Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Пикировщики

ModernLib.Net / Биографии и мемуары / Цупко Павел / Пикировщики - Чтение (стр. 6)
Автор: Цупко Павел
Жанр: Биографии и мемуары

 

 


      - По самолетам!..
      И вот девятка "петляковых" в воздухе. Все летчики держат свои места в строю весьма старательно, отчего группа летит, как на параде, строгим клином с равными интервалами.
      С Вяземского аэродрома взлетела пятерка "мигов" и заняла место согласно схеме прикрытия: звено ушло вперед, пара осталась замыкающей.
      Младший лейтенант Усенко был правым ведомым заместителя комэска-два старшего лейтенанта Кисилева. Чувствовал он себя неважно: сказывалось переутомление и бессонная ночь из-за ранения Миши Ярнова. Вчера при разгроме немецкой переправы через Днепр его машина была повреждена, отстала от группы. У линии фронта на нее напали два Ме-109. Бой был коротким и жестоким. Михаил сбил одного "мессера", но от второго сам поплатился - был ранен, и его в тяжелом состоянии увезли в госпиталь в Гжатск. Константин не мог всю ночь заснуть и во время ночного бдения наметил себе план: после бомбометания не спешить занять свое место в девятке, а снизиться до бреющего и расстрелять боекомплект по фашистам, отплатить им за Михаила. Маневр этот он хорошо усвоил, не раз выполнял его под Ельней, в Смоленске, в Духовщине. Правда, там он летал в одиночку, а теперь в строю. Но на что не пойдешь ради друга! Для осуществления такого плана требовалось немного: исправный Пе-2 и свобода действий, поддержка экипажа. В Збитневе Усенко не сомневался: радист за командиром пойдет в любое пекло, не дрогнет и не выдаст. А бомбардир? Кто полетит за него, Константина не волновало: все летчики в полку были надежными друзьями.
      Настал день. Поначалу все складывалось нормально. Николай Гаркуненко с помощниками успели починить "семерку". Но потом началось: бомбардиром в экипаже неожиданно полетел адъютант эскадрильи старший лейтенант Диговцев, летчик довольно строгий и требовательный, а группу повел не Богомолов, а Челышев! План срывался.
      Константин нахмурился, замкнулся и теперь в полете чувствовал какую-то скованность, все время ощущал присутствие начальства, и не столько следил за обстановкой в воздухе, сколько прислушивался к тому, что делал Диговцев за его спиной.
      Впрочем, Григорий Диговцев, кажется, не уловил настороженности пилота. А может, сделал вид, что не заметил? Во всяком случае, штурманское дело он знал, работал с увлечением, четко командовал радистом, успевал замечать все происходящее в воздухе и на земле, докладывал летчику.
      "Петляковы" летели на высоте четырех тысяч метров. Немцы не снизили своей активности и в это утро. На коротком участке между Гжатском и фронтом челышевской группе повстречались две большие группы немецких бомбардировщиков, летевших на восток. Появление их в такую рань было удивительным. Как правило, они начинали полеты только после завтрака, и это лишний раз свидетельствовало, что противник готовит новое наступление.
      Почти у линии фронта "петляковы" были встречены и атакованы двумя восьмерками "мессершмиттов", но сумели отбиться от них и без потерь прорваться к Ярцеву.
      Впереди справа в зелени лесов блеснула извилистая лента реки Вопь. Ее берега заволокло дымом и пылью - там шла артиллерийская дуэль. За рекой виднелись почерневшие кварталы полуразрушенного города. К северу от них опушку леса усердно утюжили советские штурмовики Ил-2. Под ними возникло и быстро увеличивалось серо-желтое облако гигантского взрыва.
      - Смотри, Усенко! - показал на взрыв Диговцев. - "Горбатые" накрыли склад боеприпасов!.. Слева ниже - "мессера"!
      Над железнодорожной станцией патрулировали две четверки Ме-109. Они бросились к нашим штурмовикам, Челышев, качнув с крыла на крыло, с разворота устремился на железнодорожный узел. За ним, перестраиваясь для атаки в колонну, последовали все самолеты группы.
      Внизу разворачивалась знакомая Константину картина: там, где тонкие нити железнодорожных путей расходились широким жгутом, чернели сожженное здание вокзала, длинные коробки разрушенных складских помещений, взорванная водонапорная башня. На путях густо стояли эшелоны. Разгрузочная площадка кишмя кишела солдатами, автомашинами, танками, пушками. Танки и автомашины стояли во всю длину соседней улицы.
      Пикировщики раскрыли бомболюки, легли на боевой курс, а потом друг за другом бросились вниз.
      Опомнившиеся немецкие зенитчики открыли ураганный огонь.
      Усенко, уже охваченный азартом боя, мысленно отметил, что Диговцев весьма точно вывел Пе-2 на цель, быстро уловил прицелом разгрузочную площадку, но, вспомнив просьбу Максименко, скосил глаза на здание вокзала - до него было далеко, а значит, и до дома родителей штурмана - и резко нажал боевую кнопку. "Семерка", дрожа, освобождалась от авиабомб... Константин вдруг увидел, как летевший впереди Кисилев не стал набирать высоту, а перевел машину в пологое планирование и ударил из пулеметов по станции. Константин обрадовался увиденному - все совпадало с его планом - и последовал за командиром. Носовые пулеметы "семерки" захлебнулись от дробного перестука, в прицеле замелькали падающие серо-зеленые фигурки солдат, на платформах и крышах вслед за струями пуль побежали огоньки вспыхнувших пожаров. А рядом в членистых цепочках эшелонов густо рвались авиабомбы, во все стороны разлетались куски искореженного металла, вырванных досок - вся территория железнодорожного узла быстро затягивалась пеленой дыма и пыли.
      "Это вам за Мишу!" - мысленно послал летчик врагам и с крутым правым разворотом вышел из боя, повернул на восток за своими товарищами.
      "Петляковы" отходили от цели на большой скорости, но не прежним компактным строем, а растянувшись, поодиночке. Строй удерживало только звено Кисилева. Но и оно на большой скорости старалось догнать улетевшего далеко вперед ведущего.
      - Куда делись "миги"? - спросил Усенко адъютанта.
      - Оставили нас еще возле зоны. Теперь внизу штурмуют.
      Остроносые тени истребителей мелькали вдоль западного берега Вопи над немецкими боевыми порядками.
      - Командир! На "тройку" обрушились "мессера"! - закричал Збитнев.
      - Это ж Саша Устименко! - встревожился Костя. Он повернул голову к хвосту цепочки пикировщиков и там увидел одинокую машину друга. Она отстала довольно далеко. Вокруг нее осами вились два "мессершмитта", вытянутые их носы озарялись вспышками выстрелов. Экипаж "тройки" огрызался огнем, маневрировал, увертываясь от пушечных трасс врагов, но положение его было критическим: в любую минуту на глазах у всех Устименко могли сбить.
      Усенко оглянулся на Диговцева, вроде тот мог чем-то помочь его другу. Адъютант вертел головой по сторонам, будто кого-то искал.
      А самолеты группами уходили все дальше. "Тройка" отставала все больше. Что же делать?
      - Надо выручать! - коротко бросил Диговцев. Константин сразу свалил "семерку" на крыло, нырнул под строй, круто развернулся и устремился на помощь Устименко.
      "Мессершмитты" уже взяли "тройку" в клещи: один заходил снизу сзади, второй пикировал сверху. С Пе-2 стрелял только люковый пулемет, верхний, стрелка-бомбардира, молчал.
      - Почему Ананьев не стреляет? - нервничал Диговцев. - Патроны кончились или убит? Костя! Жми, брат!
      Пилот и так "выжимал" из "семерки" всю скорость, на которую она была способна. Но расстояние было слишком велико.
      Приближающийся Пе-2 заметил и Устименко. Маневрируя по курсу, он подворачивал к нему навстречу.
      А верхний Ме-109 буквально повис над хвостом "тройки". Константин не сводил глаз с его носа: вот-вот там должен был мелькнуть губительный огонь. А дистанция до противника сокращалась так медленно! И тогда Костя приподнял нос своей машины и издали ударил из обоих пулеметов. Две густые струи светящихся пуль рванулись навстречу врагу.
      Немецкий летчик заметил "пешку". Он торопливо дал короткую очередь и взмыл вверх. За ним метнулся второй. Сделав круг в стороне, "мессершмитты" повернули на запад.
      Усенко бросил свой самолет в крутой вираж и сзади пристроился к "тройке". На ней были повреждены стабилизатор и дюралевая обшивка левого крыла, больше обычного дымил левый мотор: скорость машины падала, но полет она продолжала.
      Так парой "петляковы" и долетели до аэродрома. Устименко благополучно посадил свою поврежденную машину.
      После полета младший лейтенант Усенко оказался в центре внимания: его самовольный выход из строя видели все летчики и восхищались его смелостью. А старший лейтенант Кисилев пожал руку и сказал:
      - Горжусь тобой, Усенко. Ты поступил находчиво и смело!
      - Далековато немец был! Не достал я его! - сокрушался молодой летчик. - И времени не было! А вообще, товарищ старший лейтенант, надо "шкасы" менять на пушки. Пушечными снарядами я б разворотил его, а пулеметы не то, совсем не то!
      Больше всех благодарил друга Устименко. Но Константин смутился.
      - Что ты? Я ж только отогнал. Из наших ребят каждый бы поступил так же.
      На стоянке эскадрильи подготовка машин шла полным ходом, когда там появился старший политрук Цехмистренко. Он держал под мышкой сверток газет.
      - Агитаторы звеньев! - крикнул комиссар. - Ко мне! Вот вам газеты. На каждое звено по одной "Правде", "Красной звезде" и "Комсомолке". "Сталинского сокола" - по две. Раздайте агитаторам экипажей, организуйте коллективные читки и обсуждение статей. Вечером мне доложите, как все прошло. Вы свободны!
      Константин Усенко не отходил от своей "семерочки". Он помогал техникам в работе и рассказывал, как их группа разгромила железнодорожный узел Ярцево. А когда они услышали о том, как командир выручил экипаж Устименко, то не сдержались и захлопали, чем смутили летчика.
      К назначенному времени "петляков" был готов и в составе группы вылетел на задание. Вечером Усенко с экипажем прибыл на полковой разбор полетов. Летчики за день сделали по три боевых вылета, выдержали много воздушных боев, прорывов к целям через зенитный огонь. Разбор был деловым и шумным - в докладах сказывались еще не улегшиеся после боев возбуждение и удовлетворенность совершенным. Кисилев остался недоволен действиями ведущего.
      - Крутой разворот ведущего при отходе от цели, - сказал он, - приводит к тому, что самолеты растягиваются и отрываются от общего строя. Экипаж Устименко сегодня довольно свободно стал добычей фашистских истребителей, и если бы не смелые действия летчика Усенко...
      - Усенко за самовольство надо строго наказать! - прервал Кисилева Челышев.
      - За героизм не наказывают.
      - Вы, Кисилев, выгораживаете своего подчиненного. Повторяю: младший лейтенант Усенко, какими бы благородными поступками ни руководствовался, нарушил приказ.
      Летчики дружно загалдели.
      - Да, да! - вскочил Челышев. - Ведь мог бы погибнуть не только Устименко, но и сам Усенко. Полк лишился бы двух самолетов! Кому это на руку? Фашистам!
      Гнетущая тишина мгновенно воцарилась в землянке: такого поворота никто не ожидал!
      Константин вскочил на ноги, порываясь что-то сказать, но его опередил кто-то.
      - Усенко - герой сегодня! Летчики громко зааплодировали. Челышев нервно стукнул рукой по столу.
      - Сегодня же подам рапорт об отдаче Усенко под суд. Там разберутся, какой он герой!
      - Да... как ты смеешь, - прозвучал в тишине громкий голос Диговцева. Невыполнение приказа на фронте - это расстрел. Ты под эту статью подводишь летчика, Челышев.
      - Почему расстрел? - опешил тот. - А дисциплина строя? Ведь он нарушил ее. А это немалый проступок.
      - Вот-вот! Дисциплина! Если ты, Ефим, считаешь, что летчик Усенко тем, что бросился на выручку и спас от неминуемой гибели другой экипаж, совершил воинское преступление, то тебе придется ходатайствовать об отдаче под трибунал и меня. На самолете Усенко я был старшим начальником. И это я приказал пилоту идти на помощь Устименко. Только имейте в виду, капитан Челышев, на суде я расскажу, как вы, ведущий, бросаете подчиненных на произвол судьбы.
      - Ты меня обвиняешь в трусости! - сорвался Челышев.
      - Нет, Ефим. Ты воюешь храбро и грамотно. Но я считаю, что летчик Усенко совершил героический подвиг и достоин похвалы, а не этого разноса. Да еще с угрозой!
      - Товарищ старший лейтенант! Я попрошу...
      - Тихо, - унял разгоревшиеся страсти Власов и приказал:
      - Всем сесть! И вам, Диговцев, и вам, Челышев! Я доложу командиру полка о происшествии. Право отдачи под суд дано только ему! - Помначальника штаба помолчал и добавил: - Со своей стороны считаю, что отставший самолет следовало бы прикрыть всей группой. Припоминаю такой случай. В войне с белофиннами летчики соседнего с нами морского бомбардировочного полка не бросали подбитые экипажи даже в тылу врага. Старший лейтенант Губрий за спасение своих товарищей - Пинчука, Харламова и Белогурова был удостоен высокого звания Героя Советского Союза! Примеров таких было немало. Усенко, конечно, самовольно вышел из строя, но поступил по совести, как лучшие советские соколы!
      Слова капитана потонули в дружных рукоплесканиях.
      - Мне кажется, - перекрыл шум Власов, - главную причину случившегося надо искать не в поступке Усенко и не в действиях ведущего, а в том, что истребители прикрытия доводят наши самолеты до цели и покидают нас... Все!
      Разгоряченные спором, летчики выходили из КП. Капитан Челышев, совершенно правильно взявшись за укрепление воинской дисциплины и потому нашедший всеобщее понимание и поддержку, в оценке действий младшего лейтенанта Усенко слишком погорячился. А горячность, как известно, всегда плохой советчик. Вот и получилось, что сам он - храбрый, смелый, готовый к самопожертвованию во имя боевой дружбы и победы над врагом - незаметно перешел на формальные позиции: увидел проступок и не разглядел подвига. Потому и вызвал всеобщее возмущение однополчан.
      Девятка "петляковых" опять вылетала в бой. И опять ее вел Челышев. С утра Ефим Иванович был угрюм. Боевую задачу он поставил кратко: говорил очень мало, видно, вчерашнее для него не прошло бесследно.
      Неразговорчивым был и Усенко. Он молча выслушал задание и оживился, только услышав: "По самолетам!" Но его задержал Челышев. Летчик подошел, доложил как положено. Комэск так долго разглядывал парня, что тот не выдержал:
      - Можно быть свободным? - спросил с вызовом.
      - Сердишься?
      - Я не на смотринах, товарищ капитан. На службе.
      - Не надо! - неожиданно обезоруживающе сказал Челышев. - Я всю ночь думал о тебе, Усенко: прав ты или нет? И, знаешь, оказывается, на твоем месте я поступил бы так же. Ясно?
      Противоречивые чувства охватили пилота: Константин уважал Челышева как летчика - за храбрость и умелое руководство боями, за заботу о людях. Но считал, что тот зачастую придирается по мелочам, бывает и черств. А вот сейчас Челышев честно признал свою неправоту и извинился перед ним, младшим. Что же он за человек? Сдвинув брови, Усенко в упор рассматривал командира. Тот выдержал взгляд.
      - Так, товарищ капитан! - Лицо молодого летчика просияло. - Я давно думаю, почему мы обороняемся? Почему сами не нападаем? "Петляков" же конструировался как высотный истребитель! Он и назывался ВИ-100! Вот только бы "шкас" заменить на пушку...
      У Челышева тоже расправились жесткие складки возле губ.
      - А ты упрямее, чем я думал! Ладно. Пошли выполнять задание!
       
      "Пока глаза видят землю!"
      1
      В июльские и августовские дни 1941 года на дальних подступах к Москве развернулось кровопролитное Смоленское сражение: враг, не считаясь с потерями, стремился овладеть столицей до зимы и закончить войну. Западный фронт, напрягаясь, удерживал позиции, перемалывая в жестоких боях отборные гитлеровские дивизии и корпуса. Вместе с другими авиаполками в гуще этого сражения оказался и наш 13-й. В районах Смоленска, Рославля, Орши, Могилева, Ярцева, Ельни мы вели неравные бои с господствовавшей в воздухе фашистской авиацией, помогали наземным войскам удерживать оборонительные позиции, бомбардировками с воздуха срывали планы гитлеровцев, наносили им чувствительные удары. Но и авиаполк терял отважных бойцов. В боях погибли комиссар эскадрильи политрук Рубленко, командиры Усачев, Фордзинов, Руденко, Балашов... Сначала в бон летали три эскадрильи, потом две, а к концу августа из всего авиаполка едва набиралась восьмерка. Но и восемь экипажей продолжали каждодневно разить врага. За себя и за тех, не вернувшихся!
      Я видел, как в тех боях росло и оттачивалось боевое мастерство моего друга Константина Усенко, как совершенствовалась его индивидуальная тактика, зрели бойцовские и командирские качества, повышалась меткость ударов. Трижды его "семерку" поджигали в воздухе, два раза на ней были повреждены моторы, но летчик никогда не выходил из боя, а продолжал прорываться к цели, даже если работал только один мотор, бомбил ее и только после этого возвращался на свою территорию, часто в одиночестве, отбиваясь от наседавших "мессершмиттов". В те дни Усенко потерял в своем экипаже трех замечательных бомбардиров: тяжело ранили Михаила Ярнова и адъютанта эскадрильи Григория Диговцева, убили младшего лейтенанта Минайлова...
      Гибель боевых товарищей мы переживали болезненно, а Константин от горя даже почернел, утратил былую выдержку, стал "срываться": кричал на техников, если они почему-то не поспевали подготовить машину к вылету, и даже случалось, перечил начальству. Но его не наказывали. Конечно, видя переутомление парня, Косте пытались дать хоть небольшой перерыв в полетах. Где там! Он и слушать не хотел, требовал одного - летать! И успокаивался только тогда, когда получал очередное боевое задание и усаживался в свой самолет.
      В ходе боевых действий много самолетов выходило из строя, пополнялись ряды "безлошадников". Для нас, летчиков, это было обидное слово. Спасибо, командование вскоре закрепило за каждым самолетом по нескольку экипажей, и мы летали поочередно. Только Усенко отказался передавать "семерку" другим. Командир полка почему-то не стал настаивать, пошел ему навстречу. Поэтому, если мы совершали в день по одному-два вылета, Константин летал чаще.
      С оживлением в авиаполку партийно-политической работы авиаторы будто обрели второе дыхание.
      Усенко с удовольствием рассматривал развешанные на КП и в жилых землянках листовки об отличившихся в боях летчиках, выпущенные редколлегией комсомольского комитета. Были там фотографии Челышева и Устименко, Кузина и Фордзинова. Шокурова и его, Константина, техников Клюшникова и Екшурского.
      В авиаполк стали доставлять письма. Правда, письма получали немногие, но им были рады все и читали, как свои.
      Комиссар авиаполка собрал на совещание политработников и партийно-комсомольский актив. Пришел и Богомолов.
      - Товарищи! Хочу вместе с вами подвести первые итоги нашей работы, наметить новые планы. Прошу высказываться.
      - Что тут высказываться? - развел руками Челышев. - После нашего партийного собрания прошло всего ничего, две недели, но, по-моему, наш авиаполк преобразился. Форму одежды теперь почти не нарушают. Дисциплина укрепилась. Люда стали лучше питаться, отдыхать, помылись в бане. Считаю, что проделанная работа сказалась на результатах боевых вылетов. Удары наши стали точнее! Потерь нет. А сколько нам присылают благодарностей наземные войска! На фронте не легче, а вот настроение у людей улучшилось. Эх, если б еще поменьше скакать по аэродромам!
      - Киноустановку какую бы завести. В штабе дивизии идут же кинофильмы! Может, и нам пришлют?
      - Надо бы наладить контакты с населением окружающих деревень, - предложил Цехмистренко. - Они сами идут к нам, несут яблоки, огурцы, молоко.
      - Нашего парторга уже на молочко потянуло, - поддел Диговцев. - А вообще я тоже за контакт. Можно помогать с уборкой урожая, заготовкой дров. Ведь в деревнях одни женщины, старики да дети малые. А у нас есть "безлошадный" техсостав. Да и побеседовать приглашают, хотят услышать о положении на фронте.
      Утром Богомолов водил группу под Смоленск. Бой был удачным, домой вернулись все экипажи, и настроение у командира было хорошее. На стоянке он помог техникам закатить Пе-2 в укрытие и пошел передохнуть.
      - Товарищ капитан! - подошел Михайлов. - Разрешите доложить? Основные звенья партийно-политической работы в авиаполку задействованы. Прошу вернуть меня к боевым вылетам. Я с Горевым уже договорился: будем летать на его машине по очереди.
      Василий Павлович тепло поглядел на уставшее лицо тридцатилетнего комиссара и в душе пожалел его: он заметно похудел, почернел, а голубые глаза посветлели, будто выцвели. Подумал: "Досталась ему эта перестройка!"
      - Хорошо! - согласился командир полка. - Пару-другую вылетов тебе дам. Но только не ослаблял свою комиссарскую работу. Что еще собираешься делать?
      - Думаю, как в таких условиях отметить День авиации. Хотелось бы собрать личный состав, а вам, как командиру, выступить. А?
      Лицо Богомолова вытянулось. Он нахмурился.
      - Может, комиссар, еще прикажешь провести торжественное собрание? Да со знаменем, с оркестром?
      Михайлов, казалось, не заметил издевки в тоне командира, загораясь, подхватил идею:
      - А что? Этот вопрос нужно хорошенько обмозговать. В самом деле. Оркестра мы, конечно, не найдем, а вот знамя... Знамя полка хранится в штабе за семью замками. А почему бы его не вынести да не показать нашему народу? Думаю, не ошибемся, товарищ командир, настроение у людей поднимется еще выше. А потом бы еще концертик дать.
      - Ну, ты загнул... - начал было Василий Павлович и замолчал. Потом сказал решительно: - Давай, комиссар, выноси знамя, крути концерт. Пожалуй, и в самом деле так надо.
      Все эти дни держалась устойчивая хорошая погода. Такой она была и 18 августа. Но с обеда резко ухудшилась, появилась сплошная облачность, нижняя граница которой едва достигала пятисот метров. Полеты были прекращены: генерал Мичугин не разрешил рисковать пикировщиками, выпускать в бои на высотах, которые простреливались даже ружейным огнем...
      Обстановка изменилась. Михайлов дал команду готовиться к торжественному вечеру.
      Сразу после ужина авиаторы, свободные от дежурств и работ, собрались на поляне у полкового КП. Туда уже вынесли стол, накрыли его кумачом, поставили несколько лавок. Появилось начальство, и капитан Власов подал команду:
      - Внимание! По-о-олк, по-эскадрильно в четыре шеренги ста-а-ановись!
      Командиры и красноармейцы заняли места в строю, выровнялись.
      - Под знамя! Сми-и-ирно! Знамя вынести! Из двери землянки показалось алое полотнище, потом знаменосец - им был Александр Устименко и два ассистента техники Павел Клюшников и Николай Екшурский. Строевым шагом они прошли по густой траве и остановились, как положено, на правом фланге.
      Необычайно серьезный, строгий Михайлов стоял рядом с командиром авиаполка и, как все, не сводил глаз с полковой святыни. Все же он успел заметить, как подтянулись бойцы и командиры, с каким благоговением они провожали глазами и поворотом головы знамя, и почувствовал в сердце толчок. Его глаза помимо воли увлажнились.
      - Знамя! На середину! - приказал Богомолов дрогнувшим голосом и перевел дыхание: он тоже был заметно взволнован.
      Командир авиаполка встал рядом со знаменем и обратился к строю:
      - Товарищи! Мои боевые друзья! До войны День авиации наш народ и мы, авиаторы, встречали радостно, празднично. Фашисты хотят лишить нас этой радости. Не выйдет! Сегодня наши экипажи ведущих Челышева и Горева нанесли меткие удары по немецким войскам под Ельней и Духовщиной. Еще сотни захватчиков нашли себе могилу на нашей священной земле. Так будет со всеми, кто посягнет на жизнь, честь и свободу советского народа! Смерть немецко-фашистским захватчикам! Богомолов оглядел строй и приказал:
      - Капитан Власов! Зачитайте приказ. Помначштаба вышел на середину и открыл красную папку. Громким, торжественным голосом он начал:
      - "Товарищи красноармейцы и командиры! Поздравляю вас с всенародным праздником - Днем авиации... За успехи борьбы на фронте... объявляю благодарность капитану Челышеву... Гореву... Усенко... Гаркуненко..."
      После торжественной церемонии Богомолов повернулся к Михайлову:
      - Все нормально, комиссар. Получилось. Только, эх, черт, забыл дать команду, чтобы все переоделись в форму. Чего ее сундучить?
      - Учтем на будущее.
      - Ты что? Действительно организовал концерт? Леонид Васильевич загадочно улыбнулся и пригласил:
      - Посмотрим, присаживайтесь.
      Командиры и красноармейцы уже расположились на траве вокруг стола. Принесли табуретку, на нее сел с баяном лейтенант Лопатин, и почти сразу под кронами нависших деревьев полилась плавная мелодия вальса "На сопках Маньчжурии". Затаив дыхание, люди слушали.
      Вальс сменила торжественно-мужественная песня "Вставай, страна огромная...".
      Исполнителю дружно и долго аплодировали.
      Потом на импровизированной сцене появился с гармошкой в руках стрелок-бомбардир сержант Иван Койпыш. Он с таким задором рванул плясовую "Лявониху", что люди заулыбались, стали похлопывать руками, пританцовывать.
      Гармониста сменил небольшого роста, щупленький воентехник Семен Жучков. До войны он был признанным полковым певцом. Как-то сейчас?
      Жучков откашлялся, кивнул Лопатину и бодро начал:
      По широким степям, по болотам,
      По волынской колючей стерне,
      Там казак украинский Голота
      Словно ветер гулял на коне...
      Голос певца взвился ввысь, зачастил в темпе марша:
      Не скосить нас саблей острой,
      Вражьей пулей не убить!
      Мы врага встречаем просто:
      Били, бьем и будем бить!..
      Жучкова сменил другой певец - Николай Екшурский. И вновь полилась удалая песня:
      Орленок, орленок, взлети выше солнца
      И степи с высот огляди.
      Навеки умолкли веселые хлопцы,
      В живых я остался один...
      Вальсы и песни были довоенные, хорошо всем известные, и потому будили у каждого воспоминания о прежней мирной жизни - такой недавней и такой далекой теперь... Все заметно взгрустнули...
      Зрители оживились, когда вынесли еще две табуретки и на них сели Лопатин, Койпыш и... старший политрук Михайлов с гитарой.
      Допоздна шел концерт, над притихшим лесом звучали боевые песни...
      Напряженность боев росла с каждым днем.
      К 20 августа, выполняя приказ Ставки, 24-я армия генерала Ракутина в основном закончила сосредоточение и изготовилась срезать опасный "ельнинский выступ". 13-й авиаполк получил задачу: систематическими бомбардировками и штурмовыми ударами ослаблять силы противника, засевшего в Ельне, разрушать его оборонительные укрепления, уничтожать резервы.
      Чтобы выполнить такую объемную задачу, наших сил не хватало. В какой-то степени недостаток можно было компенсировать увеличением нагрузки на самолеты.
      Каждому экипажу предстояло ежедневно совершать не менее трех-четырех вылетов. Поэтому мы сразу приступили к подготовке. Накануне вечером все рассчитали, изучили по снимкам оборону немцев и распределили между собой цели.
      На рассвете 20 августа восьмерка наших двухмоторных "петляковых" под маскировочными сетями стояла по краю летного поля вдоль опушки леса. В серой предутренней дымке тускло светились их острые носы, остекленные кабины, зелено-голубые борта. У самолетов копошились техники, а летный состав расположился вблизи в ожидании команд.
      Мы с Устименко, его бомбардиром Ямщиковым и Усенко лежали в густой траве и, чтобы отогнать назойливый сон, курили ядовитую махорку и потихоньку разговаривали.
      Раннее утро было теплым. В тишине отчетливо слышалось щебетание лесных птиц и голоса людей у соседних самолетов. Везде царил мир и покой.
      Но вот голоса стали громче. У самолетов усилилось движение. Вдруг воздух содрогнулся от запускаемых моторов, и все звуки потонули в их мощном реве. На взлет пошли СБ из эскадрильи капитана Горева. Начался еще один будничный день войны.
      Летчики Горева первыми наносили бомбовый удар по ельнинским укреплениям. Мы на своих "пешках" должны были развить их успех.
      СБ улетели. Мы закурили по новой самокрутке и стали ждать своей очереди.
      Снова установилась тишина, и птичий гомон возобновился.
      Константин лежал рядом со мной. По своему обыкновению, он был неразговорчив, упорно думая о чем-то своем. Я незаметно наблюдал за ним и старался угадать, о чем он думает. Сделать это было нетрудно, так как у Кости все на лице было написано. Но не успел я сосредоточиться, как Усенко погасил окурок, резко встал и стремительно подошел к своей машине. Там он принялся ощупывать подкосы стойки.
      - Что случилось, Костя? - крикнул Устименко.
      - Та, ничего! - отмахнулся тот. - Проверяю узлы. Я стал следить, что будет дальше. К Усенко уже подошел воентехник второго ранга Гаркуненко. Константин стал сердито ему выговаривать:
      - Николай! Тебе не стыдно смотреть на такую боевую машину? Во что ты ее превратил? Сколько дырок - столько заплат, и все разного цвета! Не машина, а... пятнистый ягуар! Неужели трудно закрасить одной краской?
      - Ну и лихой же ты парень, Усенко, - добродушно сказал техник. - Я делаю дырки, что ли? Это ж вы их привозите из каждого боя. Мы еде успеваем заплаты ставить. А чем, вы поинтересовались? Дюраля нет. Сдираем куски с разбитых самолетов, и тех не хватает! Посчитайте, только на "семерке" почти две сотни дырок! Где столько краски достать? У других и такой нет. Спасибо, Володя Цеха выручает.
      - Разве Цеха не такой же техник, как ты? Почему же у него есть, а ты побираешься? Как хочешь, друг, но чтобы на моем самолете все заплаты были покрашены в один цвет. Все!
      Усенко отвернулся от техника, потрогал шайбу киля, руль поворота, одобрительно кивнул и подошел к стойке шасси. Там он потянул с плеча кожаное пальто-реглан, хотел бросить его на траву, раздумал и вдруг принялся разглядывать. Мне было видно, как лицо летчика то хмурилось - и тогда его высокий чистый лоб прорезала недавно появившаяся суровая складка, то расплывалось в доброй улыбке.
      Я понял Костю. Понял и причину, заставившую его так внимательно изучать свое кожаное пальто. Совсем недавно этот реглан из отличного хрома черного цвета был совершенно новеньким, без единой царапины.
      Прошло всего два месяца, и теперь пальто было не узнать: порыжевшее, побуревшее, с дырами, заплатами и пятнами, со следами ожогов, оно было подобно старому воину, иссеченному боевыми ранами. Реглан был свидетелем всех испытаний, выпавших на долю летчика.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14