Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Дело с двойным дном (пер. В.Селиванова)

ModernLib.Net / Детективы / Chmielewska Irena-Barbara-Ioanna / Дело с двойным дном (пер. В.Селиванова) - Чтение (стр. 1)
Автор: Chmielewska Irena-Barbara-Ioanna
Жанр: Детективы

 

 


Иоанна Хмелевская
Дело с двойным дном

      Дом был старым, но после войны его капитально отремонтировали, и у него появились все шансы стать солидным, респектабельным. Теоретически появились, на деле же он выглядел крайне непрезентабельно. Однако лифт работал, и я поднялась в нем на четвертый этаж.
      Уже холл дома производил тяжелое впечатление, и это впечатление усугублялось с каждым этажом. Четвертый оказался замызганным уже в высшей степени.
      Выйдя из лифта, я нерешительно остановилась.
      Может, не стоит и входить в нужную мне квартиру?
      Очень уж неприглядно все тут. Дело в том, что в этот дом, как и в целый ряд предыдущих, я явилась по просьбе моей канадской тетки, которая решила расстаться с Канадой и переехать на постоянное жительство в Варшаву. И поручила мне подыскать для нее квартиру в солидном доме довоенной постройки, которую она могла бы приобрести. Вот этот дом несомненно солидный, но вряд ли понравится ей после ее роскошных апартаментов в Торонто. В таком случае мне просто незачем терять тут время.
      На лестничную площадку выходили обшарпанные двери трех квартир, причем нужная мне оказалась приоткрытой. Да ладно, раз уж я сюда приехала, зайду взгляну на квартиру, с хозяйкой которой я предварительно договорилась по телефону. Возможно, дом снова собираются ремонтировать, а я как архитектор, понимала, что при желании из него можно сделать просто чудо.
      Нажав на кнопку звонка, я не услышала никакого звука: похоже, звонок не действовал. Постучала в дверь – и снова никакого эффекта.
      Может быть, эта квартира из тех, в которых живет несколько семей? Тогда без звонка входят в большую общую прихожую, а уж в ней на двери к каждому жильцу есть свой звонок. В таком случае мне и вовсе нечего здесь делать, коммуналки тетку не интересуют. Да нет, ведь когда я разговаривала по телефону с хозяйкой квартиры в этом доме, речь шла об отдельной квартире.
      Толкнув незапертую дверь, я вошла в прихожую.
      Как я и предполагала, она действительно оказалась большой, но чрезвычайно захламленной. В нее выходили четыре двери, все правильно: две комнаты, кухня и ванная. Из четырех дверей только одна была закрыта, остальные приоткрыты, как и входная. Не понравилось мне это, как-то настораживало, ведь хозяйка квартиры была пожилой женщиной, а всем известно, что пожилые особы женского пола, как правило, запираются в своих квартирах на все имеющиеся и, опять же как правило, многочисленные запоры, баррикадируются, можно сказать, в собственных квартирах, превращая их в неприступные бункеры. Вечно им чудятся сорок разбойников, затаившихся на лестничной клетке, которые днем и ночью только и думают о том, как проникнуть к ним в квартиру. Тут же – все нараспашку. Нетипичная пожилая особа?
      Проживавшая в этой квартире пожилая женщина не была нетипичной. Она была мертвой. И лежала на полу в кухне, что я сразу обнаружила, приоткрыв кухонную дверь. Обнаружила, правда, не всю, ибо часть тела заслонял старинный громоздкий буфет, но и увиденного оказалось достаточно. Лицо и голова женщины были в еще худшем состоянии, чем ее дом, и тут уж никакой ремонт бы не помог…
      Ошеломленная, какое-то время я стояла неподвижно, потом, немного овладев собой, собралась с силами и сделала шаг вперед. В медицине я не разбираюсь, по всем признакам женщина мертва, но надо же в этом убедиться. Собравшись с духом, я нагнулась и прикоснулась к руке женщины. Она не была совсем уж ледяной, казалась чуть-чуть теплой. Выходит, ее только что убили и в женщине еще теплилась жизнь. Выпрямившись, я огляделась и отошла от несчастной, осторожно ступая, ибо умерла она не от сердечного приступа, если, конечно, уже умерла, а ступать в кровь не хотелось. Интересно, где здесь телефон? В квартире он был, я знала, ведь сама же ей звонила.
      За закрытой дверью оказалась спальня. Тут телефона не было. Я заглянула в комнату, дверь в которую была приоткрытой.
      О Матерь Божия!
      Для меня вполне достаточно было одного трупа, обнаруженного в незнакомой квартире. Второй – это уже явное излишество! Езус-Мария, во что это я вляпалась?!
      Тело крупного мужчины очень крепкого телосложения лежало у самой стены, в куче отбитой штукатурки и обломков кирпича. Лежал мужчина на животе, лицом вниз, а вокруг валялись его орудия труда – два молотка, огромная отвертка, стальной ломик и долото. А также предполагаемая добыча: большой железный ящик-шкатулка с откинутой крышкой, совершенно пустой, и рядом – одна-единственная золотая монета. В стене зияла свежевыдолбленная огромная дыра.
      Вот что предстало передо мной в незнакомой квартире, куда я приехала по теткиному делу. Внимательно изучив эту жуткую картину, я, кажется, поняла, что тут произошло: явился-таки один из сорока разбойников, убил топором хозяйку квартиры, проломил стену и из тайника в ней извлек клад.
      Видимо, знал о нем. И, видимо, этот клад запрятан был еще до войны, так как во время военных действий пострадали лишь два верхних этажа этого дома, четвертый остался цел. Не требовалось особого ума, чтобы восстановить ход событий, выводы, можно сказать, напрашивались сами, только вот неувязочка получается. Во-первых, почему клад состоит всего из одной монеты и, во-вторых, почему грабитель лежит здесь мертвый? Кондрашка хватила при виде столь жалкой добычи?
      Опять понадобилось сделать над собой усилие, чтобы прийти в себя и решать, что же делать. Где этот проклятый телефон? Придется, видно, отказаться от осмотра квартиры, не станет Тереса здесь жить, даже если ей приплатят. Во что бы то ни стало надо позвонить, вдруг оба еще живы, а я стою, как дура, и пальцем не пошевелю ради спасения человеческих жизней! К тому же у меня на очереди осмотр следующей квартиры, судя по всему, очень перспективной. И какая холера меня заставила приехать сначала сюда?! Вот теперь и ломай голову, что делать.
      Там, в перспективной, надо срочно оставить задаток, иначе перехватят, а если вызову сюда полицию, неизвестно, сколько времени у меня уйдет на объяснения с властями. Как быть?
      Сделаю так: позвоню, вызову их, а сама сбегу.
      Явлюсь для объяснений потом, когда у меня будет время. Тут я наоставляла кучу своих отпечатков пальцев, стирать некогда, да могу ненароком стереть и отпечатки преступника, ведь ясно же, эти двое умерли не своей смертью, кто-то им помог, полиция станет разыскивать этого кого-то, не стоит им утруднять и без того нелегкую задачу. Где же телефон?!
      Телефон, естественно, отыскался в прихожей, у самой входной двери. Видно, здорово я была ошарашена, если сама об этом не догадалась, ведь знаю же, чья-то умная голова давно придумала устанавливать телефоны в прихожих, причем на очень высокой полочке, чтобы и дети не достали, и взрослые могли разговаривать только стоя. Стоя долго не проговоришь… Я не собиралась долго разговаривать.
      Скорая помощь или полиция?
      Решилась вызвать полицию, надо же быть последовательной: коль скоро я оставляю в их распоряжение отпечатки своих пальцев, чтобы не усложнять и без того их сложную расследовательскую работу, не стану вызывать бригаду скорой помощи, чтобы она затоптала все следы. Скажу, чтобы на всякий случай полиция прихватила с собой врача. Какой он у них ни на есть, живого человека ведь не добьет?!
      Осторожненько двумя пальцами сняв телефонную трубку, я набрала номер полиции и сообщила о своей находке. Описала представшее передо мной зрелище и отказалась сообщить свою фамилию, злым голосом пообещав, что сама свяжусь с ними в удобное для меня время. Нет, пока не знаю, когда это время наступит, и вообще не уверена, что им будет какая-то польза от общения со мной. Как хорошо, что по телефону человеку не могут сделать ничего плохого!
      Положив трубку, я покинула эту бойню, оставив дверь приоткрытой точно так же, как и застала ее…

* * *

      Тетку я возненавидела еще в раннем детстве.
      Собственно, она была не моей теткой, а двоюродной бабкой, младшей сестрой моей родной бабушки. После гибели моих родителей в автокатастрофе мы жили с бабушкой, но когда мне было три годика, бабушка серьезно заболела и поручила опеку надо мной своей младшей сестре, бездетной вдове. Вскоре моя бабушка умерла, и я осталась в полном распоряжении двоюродной бабки, которая с самого начала велела называть себя теткой. Другой родни у меня не было.
      Тетку я возненавидела с самого начала, инстинктивно, еще не сознавая причины ненависти. Я была слишком мала, чтобы понять, как сильно она меня не любит, но боялась ее смертельно. Ее холодный взгляд, крепко сжатые губы, злое выражение лица ассоциировались у меня с самыми страшными персонажами детских сказок – с Бабой Ягой, ведьмой, злой колдуньей. Исключалась лишь злая фея, ибо феи, и добрые, и злые, должны быть молодыми, а тетка всегда была старой.
      Одной из причин ненависти стало молоко. Твердо и последовательно тетка кормила меня молочными супчиками, молочными кашками, молочными лапшичками, а меня начинало мутить от одного запаха кипящего молока. В конце концов я исхудала так, что пришлось вмешаться врачу, соседу по дому.
      Похоже, он спас мне жизнь. Тетке пришлось немного сдержать свое молочное издевательство, и она принялась изобретать для меня еду поотвратительнее.
      Например, рыбий жир. Как ни странно, оказалось, что рыбий жир мне нравится, поэтому она поспешила его отставить и переключилась на вареную редисочку. Вонь от вареной редисочки переполняла весь дом, но все равно она была не такой противной, как вонь от кипящего молока. Став постарше и немного поумнев, я научилась притворяться. Делала вид, что какая-то еда мне жутко не нравится, и меня сразу же начинали кормить именно этой едой. Благодаря такому нехитрому приему я получала вдоволь капусты, которую любила во всех видах.
      Одежду я носила переделанную из старых теткиных одежек, и каким же кошмаром были эти переделки! Очень долго я не отдавала себе отчета в том, как выгляжу, а когда пошла в школу, как раз наступила мода на всякую несуразную одежду, благодаря чему во мне не развились комплексы неполноценности из-за собственного внешнего вида.
      Как теперь понимаю, у меня была не жизнь, а сущий ад. Мне запрещалось абсолютно все. Я не могла играть с детьми, дружить с подружками, ходить в кино, смотреть телевизор. Да что там телевизор! Мне запрещалось смотреть в окно, читать книги, иметь собственные игрушки и мелкие пустячки, столь милые сердцу каждой девочки. Волосы я обязана была заплетать только в две косички, и все! За нашим домом в скверике была детская площадка: качели, песочница, брусья, горка. В чудесные летние дни она была заполнена радостно играющими детьми. Я слышала их звонкие голоса и веселый смех. На все мои просьбы разрешить мне поиграть там слышала в ответ короткое безжалостное «Нет!». На вопрос, почему же мне нельзя поиграть, следовал сухой ответ: «Потому, что нельзя». И я, глотая слезы, оставалась в нашей вонючей квартире, где никогда не открывали окон.
      Кукол у меня никогда не было, но вот от этого я как раз не очень страдала, видимо, не так уж любила играть ими. Зато очень любила читать и рисовать.
      У меня остался в памяти один из теплых погожих дней во время школьных каникул, когда, справившись с горем из-за недоступного для меня скверика, я решила нарисовать и раскрасить красками цветок настурции. Поставив перед собой настурцию в вазочке, с замирающим от счастья сердцем я приступила к любимому занятию. Я еще не закончила карандашный набросок цветка, когда тетка оторвалась от телевизора – мне его запрещалось смотреть – и увидела, чем я занимаюсь.
      – Сейчас ты этого рисовать не будешь, – холодно заявила она, отбирая у меня карандаши и краски.
      – Почему? – в полном отчаянии спросила я.
      – Потому! – был обычный ответ.
      Вазочку с настурцией тетка унесла и поставила на место, а краски спрятала так, что я потом их не могла отыскать, а ведь они были мною честно заработаны и не стоили тетке ни гроша. Подруга отдала мне уже начатые краски за то, что я решала для нее задачки по математике.
      Было мне в ту пору одиннадцать лет. Запрещение нарисовать настурцию я восприняла, как удар кинжалом в самое сердце. В тот день мне было так тяжело, что я даже плакать не могла. Схватив какую-то книгу, я забилась в угол в той же комнате, где тетка смотрела телевизор – мне запрещалось находиться в комнате одной, и пыталась углубиться в чтение. Постепенно я увлеклась содержанием. Помню, это оказалась «Аня с Зеленого Холма». Я уже не видела тетки, не слышала телевизор. И тут тетка вырвала книгу у меня из рук.
      – Сейчас ты это читать не будешь! – холодно заявила она.
      Это было так обидно, что я отважилась на своего рода протест, спросив:
      – А что же мне делать?
      – Сшивать тряпки! – был жестокий ответ.
      Тогда я еще не понимала, насколько тетка скупа, и считала, что мы и в самом деле очень бедные. Я покорно штопала расползающиеся в руках полотенца, чистила разваливающиеся туфли, а из тряпок сшивала посудные полотенца. Остаток столь памятного для меня дня с настурцией я провела, сшивая упомянутые посудные полотенца.
      В годы моего сиротского детства больше всего я страдала из-за невозможности побыть одной. Я очень любила сидеть в комнате одна, но такое счастье мне выпадало крайне редко – когда тетка была занята в ванной или когда приходили гости. Приходили же они очень редко, но когда появлялись, меня выгоняли в спальню и позволяли закрыть дверь. Это были лучшие часы моей жизни! И тут уже не имело значения, чем я занимаюсь. Я могла сшивать надоевшие тряпки или просто сидеть неподвижно, уставившись в стену, – неважно, главное, я не чувствовала на себе ненавидящего взгляда тетки, не слышала ее тяжелого дыхания, не чувствовала исходящего от нее смрада.
      От тетки очень дурно пахло. Она не любила мыться и годами не меняла одежды, так что вся пропиталась застарелой вонью грязного тела и никогда не стиранной одежды. С этой вонью я не могла свыкнуться, поэтому необходимость постоянно находиться в одном с ней помещении была для меня настоящим мучением. Из дому я выходила только вместе с ней.
      Я ненавидела эти совместные прогулки, особенно в летнюю пору, потому что она заставляла меня, несмотря на жару, надевать на себя свитера, рейтузы, кутаться в шарфы, так что я буквально задыхалась под ворохом теплой одежды. Сама она вечно мерзла, по этой причине я должна была помирать от жары.
      У меня никогда не было ни копейки денег. На каникулы я никогда никуда не уезжала. Я не знала, как выглядит море, озеро или лес, не имела ни малейшего представления о деревне, ни разу в жизни не видела живой коровы. В зоопарке была только один раз, вместе с классом. Я никогда не пробовала мороженого. Шоколадками, апельсинами и кока-колой меня угощали одноклассницы, а вот мороженого никто в класс не приносил. Ходить к подругам в гости мне было строго-настрого запрещено. Я даже не догадывалась, что не знаю, как может выглядеть нормальная квартира.
      Я росла, и вместе со мной рос бунт. И наконец он проявился. Этому способствовали два события.
      Сначала к нам в гости пришел какой-то незнакомый мужчина. Я сама открыла ему дверь, предварительно, разумеется, поинтересовавшись, как меня учили, кто там. Он сказал свою фамилию – Райчик.
      Я сообщила тетке, что пан Райчик просит его впустить, и получила разрешение сделать это. Впустив незнакомца в прихожую, я в полутьме не успела его рассмотреть, только поняла, что человек мне незнакомый, и, как было принято, скрылась в спальне.
      К тому времени мне уже было пятнадцать лет, но по-прежнему при появлении гостей я должна была исчезать с глаз долой.
      Счастливая – наконец-то смогу побыть одна! – я плотно притворила за собой дверь и осторожно открыла окно, чутко прислушиваясь, не идет ли тетка. Как я уже говорила, окон в нашей квартире никогда не открывали, тетка панически боялась каждого свежего дуновения. Прежде чем приняться за книжку, я, прижавшись ухом к замочной скважине, сделала попытку услышать, о чем гость говорит с теткой, чтобы знать, сколько времени в моем распоряжении – пять минут или, например, целый час.
      Мужчина говорил не понижая голоса, и я отчетливо слышала каждое его слово.
      – Вам здорово повезло, пани Эмилия, не так ли?
      Покойница пани Юлия наверняка не оформила никакого письменного завещания, оставив внучке все, что имела.
      Тетка что-то отвечала свистящим шепотом, я не разобрала, лишь поняла по тону, что она не помнит себя от злости. В ответ опять раздался громоподобный голос гостя:
      – А вот уж это вы заливаете, уважаемая. Ребенок много не съест, водки не пьет, а ведь всякого добра было полным-полно. Внучка-то, по крайней мере, знает об этом? Можете не отвечать, понятно, не знает. Так что и отчета не потребует…
      Уж не знаю, как тетке удалось его утихомирить, и вообще я не поняла, зачем он к ней приходил.
      Смысл слов незнакомца я поняла гораздо позже, и помогла мне в этом, сама того не сознавая, пани Крыся. Та самая пани Кристина, которая когда-то давно одолжила у тетки крупную сумму денег и потом по частям ее возвращала. Во время ее очередного визита у них с теткой из-за чего-то произошел крупный разговор, и пани Крыся в сердцах обвинила тетку в эксплуатации невинной сиротки. Я случайно проходила из ванной в спальню и услышала последние слова. При этом обе они посмотрели на меня, и я вдруг поняла, что невинная сиротка – это я!
      Несмотря на теткино «воспитание», кретинкой я все-таки не стала и кое-что соображала. Несколько дней я раздумывала, а потом сбежала с уроков, чтобы навестить соседей моей покойной бабушки. Мне смутно помнилось, что на том же этаже, где была наша с бабушкой квартира, жила какая-то ее близкая подруга. Оказалось, это и в самом деле было так.
      Бабушкина подруга была дома. Я представилась, и меня приняли с распростертыми объятиями. Когда немного улеглись эмоции, я прямо спросила старушку, может ли она мне рассказать что-нибудь о моем финансовом положении. Дескать, меня замучили угрызения совести, что я сижу на шее бедной пожилой женщины. И тут выяснилось, что и неизвестный мне пан Райчик, и давно знакомая пани Крыся говорили истинную правду. Бабушка оставила «тетке», своей сестре, очень солидную сумму на мое содержание, и мне же завещала свою квартиру, которую подлая тетка сразу же по смерти сестры продала за бешеные деньги. Мы подсчитали с бабушкиной подругой: денег даже при теперешних ценах хватило бы на двадцать лет не только безбедной, а прямо-таки роскошной жизни. А ведь десять лет назад все было намного дешевле… Деньги огромные, ну да бог с ними, с деньгами. Больше всего жаль мне было квартиры. Это была квартира моих погибших родителей, и я являлась полноправной наследницей.
      Я, а не тетка! Какое право она имела ее продавать?
      Ну пусть бы сдала в аренду, пусть бы пользовалась деньгами. Зато теперь, когда я выросла, у меня был бы свой угол. А так – куда мне деваться?
      После всех этих открытий я стала совсем другой.
      Взбунтовалась и уже не во всем слушалась тетку.
      Например, настояла на том, что буду дополнительно брать уроки рисования. Наша учительница по рисованию обнаружила у меня способности и всячески поощряла мою тягу к учению. А я отдавала себе отчет в том, что самостоятельная жизнь потребует больших расходов, и решила зарабатывать рекламой. Мне поручали работу, так как я согласна была на любую плату. Вот я и врала тетке, что остаюсь в школе на дополнительные занятия по рисованию, а сама за это время делала платную халтуру. Не очень много успевала я сделать за эти с трудом выкроенные два часа, но и этого было достаточно. Впервые в жизни у меня появились собственные деньги.
      А после окончания школы и получения аттестата зрелости произошло чудо. Та самая учительница рисования, с которой мы очень подружились, уезжала на работу по контракту в Соединенные Штаты года на два и оставила мне свою однокомнатную квартирку! Должен же кто-то поливать ее цветочки – так она мне сказала, не слушая моих благодарностей.
      Трудно было поверить в такое счастье! Теперь я могла расстаться с теткой, у меня появился свой угол, пусть и временный. Я не стала спрашивать разрешения тетки, просто сказала, что уезжаю от нее – и все. Я совершеннолетняя, мне уже восемнадцать.
      Все мои вещи поместились в маленьком чемоданчике. Я поступила на первый курс Академии изобразительных искусств. Мне, как сироте, полагалась стипендия, так что жить было на что. Первое время я постоянно пребывала в состоянии какой-то эйфории.
      Целыми часами слонялась по улицам города, наслаждаясь свободой, посещала музеи и выставки. Обрезала косы. Ела, что хотела, делала, что нравилось, жила в чистой комнате, с настежь распахнутыми окнами.
      У меня всегда горел яркий свет (тетка признавала только лампочки в двадцать пять ватт).
      Я бы с радостью порвала с теткой все связи, навсегда рассталась с ней, но у нее нашелся способ обуздать меня.
      …Это случилось еще тогда, когда мы жили вместе. Тетка снова поссорилась с пани Крысей, и тогда та решила вывести ее на чистую воду. Пани Крыся силой ворвалась ко мне в спальню, где я, как и положено, сидела, когда в доме были гости. Тетка пыталась помешать ей встретиться со мной, но пани Крыся была помоложе тетки и посильнее ее, и последней не осталось ничего другого, как, стиснув зубы, остаться в кухне. А пани Кристина с искренним удовлетворением громко довела до моего сведения, что все ценное в этом доме принадлежит мне и только мне! Ибо раньше принадлежало моим погибшим родителям. Серебряные подсвечники, столовое серебро, старинный мейсенский фарфор, картина Хелмонского на стене, старинный комодик, яшмовые часы, драгоценности, о наличии которых я ничего не знала.
      И фотографии. Четыре альбома с фотографиями, среди них свадебный портрет моих родителей и многочисленные их фотографии! Это меня потрясло.
      Родителей своих я не помнила, фотографий их никогда не видела. Тетка утверждала, что они не сохранились. Теперь я узнала правду.
      Вот этими фотографиями она меня и держала.
      Сказала: и в самом деле фотографии родителей у нее спрятаны, и она покажет их мне и даже совсем отдаст, если я это заслужу. Тетку свою я знала прекрасно, знала, что ложь стала ее второй натурой, что она патологическая врунья, но в данном случае мне так хотелось увидеть лица моих мамы и папы! А эта… эта… многие годы в ответ на мои просьбы показать хоть какую-нибудь фотографию родителей твердила, что ни одной не сохранилось. Теперь же призналась, что, однако, сохранились… Значит, надо заслужить…
      И я старалась заслужить. Как минимум, раз в неделю навещала тетку и делала для нее все на свете: оплачивала ее счета своими деньгами, выискивала мастеров для починки сантехники и всего прочего в этом разваливающемся доме, терпеливо выслушивала жалобы на здоровье, злословие обо всем и обо всех, покупала лекарства, прибирала в квартире. И каждый раз меня утешала мысль, что вот кончу – и уйду к себе, ведь я же здесь больше не живу. Возможно, со временем моя ненависть к тетке немного бы ослабела, если бы сама тетка не постаралась ее разжечь вновь.
      Первый раз в своей жизни я осмелилась на каникулах поехать к морю, и меня наказали за это, хотя я и предупредила, что уезжаю на три недели. Ах так, я ее не послушалась? И вот, когда по возвращении я пришла к тетке, она мне заявила: раз я осмелилась поступить вопреки ее воле, значит, мне не очень нужны родительские альбомы. Ей они тоже не нужны, выходит, незачем их хранить, вот она один из них и сожгла. И в качестве доказательства предъявила мне обгорелый остаток переплета. Я не убила ее на месте, хотя мне и очень трудно было от этого удержаться. Потом, поразмыслив, пришла к выводу, что она опять врет, по своему обыкновению. Во-первых, где бы она сжигала альбом? Не на газовой же плите.
      А во-вторых, не станет она уничтожать того, что может принести ей пользу.
      Я немного успокоилась, но пережить тогда мне пришлось здорово. Если бы я знала, где она прячет родительские альбомы, отняла бы их у нее силой.
      Но я не знала, а искать их в теткиной квартире, заполненной всяческим хламом под самый потолок, – безнадежное дело. Ненависть к тетке закаменела во мне, как гранит.
      Вот почему я сделала то, что сделала.

* * *

      – Боже милостивый! – дрожащим от волнения голосом произнес Януш. – Как ты могла такое отмочить?!
      Он поджидал меня в моей квартире и выскочил в прихожую, услышав, как я ключом открываю замок. Взял у меня из рук сумку, помог снять плащ и повесил его на вешалку.
      Поскольку все мои мысли были о последней квартире, которую я только что осмотрела и за которую заплатила очень солидный задаток, я, естественно, сразу же подумала об этом задатке. Разумеется, не было никакой уверенности, что квартира понравится моей канадской тетке, и тогда плакали мои денежки, ведь платила я своими, а как-никак пятнадцать миллионов на дороге не валяются. Потом до меня дошло – Януш не мог знать о задатке, я еще ни словечка о нем не вымолвила. Тогда чего же он?…
      – Ты о чем? – удивилась я.
      – Болек узнал тебя по описаниям свидетелей, но не был уверен, и на всякий случай сначала обратился ко мне. Это ты была в том доме, на улице Вилловой?
      Тут я сразу все вспомнила. И в самом деле, была…
      Мы с Янушем уже вошли в кухню, и я пыталась зажечь газ русской зажигалкой для газовых плит. А эта чертова штуковина была с придурью: то нормально зажигала газ, то капризничала, и приходилось горелку откручивать на полную мощность.
      Позабыв о газе, я повернулась к Янушу.
      – Езус-Мария, и в самом деле! Ты имеешь в виду те трупы на Вилловой?
      Вспомнив о газе, я отвернулась от Януша и поднесла зажигалку к горелке. Могучим взрывом газа мне чуть не опалило брови и ресницы. Я быстренько поставила на газ пустой чайник, спохватилась, сняла его и налила воду, поставила снова на горелку, потом сняла и вместо чайника поставила кастрюлю с гуляшом. Януш молча ждал, пока я покончу со всеми этими нервными манипуляциями.
      Покончив с манипуляциями, я села на стул и потребовала:
      – Ну, рассказывай! Уже что-то известно?
      Обойдя стол кругом, он сел напротив.
      – Как тебе только пришло в голову сбегать? Ведь тебя же там видели. Неужели не понимаешь, что тем самым вызываешь подозрения?
      – Глупости! – сердито сказала я.
      После целого дня беготни в поисках квартиры для тетки я жутко устала, очень проголодалась, а главное – была жутко вздрючена из-за всех этих переговоров с владельцами квартир, большого задатка, ну и, конечно, из-за дурацкого положения, в которое угодила с теми трупами.
      – Меня же там никто не знает! – раздраженно продолжала я. – И вообще не понимаю, при чем тут я? С чего мне убивать двух совершенно незнакомых людей? Крыша, что ли, поехала у твоего Болека?
      Януш спокойно возразил:
      – Как видишь, не поехала, он сразу тебя распознал по описаниям свидетелей. Что ты там делала? Давай рассказывай, а потом я уже тебе кое-что проясню…
      Помешивая гуляш, я принялась ему рассказывать обо всем, что увидела в проклятой квартире на Вилловой. Сняла кастрюлю с газа, приготовила салат, разложила по тарелкам еду и поставила на стол. Трупы трупами, но есть хотелось по-страшному. К сожалению, аппетита они мне не отбили.
      Януш с наслаждением втянул носом запах мяса, вздохнул, достал забытые мною вилки и сказал:
      – Похоже, нож уже не понадобится. Ну ладно, садись ешь, а я тебе расскажу, что там происходило…

* * *

      По звонку анонима на Вилловую приехала патрульная машина. Два сотрудника полиции поднялись на лифте на четвертый этаж, толкнули незапертую дверь и вошли в квартиру. Через минуту они вышли. Один из них спустился вниз, а второй оперся на перила лестницы и закурил сигарету.
      Минут через пятнадцать приехала следственная бригада, в состав которой входил и Болек Пегжа, поручик, хороший знакомый Януша. Следователь он был опытный и сразу же со знанием дела принялся за работу, не испытывая никаких нехороших предчувствий.
      Начал он с двери.
      – Была незаперта? – спросил он полицейского, дежурившего на лестничной площадке.
      – Незаперта и приоткрыта, – ответил тот.
      – Никто здесь не ошивался?
      – Никто. А за то время, что я тут стою, лифт всего один раз проехал, судя по звукам – на пятый этаж.
      На этом поручик Пегжа закончил опрос полицейского и вошел в квартиру, где уже вовсю развил следственную деятельность его начальник, капитан Тиранский, заслуженно называемый всеми сотрудниками просто Тираном. Ни к чему не прикасаясь, профессионалы обследовали все помещения, констатировали наличие двух трупов, общую запущенность квартиры и страшный беспорядок в ней, причем особо отметили кучу разбитых кирпичей и штукатурки в гостиной, и предоставили действовать экспертам-криминалистам. Полицейский врач ждал своего часа, а сержанта капитан послал за дворником.
      – Часа через два следственная бригада уже располагала кое-какими данными.
      Женщина была убита ударом в голову. Удар был всего один, но нанесен с такой силой, что вполне хватило и одного. Орудия, которым этот удар был нанесен, не пришлось долго искать: как раз подходил один из молотков, обнаруженных у второго трупа в гостиной. Погибшая женщина была старая, толстая и очень запущенная, как и квартира.
      Со вторым трупом не все было так ясно. Мужчина, вне всякого сомнения, был мертв, но вот причину его смерти оказалось совсем не просто определить. Никаких видимых следов на теле не обнаружили, и полицейский врач высказал предположение: сердце или апоплексический удар. Разумеется, это было его личное мнение, предварительное, официально он выскажется только после вскрытия. Зато время смерти взялся определить с большой долей вероятности. Обе жертвы преступления покинули сей бренный мир около часа назад, плюс-минус минут пятнадцать.
      В кошмарно грязной кухне обнаружили и изъяли посуду с остатками недавней трапезы, в том числе чашки из-под кофе и рюмки, из которых недавно пили коньяк. Со всех этих предметов, в том числе и с коньячной бутылки, сняли отпечатки пальцев.
      Особый интерес к кухне следственная бригада проявила по наущению одного из ее членов, которого в узких профессиональных кругах называли не иначе, как «чертов щенок». Щенком этим был эксперт-криминалист некий Яцек Шидлович, чрезвычайно талантливый и жутко самонадеянный молодой эксперт-криминалист. Коллеги честно признавали, что у щенка были основания задирать нос, но тем не менее эта черта весьма раздражала.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16