно сильно, когда он сделался товарищем министра внутренних дел… Он и своим подчиненным показал пример неустойчивости в нравственных принципах».

Правда, справедливости ради, стоит заметить, что не человеку, пошедшему консультантом в ВЧК-ОГПУ и спланировавшему дезинформационную операцию «Трест» по нейтрализации монархической организации, разлагольствовать о нравственных принципах.

Один из опытнейших охранников, успешно руководивший столичным охранным отделением, генерал-майор Александр Герасимов (именно его Столыпин хотел сделать товарищем министра вместо Курлов а) прямо называл шефа жандармов ставленником Григория Распутина, пытавшегося с его помощью взять под контроль политическую полицию: «Высокопоставленные друзья Распутина, недовольные репрессиями против него со стороны политической полиции, приложили все усилия к тому, чтобы поставить во главе последней своего человека. Они правильно понимали, что только распоряжение аппаратом полиции даст ключ к действительной власти. Подходящим кандидатом на пост высшего руководителя политической полиции в этих сферах сочли Курлова… Он в это время был видным деятелем крайних правых организаций и делал себе в высших кругах карьеру тем, что обличал «мягкость» и «либерализм» правительства Столыпина. Последний некоторое время противился назначению Курлова, но должен был уступить, после того как Государыня во время одной из аудиенций сказала ему:

– Только тогда, когда во главе политической полиции станет Курлов, я перестану бояться за жизнь Государя».

Как бы то ни было, одно не вызывает сомнений: до конца Столыпин информации от дочери и зятя не поверил, вероятно, посчитав, что шеф жандармов не перейдет определенных границ. Возможно, что именно это и сделало возможными выстрелы в Киеве…

Не менее любопытной личностью был и полковник Спиридович. В отличие от Курлова, он действительно являлся незаурядным мастером политического сыска, что признавали даже его недоброжелатели.

38-летний начальник охранной агентуры родился в семье офицера Пограничной стражи и прошел обычный путь для сына военного – Аракчеевский кадетский корпус, Павловское военное училище, служба в Оренбургском пехотном полку в Вильно. Отметим – ближайшим другом Спиридовича в кадетском корпусе и училище был Кулябко, который позднее еще и женился на его сестре.

После шести лет полковой службы Спиридович переводится в жандармы (жалованье которых было более чем вдвое выше, чем у армейских офицеров), для чего сдает необходимые экзамены.

После окончания специальных курсов (имевших формальный характер и не дававших практических розыскных навыков) новоиспеченный жандармский офицер по собственному желанию отравляется на стажировку в Московское охранное отделение. Последнее на тот момент было наиболее сильным в России – его деятельность распространялась не только на Москву но и на всю страну. Начальником отделения был знаменитый Сергей Зубатов, прошедший путь от секретного сотрудника до наиболее авторитетного и влиятельного деятеля политического сыска империи. Красноречивый факт – хотя Зубатов был статским чиновником, его авторитет безоговорочно признавался всеми офицерами-охранниками, ощущавшими себя отдельной кастой.

Главной заслугой Зубатова являлось то, что он поставил на прежде невиданную высоту две главных составляющих тогдашнего, еще не знавшего технических средств, политического сыска – наружное наблюдение (внешнее освещение) и агентурную работу (внутреннее освещение). Наружное наблюдение было выведено Зубатовым на высочайший уровень, и его филеры по праву считались лучшими в Европе. Спиридович так писал о филерах созданного позднее Зубатовым в Департаменте полиции Летучего отряда (по его образцу была перестроена и вся филерская служба в охранных отделениях): «По деловитости, опытности и серьезности филеров, которые в большинстве брались из московских филеров, Летучий отряд был отличным наблюдательным аппаратом, не уступавшим по умению приспособляться к обстоятельствам, по подвижности и конспирации, профессиональным революционерам… филер мог пролежать в баке над ванной (что понадобилось однажды) целый вечер; он мог долгими часами выжидать на жутком морозе наблюдаемого с тем, чтобы провести его затем домой и установить, где он живет; он мог без багажа вскочить в поезд за наблюдаемым и уехать внезапно, часто без денег, за тысячи верст; он попадал за границу, не зная языков, и умел вывертываться. Его филер стоял извозчиком так, что самый опытный профессиональный революционер не мог бы признать в нем агента. Умел он изображать из себя и торговца спичками, и вообще лотошника. При надобности мог прикинуться он и дурачком и поговорить с наблюдаемым, якобы проваливая себя и свое начальство. Когда же служба требовала, он с полным самоотвержением продолжал наблюдение даже за боевиком, зная, что рискует при провале получить на окраине города пулю браунинга или удар ножа, что и случалось».

Еще более важным было то, что Зубатовым были разработаны основные принципы работы с агентурой, которыми до сих пор пользуется большинство спецслужб мира. Начальник Московского охранного отделения учил подчиненных следующим основам работы с секретными сотрудниками: «Вы, господа, должны смотреть на сотрудника как на любимую женщину, с которой вы находитесь в нелегальной связи. Берегите ее как зеницу ока. Один неосторожный ваш шаг, и вы ее опозорите. Помните это, относитесь к этим людям так, как я вам советую, и они поймут вас, доверятся вам и будут работать с вами честно и самоотверженно. Штучников гоните прочь, это не работники, это продажные шкуры. С ними нельзя работать. Никогда и никому не называйте имени вашего сотрудника, даже вашему начальству. Сами забудьте его настоящую фамилию и помните только по псевдониму… Помните, что в работе сотрудника, как бы он ни был вам предан и как бы он честно ни работал, всегда, рано или поздно, наступит момент психологического перелома. Не прозевайте этого момента. Это момент, когда вы должны расстаться с вашим сотрудником. Он больше не может работать. Ему тяжело. Отпускайте его. Расставайтесь с ним. Выведите его осторожно из революционного круга, устройте его на легальное место, исхлопочите ему пенсию, сделайте все, что в силах человеческих, чтобы отблагодарить его и распрощаться с ним по-хорошему… Помните, что, перестав работать в революционной среде, сделавшись мирным членом общества, он будет полезен и дальше для государства, хотя и не сотрудником; будет полезен уже в новом положении. Вы лишаетесь сотрудника, но вы приобретаете в обществе друга для правительства, полезного человека для государства».

Обратим особое внимание на зубатовские указания «никому и никогда не называть имени секретного сотрудника» и необходимость предвидения момента психологического перелома. Хотя Спиридович и считался талантливейшим учеником Зубатова, но зубатовские заветы он (как и его протеже Кулябко) в ходе киевских торжеств сознательно нарушал.

После успешной работы в Москве Спиридович в 1902 году назначается начальником Таврического охранного отделения с центром в Симферополе. Это отделение имело специфические задачи – оно было учреждено в основном для охраны императорской семьи во время ее пребывания в Крыму. Находясь на этой должности, Спиридович приобретает навыки обеспечения безопасности царской семьи, в том числе и во время ее выездов за пределы резиденций.

За успешную службу в Таврическом охранном отделении Спиридович был отмечен императором – в 1903 году он был повышен в должности и назначен начальником Киевской охранки. Находясь в Киеве в сложный предреволюционный период, благодаря прекрасно поставленной агентурной работе, он добился многого: держал под контролем все революционные партии, раскрыл лабораторию по подготовке бомб и арестовал опасного эсеровского боевика Мельникова. Но его звездный час розыскника наступил 14 мая 1903 года: тогда Спиридовичу удалось достичь огромнейшего успеха – арестовать создателя и первого руководителя эсеровской БО Григория Гершуни, которого безуспешно ловила вся полиция России (фотографию руководителя БО министр внутренних дел Вячеслав фон Плеве демонстративно поставил на рабочий стол).

Этот успех был достигнут профессиональным сочетанием внутреннего и внешнего освещения. Начальник охранного отделения получил от своего секретного сотрудника «Конька» информацию о приезде к киевским эсерам «кого-то очень важного» и интуитивно понял, что испуганный агент недоговаривает и речь идет о приезде самого Гершуни. Спиридович решил не давить на агента и перевел разговор на другую тему, но после этого немедленно просмотрел всю перлюстрированную корреспонденцию на адреса лиц, подозреваемых в связях с эсерами. Его внимание привлекла одна из телеграмм: «Папа приедет завтра. Хочет повидать Федора. Дарнициенко». Поняв смысл этого послания, Спиридович выставил на все железнодорожные станции Киева и пригородов наряды филеров. На станции Киев-2 ими и был схвачен Гершуни, который так удачно загримировался, что имевшееся описание его примет не помогло в опознании.

Однако там же, в Киеве, начальник охранного отделения допустил ошибку, едва не стоившую ему жизни. Одним из его лучших секретных сотрудников по освещению деятельности местной большевистской организации был слесарь Петр Руденко. Спиридович непосредственно вел его и просмотрел момент психологического перелома, о котором предупреждал Зубатов. В результате он получил две пули от пытавшегося реабилитироваться перед товарищами большевика почти напротив охранного отделения, располагавшегося на Бульварно-Кудрявской улице, 29. Пройдет шесть лет, и Спиридович, согласно одной из версий, также не заметит (или не захочет заметить) такого же надлома в будущем убийце Столыпина.

Так, один из опытнейших розыскников, сохранивший и развивший зубатовские традиции, начальник Московского охранного отделения полковник Александр Мартынов считал, что побудительные мотивы Руденко и убийцы Столыпина были одинаковы, как одинаковы были и допущенные Спиридовичем ошибки: «…у Спиридовича не оказалось налицо ни интуиции, дабы предвидеть намерение собственного же сотрудника, ни другой агентуры, достаточно осведомленной, дабы предупредить готовившееся покушение. В другом случае, позднее, а именно в 1911 году, в том же Киеве у того же Спиридовича не оказалось налицо ни той же необходимой всегда интуиции для понимания намерений и настроения Богрова, ни другой, осведомленной агентуры!»

Впрочем, у руководства репутация Спиридовича как мастера политического сыска нисколько не пострадала (после ранения его наградили орденом Святого Владимира 4-й степени) и вскоре он назначается заведующим охранной агентурой, выполнявшей функции охраны императорской семьи (но не проводившей самостоятельной агентурной работы). Необходимо подчеркнуть, что охранная агентура находилась в подчинении дворцового коменданта, а не МВД, и, таким образом, Спиридович был единственным из ответственных за охрану киевских торжеств, кто не был подчиненным Курлова. Но это не значит, что он чувствовал себя независимым от шефа жандармов, в котором видел будущего министра внутренних дел. Курлов был доверенным человеком непосредственного начальника Спиридовича – дворцового коменданта Дедюлина, а сам начальник охранной агентуры хотел вернуться с повышением в систему МВД (которому подчинялись и власти на местах, а не только общая и политическая полиция). О том, с какой предупредительностью Спиридович относился к генералу, свидетельствует тот факт, что по просьбе последнего он откомандировал одного из служащих охранной агентуры в распоряжение супруги Курлова, чтобы «подтянуть всю прислугу и шофера» и «обеспечить порядок» на даче.

На фоне Спиридовича начальник киевской охранки Кулябко не блистал ни малейшими розыскными способностями, да и репутация его оставляла желать лучшего. Еще за два года до убийства премьера Киевское охранное отделение инспектировал уже упоминавшийся генерал Герасимов (к этому времени – генерал для поручений при министре внутренних дел). Он констатировал полный развал агентурной работы (характерны были агентурные псевдонимы, даваемые Кулябко агентуре, – «Водочный», «Пивной», «Ликерный»), бесцельное разбазаривание выделенных на нее средств и общий низкий профессиональный уровень служащих отделения. Оставленный предшественниками немалый задел был полностью разрушен.

Всей своей карьерой Кулябко был всецело обязан Спиридовичу, который сначала перевел его из московской полиции в жандармы, а потом проталкивал бесталанного родственника все выше по охранной иерархии и даже чуть было не добился его назначения руководителем Московского охранного отделения.

Не блистал талантами и и. о. вице-директора Департамента полиции 33-летний статский советник Веригин. После окончания Императорского училища правоведения он служил в Департаменте полиции на канцелярских должностях, никогда розыскной работой не занимался, а своей высокой должностью был обязан исключительно Курлову (по некоторым сведениям, за ведение финансовых дел патрона). Последний, кроме продвижения Веригина по службе, выхлопотал ему через Дедюлина и придворное звание камер-юнкера.

Но все эти очень разные люди составляли по современной терминологии «команду», в интересах которой было скорейшее устранение Столыпина с должности главы правительства и министра внутренних дел. В придворных сферах даже открыто называли их предполагаемые должности после ухода Столыпина. Курлов считался будущим министром внутренних дел, Спиридович – столичным градоначальником, Веригин – директором Департамента полиции, Кулябко – заведующим охранной агентурой.

Начало. Явление «Аленского»

Прежде чем рассказать о начале череды странных событий, закончившихся смертью Столыпина, следует упомянуть о некоем происшествии, хотя внешне и мистическом, но, возможно, имевшем вполне реальную подоплеку.

Упоминавшийся ранее Шульгин приводит рассказ киевского знакомого Распутина, на квартире которого тот ночевал во время киевских торжеств: «Вот, значит, коляска государя уехала… А второй экипаж – Петр Аркадьевич Столыпин ехал… Так он, Григорий Ефимович, вдруг затрясся весь… «Смерть за ним!.. Смерть за ним едет!.. За Петром… За ним…» А всю ночь я вместе с ним ночевал, это значит перед театром… Он в соседней комнате через тоненькую стеночку спал… Так всю ночь заснуть мне на дал… кряхтел, ворочался, стонал… Ох, беда будет, ох, беда». А он все свое: «Ох, беда, смерть идет». И так до самого света… А на следующий день – сами знаете… в театре… Убили Петра Аркадьевича».

Конечно, можно было бы не обратить внимания на данный рассказ. Но в свете заявлений Герасимова о тесной связи Курлова с Распутиным определенные подозрения не могут не возникнуть. Особенно в свете настойчивых попыток Столыпина выслать «старца» из Петербурга. Когда премьер начал настаивать на необходимости этой меры перед Николаем II, тот лишь вздохнул и произнес знаменательную фразу: «Я с вами согласен, Петр Аркадьевич, но пусть будет лучше десять Распутиных, чем одна истерика императрицы».

Заставляет задуматься и свидетельство Алексея Хвостова, который незадолго до Февральской революции был назначен министром внутренних дел: «В 1911 г., дней за десять до убийства Столыпина, в Нижний Новгород, где я в то время был губернатором, неожиданно приехал бывший издатель «России»… Сазонов и вместе с ним Распутин, которого я ранее никогда не видел. Во время беседы со мной стал говорить… что он прислан царем «посмотреть мою душу», и, наконец, предложил мне место министра внутренних дел. На мое замечание, что это место занято, Распутин ответил, что это все равно, что Столыпин все равно уйдет».

Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.