ГЛАВА 1

ВСТРЕЧА С ПЕДРО

Не поймите меня не правильно!

Вы можете ехать в Мексику. Пожалуйста! Можете, с моими лучшими пожеланиями, забрать хоть всю эту проклятую страну, и делайте с ней, что хотите. Что касается меня, мне не нужно ни клочка этой земли, ни даже комочка песчаника, прилипшего к моим ботинкам, ни солончаковой пыли, залепившей мои миндалины.

Что ж, выходит, та красотка из Марехуалы была права? Должен сознаться, в ее словах есть здравый смысл. Она говорила, что американцам Мексика не приносит ничего хорошего с тех пор, как там начались всякие неприятности вокруг нефти. Но она была права только наполовину.

Не только американцы, ни одна другая нация не получит здесь ничего хорошего, за исключением, конечно, самих мексиканцев. А мексиканец — это такой человек, который отдаст вам что бы то ни было только в двух случаях: когда он собирается помирать или когда эта вещь ему абсолютно не нужна. Эти парни до того скупы, что даже, как говорят у нас на Севере, не подарят вам прошлогоднего снега.

Лично я отношусь к ним с предубеждением. По мне лучше провести время в компании с неуживчивым тигром, чем ссориться с одним из мексиканских парней, так ловко орудующих своими ножами. Я скорее решусь отнять ведерко с обедом у сотни диких аллигаторов, чем сказать мексиканской красавице, что мне что-то перестал нравиться ее профиль и у меня пропала охота продолжать с ней флирт.

У противоположной стены кабачка какой-то парень в узких брюках и смешной шляпе заливает своей спутнице о том, какой он был первоклассный тореадор в свое время. Судя по выражению лица его дамы, она уже слышала этот рассказ раньше, и даже неоднократно, и что ей все это очень не нравится, даже если все это было правдой. Может быть, это его жена. Если так, то я могу сказать одно: плохой у нее вкус, на ее месте я бы уж лучше вышел замуж за быка.

Я заказал себе еще стаканчик текилы, и когда официант вернулся с выпивкой, у нас завязался легкий вежливый разговор. Он сказал, что я очень мило говорю на их жаргоне, в ответ на это я начал заливать, что мой отец по материнской линии был мексиканцем, и вообще всякую чепуху в этом же роде.

Так мы с ним флиртовали довольно долго. Наконец парень разоткровенничался. Он рассказал, как ему надоело каждый вечер разносить напитки в этом заведении, что он очень хотел бы жениться, но ему все время приходится откладывать свадьбу, так как не хватает монеты. На что я сказал: в жизни часто приходится встречаться с подобными ситуациями, но что если он будет умником, я, может быть, подвину ему с десяток долларов, американских, разумеется.

Я сказал: я американец и болтаюсь здесь детому, что подыскиваю ранчо для одних богачей из Нью-Йорка. На это он заметил, что американец, который собирается в настоящее время купить в Мексике ранчо, должен быть абсолютным психом, хотя, с его точки зрения, добавил он потом, все американцы психи.

Говоря это, он все время смотрел на меня какими-то отсутствующими глазами. Я достал из кармана бумажник и начал пересчитывать свои банкноты. К этому занятию он проявил заметный интерес.

Тогда я спросил его, не знает ли он парня по имени Педро Домингуэс. Он говорит: нет, что-то не помнит, но если немного подумает, может быть, вспомнит и все мне сообщит. Он тут же оживился и сказал: ну да, он вспомнил парня по имени Педро Домингуэс и что тот непременно сегодня же вечером зайдет в кабачок.

На это я как раз и надеялся.

Жара невыносимая. Как в аду. Где-то в деревушке по пыльной дороге тащится местный парень и наигрывает на гитаре одну из бесчисленных нудных мексиканских мелодий, от которых у меня в глазах темно. Кругом такая унылая давящая обстановка, что мне кажется, если бы я сейчас начал умирать, я бы почувствовал огромное облегчение.

Какой-то однорукий парень сидит в углу и изо всех сил старается выжать лимон в свою текилу. Изредка он бросает на меня такие многозначительные взгляды, что я уже начинаю подумывать, не догадался ли тут кто-нибудь о том, кто я такой. От этой мысли мне стало еще более жарко, а воротничок вроде стал еще больше давить.

Сидящие в кабачке бабенки все какие-то костлявые, сухопарые. Мексиканские женщины или уж очень красивые, или вот такие, как эти, и я лучше уж согласился бы в седьмой раз посмотреть какую-нибудь старую картину, чем любоваться такими образинами.

Официант стоит в дверях и смотрит на улицу. По стене, что напротив меня, ползет ящерица.

Я еще раз посмотрел на официанта и решил, что он очень похож на ящерицу. У него какие-то совершенно пустые, без всякой искорки глаза, которые, вероятно, никогда не меняют выражения, даже если он увидит, что тебя поджаривают на костре. Пожалуй, это может его только рассмешить.

Я закурил сигарету, подозвал его и сказал, что он мне кажется очень умным парнем, и если ему удалось вспомнить относительно Домингуэса, может быть, он вспомнит также одну дамочку, которая живет где-то в здешних местах, дамочку по имени Фернанда Мартинас.

Он улыбнулся. Он сказал, что сеньора Мартинас каждый вечер в 11 часов заходит к ним в кабачок, она поет здесь. И в то же время, как она бывает у нас, Домингуэс обычно вертится где-нибудь поблизости. Он говорит, что Домингуэс иногда, когда захочет, бывает очень грубым, и вбил себе в голову, что он один имеет права на сеньору Мартинас и не собирается ни с кем ее делить.

Интересно, куда сейчас пошел официант? Может быть, он выскользнул из боковой двери, чтобы разбрехать все тому толстяку-хозяину, которого я видел при входе сюда? Меня предупредил и, что хозяин этого заведения не так уж плох, а все остальные здесь страшные вруны и никогда не скажут тебе правду, даже если им за это заплатить.

Я сижу, смотрю сквозь раскрытые двери на дворик и думаю: почему это мне всегда попадается такая работа? Почему, черт возьми, не поручить мне дело хотя бы где-нибудь в Нью-Йорке?

Может быть, вы сами хорошо знаете мексиканских женщин. Они или очень хорошие, или ужасно сволочные. И большей частью они как раз сволочные. Даже если они обладают прекрасными формами, характер у них вредный. Чистая кислота. Может быть, это потому, что они слишком много едят?

В кабачок вваливаются все новые и новые парни. Изредка входят и дамы. Все садятся за столик и заказывают вино. Два или три парня взглянули в мою сторону, но не обратили на меня особого внимания. А если бы обратили, то обязательно взглядом дали мне понять, что я им не понравился. Мексиканцам вообще никто не нравится.

Минут через десять ко мне подошел хозяин. Довольно жирный тип, щегольски одетый. Рубашка украшена серебряным шнурком, а на голове огромное черное сомбреро. Пояс штанов почти перерезает его пополам, так что живот даже немного свешивается через него. Мне этот парень очень не понравился.

— Сеньор, — сказал он. — Вы спрашивали о сеньоре Домингуэсе. Может быть, я вам могу помочь?

— Может быть, можете, — сказал я, — а может быть, и нет.

Мне ужасно надоели эти мексиканцы. Еще несколько лет назад, когда я впервые начал заниматься мексиканскими делами, мне сказали, что с мексиканцами нужно во что бы то ни стало держаться вежливо. Я это отлично сам понимаю, но бывают моменты, когда мне трудно удержаться в рамках вежливости. Вот и сейчас как раз наступил такой момент.

— Сеньор, — начал хозяин и развел руками. Я увидел, что ладони у него потные, ногти грязные, а пальцы похожи на когти огромной птицы. — Обычно я не вмешиваюсь в дела, которые меня не касаются, сеньор, — продолжал он. — Но я заметил, что как только сюда приходят люди и спрашивают Домингуэса, всегда происходят какие-то неприятности. — Он снова развел руками. — Я не хочу, чтобы в моем заведении происходили какие бы то ни было неприятности, сеньор.

Я посмотрел на него.

— Почему бы вам не освободить ваши ноги от тяжкого груза и не сесть, толстячок? — сказал я ему. — Я понял вашу речь таким образом: есть кто-то, кто хочет переправить вашего Домингуэса через государственную границу. Вероятно, Домингуэс один из тех проклятых бандитов, которыми так и кишат ваши места? Может быть, — продолжал я, выдувая огромное кольцо дыма, — он тот самый парень, который три недели назад перерезал горло почтовому курьеру, доставлявшему почту из Соединенных Штатов в Нью-Мехико? Кажется, вы, мексиканцы, неплохо живете в последние дни. В день, когда ваше правительство не отбирает у какого-нибудь иностранца нефтяные источники, вы восполняете этот пробел индивидуальными реквизициями.

Я подозвал официанта и велел ему принести виски, если оно у них имеется.

— Чтобы вас успокоить, я скажу: я пришел сюда не для того, чтобы скандалить с Домингуэсом. Мне просто нужно кое о чем с ним поговорить. Это не запрещается вашим законом? А? По-моему, разговаривать с людьми разрешается везде, даже в Темпапа.

Он выдавил из себя вежливую улыбку.

— Конечно, сеньор, — сказал он, люди могут разговаривать с кем угодно. Я только хотел сказать, что официальные лица почему-то не очень любят Домингуэса. Он время от времени причиняет правительству серьезные неприятности. Любит организовывать маленькие революции. И иногда это ему удается. Вот и все.

Он сел. Когда официант принес виски, он прихватил и для хозяина тоже. По-моему, хозяину очень хочется поговорить со мной. Так мы и сидим, глядя друг на друга.

— Слушайте, — сказал я. — Между прочим, я очень любопытный парень. Может быть, меня как раз интересуют те ребята, которые хотели поговорить с Домингуэсом. Может быть, вам от меня что-нибудь перепадет, если вы расскажете мне о них.

— Очень любезно с вашей стороны сделать мне такое предложение, — ответил он, — но я ничего не знаю. Единственно, что я хотел вам сказать: мне весьма нежелательно, чтобы в моем заведении произошли какие-нибудь неприятные события.

Он бросил на меня еще один многозначительный взгляд, забрал свое виски и смылся. Я смотрел, как он двигался по кабачку и мне очень хотелось дать ему хорошего пинка в то место, которое так туго обтягивали его узкие штаны.

Потом я взглянул на дверь, и как раз в это время вошла Мартинас. Я никогда раньше не видел этой бабы, но слышал о ней. Много слышал! И сразу догадался, что это она.

В ней есть все, что полагается. Если бы я не так устал от мексиканской пыли и этой проклятой вонючей текилы, ее приход, может быть, взволновал бы меня.

У нее походка представительниц высших слоев местного испанского общества. Мягкая нежная кожа цвета кофе с молоком, волосы, как черный бархат. Умеет одеваться. У нее такая фигура, что, глядя на нее, думаешь: может быть, все это только плоды твоего слишком разыгравшегося воображения? Очаровательная ножка твердо и решительно ступает по земле. На ней шелковое платье с низким вырезом, красная мексиканская шаль и белое сомбреро. Она высоко держит голову и полуприкрытыми глазами смотрит на это заведение и на всех собравшихся там, как на муравьиную кучу.

Вот, черт возьми! В конце концов, может быть, меня в этой работе ждет кое-какое вознаграждение…

Она прошла через зал и села за столик около эстрады для оркестра. Ясно дала понять всем присутствующим, что не собирается особо скупиться в демонстрации своих ножек. Вероятно, она считает, что они у нее очень хорошенькие и что мужская половина посетителей, поглядев на них, захочет выпить еще один стаканчик. Я тоже считаю, что ножки у нее очень хорошенькие.

Минуты через две пришел оркестр. Я смотрю на этих трех парней и никак не могу найти подходящих слов, чтобы точно описать их. В свое время один парень обозвал другого сломанным пугалом. По-моему, это определение удивительно подходит к этому оркестру! Они садятся, берут свои гитары, и я вижу на их противных рожах именно то презрение, которое всегда появляется у мексиканцев, когда они принимаются за работу.

Они начали. Играли они какую-то дешевенькую пронзительную мелодию, от которой меня чуть не стошнило. Я вспомнил оркестр Бена Берни и, ребята, как же мне вдруг захотелось вернуться в Нью-Йорк!

О'кей. Итак, веселью был дан старт. Два или три парня встали и начали танцевать. Было чертовски жарко. Танец их заключался в том, что они петляли по полу, крепко держась за своих дам, очевидно, из опасения, как бы не потерять их. Я заметил, что никто не приглашал Мартинас покачаться в такт музыке.

Я закурил еще одну сигарету. Подняв глаза, я увидел, что официант пристально смотрит на дверь. Потом он повернулся ко мне и улыбнулся. Я понял, что он хочет сказать мне.

При появлении Домингуэса все как-то неловко сжались. Домингуэс стоял в дверях и осматривался. Потом увидел девчонку Мартинас и улыбнулся.

Высокий худой парень, выряженный в черные с серебряной кружевной отделкой на боковых швах брюки, рубашку и галстук тореадора и сомбреро с серебряным шнурком. Длинное узкое лицо с огромным носом. Из-за тонких губ сверкают огромные белые зубы. На бедрах никакого оружия, а верхний левый карман рубашки явно оттопыривался. Вероятно, там спрятан отделанный перламутром револьвер 32-го калибра, который носят все здешние парни.

Оркестр замолчал. Я подозвал официанта и заказал еще одну порцию, хотя при этом подумал, что, пожалуй, я слишком много пью, особенно для парня, которому придется в самое ближайшее время проявить свою сообразительность.

Когда он принес виски, оркестр снова заиграл. Девчонка Мартинас встала и начала петь. Смешно, но у нее оказался довольно высокий голос, хотя и не неприятный. Пела она какую-то обычную муть относительно любовника-парня, который живет где-то в горах, словом, песенка самая ерундовая, которая может только мексиканцев привести в восторг.

Я сижу все там же и ничего не предпринимаю. Домингуэс внимательно оглядывает зал. Он улыбается, очевидно, этим самым одобряя аплодисменты, которыми гости кабачка наградили певицу. Я думаю, что часть аплодисментов он принимает на свой счет. Потом он проходит к ее столику и садится. Она взглянула на него, улыбнулась. Потом она посмотрела на оркестр и начала что-то говорить, указывая рукой на эстраду. Он улыбнулся еще шире. Осмотрелся по сторонам.

Ребята, я догадываюсь в чем дело: парень собирается петь. Он встает, подходит к эстраде, выхватывает у одного из парней гитару, поворачивается лицом к залу и начинает.

Вы, вероятно, слышали эту песню. Она называется «Сомбреро». Если вы поедете в Мексику, вы смело можете поставить об заклад свою последнюю рубашку: неважно, в какое маленькое захолустное местечко вы попадете, найдется какой-нибудь парень или девчонка из публики, которые обязательно споют «Сомбреро».

Когда он кончил петь, все начали шумно аплодировать. Я подумал: кажется, момент уже созрел, пора начать действовать. Я встал и пошел через зал к эстраде.

— Очень мило, сеньор, — сказал я Педро. — Песня ваша очень хорошая, но немного старомодная. Может быть, вы разрешите спеть для вас?

Я взял гитару со стола. Он смотрит на меня. Глаза у него холодные. В другом конце зала я увидел толстячка-хозяина. Он явно начал нервничать. Но, может быть, у него на это были какие-нибудь причины.

Я небрежно прошелся по струнам рукой и вдруг начал нажаривать самый стильный мотивчик. Потом разразился небольшой испанской песенкой, которой меня обучала когда-то одна бабенка. А в этой песенке говорится: женщина никогда не может знать, что ее ожидает за углом, и даже если она влюблена в парня, с которым крутится, может быть, она просто ошибается. Ну, знаете, одна из этих пустяковых песенок.

Пока я пел, я все время бросал многозначительные взгляды на девчонку Мартинас. Я обжигал ее такими взглядами, от которых вполне мог бы расплавиться борт дредноута, но ее все это нисколько не трогало. Она смотрела на меня со снисходительной улыбочкой.

У нее удивительные глаза: не моргают и совершенно неподвижные. Когда я пел, я думал, что эта дамочка совершенно запросто может одной рукой всаживать тебе в живот очередь из автомата, а другой в это время срывать с кустов розы. Да, вот такая эта дамочка!

Я окончил песню и передал гитару Домингуэсу. Он все еще улыбается, но только одними губами. А глаза, как пара айсбергов. Он указал рукой на пустой стул за столом.

— Садитесь, сеньор, — сказал он, — очень приятно было слышать испанскую песню, исполненную с таким чувством американцем.

— А откуда вам известно, что я американец? — спросил я его по-английски. — По-моему, я достаточно хорошо говорю на вашем жаргоне, чтобы меня можно было заподозрить в американском происхождении. Но, может быть, вас кто-нибудь предупредил?

Он засмеялся. Я вижу, что этот парень отлично понимает, что я хочу сказать. И он ответил на английском языке, на котором говорят в пограничье.

— Официант, сеньор, — сказал он. — Он ожидал меня у двери и предупредил, что здесь находится один очень интересный иностранец, американец.

Он покопался в глубоких карманах брюк и вытащил две длинные сигары. Одну из них он протянул мне и дал прикурить. Все это время он не сводил с меня глаз.

Потом подозвал официанта и заказал вина. По-моему, не пройдет и минуты, как этот парень заговорит сам, поэтому я молчу и внимательно разглядываю посетителей, как будто меня очень интересуют чертовы рожи этой толпы.

И вдруг я почувствовал, что вся проклятая шайка настороженно следит за нами. Может быть, они надеются, что в скором будущем их ожидает небольшое развлечение. Ну что ж, может быть, они и правы.

Парень принес вино. Домингуэс откинулся на спинку стула и затянулся сигарой. Когда я взглянул на него в упор, в его глазах уже сияла улыбка.

— Я не имею чести знать ваше имя, сеньор, — сказал он. — Мое собственное недостойное имя Педро Домингуэс, возможно, вы уже слышали его? Леди, которая удостаивает меня чести своим присутствием, — сеньора Фернанда Мартинас.

Я встал и слегка поклонился Фернанде. Когда я это делал, я увидел в ее глазах откровенный смех.

Я сел и подумал: у нее очень красивый рот. Губы изящной формы и не очень толстые, как у большинства здешних женщин, и пользуется она самой высококачественной помадой.

Мне пришлось призвать себя к порядку, чтобы сосредоточиться на предстоящей работе, а то я слишком размечтался на тему о том, что бы я мог сделать с этими губками, будь у меня на то свободное время.

— Мое имя Хеллуп, — сказал я Домингуэсу. — Уилли Т. Хеллуп. Я приехал из Нью-Мехико и подыскиваю ранчо для своих друзей из Нью-Йорка.

Фернанда засмеялась. Он присоединился к ней.

— Вероятно, ваши друзья очень глупые люди, сеньор Хеллуп, — сказала она. — Нужно быть сумасшедшим, чтобы покупать ранчо в этих местах. Вероятно, вам приходилось видеть скот, когда вы проезжали по этой местности?

Я кивнул.

— По-моему, тоже. Сумасшедший, — сказал я. — Но когда люди принимают твердое решение, я обычно с ними не спорю. Теперь, в свою очередь, кивнул Домингуэс.

— Сеньор, — сказал он. — Упаси нас, Боже, обвинять вас в лукавстве и в уклонении от истины, но вы должны считать нас совершеннейшими дураками, если рассчитываете, что мы поверим вашей сказке относительно ранчо, которую вы только что рассказали официанту.

Я начал быстро соображать. На какое-то мгновение меня охватила нервная дрожь. Неужели я допустил какую-то ошибку? Нет, не мог я этого сделать. Не может быть двух Педро Домингуэс и, может быть, этот парень имеет основания разговаривать со мной таким образом. Думаю, что мне лучше всего подыграть ему и посмотреть, что из этого получится.

— Я не понимаю вас, сеньор, — сказал я. Он развел руками.

— Вот уже второй или третий раз сюда, в Темпапа, приезжают разные люди. Они рассказывают различные забавные истории относительно того, кто они такие и что собираются здесь делать.

В этот момент он был ужасно похож на гремучую змею, и мне показалось, что уголки его тонких губ немного искривились.

— Обычно приезжающие сюда люди проявляют интерес к двум вещам, — продолжал он. — К нефти и к серебру. Правда, они нам прямо этого не говорят. О, нет!.. Эти люди приезжают, чтобы в этой местности подыскать для кого-нибудь ранчо или объясняют свой приезд другими подобными баснями. Не дальше как на прошлой неделе, — продолжал он, — сюда приезжал один глупый человек, назвавшийся Лэрьятом. У него здесь с полицией произошли какие-то неприятности, боюсь, что я был их причиной. Весьма прискорбно, но он был убит при попытке к бегству из тюрьмы Темпапа. У нас есть тюрьма, довольно уединенное тепленькое местечко, и лучше бы ему кто-нибудь посоветовал остаться в ней, в мире и одиночестве. Но нет, он попытался убежать, вместо того чтобы положиться на мудрость нашего многоуважаемого адвоката Эсторадо, который (я в этом уверен) по зрелому размышлению непременно отпустил бы этого парня на свободу.

Я понял и улыбнулся ему улыбкой, которая больше походила на насмешку.

— Ну и что же я, по-вашему, должен сделать? — сказал я. — Что же, прикажете мне подойти к вам и поцеловать вашу белую лилейную ручку за то, что вы не попытались запрятать меня в вашу гнусную тюрьму?

Я наклонился к нему через стол.

— Слушай, Домингуэс, — сказал я. — Я много слышал о тебе. Ты один из самых низких людей во всей округе. Так ведь? Ты воображаешь из себя бога на колесиках, а для меня ты просто еще один мексиканский негодяй!

А парень он крепкий, умеет держать себя в руках. Спокойно сидит за столом и играет пустым стаканом.

— Я не собираюсь ссориться с вами, сеньор, — сказал он. — В любой момент сюда может зайти патруль, и если я рассержусь и разделаюсь с вами так, как мне этого хочется, возможно, мне придется тогда разделить с вами этой ночью тюремную камеру. А такая перспектива мне совсем не улыбается. Я не сомневаюсь, что мы сможем найти какие-нибудь другие возможности встретиться с вами при более благоприятных условиях.

Он посмотрел на дверь. Я тоже. В дверях стоял патруль: лейтенант и три солдата.

О'кей. Значит, так и сделаем. Я наклонился к нему.

— Слушай, Домингуэс, — сказал я ему. — Я хочу тебя предупредить. Может быть, ты захочешь пристрелить меня, но тебе не удастся вывернуться из этого дела. Эта штука не под силу такому вшивому даго, как ты, вместе с этой дешевой юбкой, которая крутится около тебя, — я презрительно усмехнулся в сторону Фернанды. — Лично я думаю, что ты просто очередной ее любовник…

Он ударил меня. Ударил прямо в лицо, от чего я даже зашатался. Я вскочил, схватил бутылку текилы и бросил в него. Не попал, но вино пролилось на Фернанду, которая все еще сидела за столом с мертвеннобледной рожей и мечтала, чтобы кто-нибудь убил меня чем угодно во славу семьи Мартинас.

Когда Домингуэс сунул руку в карман за револьвером, я перегнулся через стол и влепил ему хороший удар.

Вокруг нас поднялся невообразимый шум и гвалт. Помню только, как меня схватили два солдата, а лейтенант и третий солдат схватили Домингуэса. Все кричали и визжали одновременно.

Я слышал, как хозяин, официант и остальные посетители рассказывали о случившемся в сорока девяти вариантах, а над этим шумом раздавался пронзительный крик Фернанды, оскорбленной тем, что я назвал ее дешевой такой-то и такой-то…

Лейтенант — грязный низенький парень, не брившийся дня три, — поднял руку, и все замолчали.

— Сеньоры, — сказал он, — вы оба пойдете в тюрьму. Это довольно далеко отсюда. У вас будет достаточно времени, чтобы обдумать свою судьбу.

Они вывели нас из кабачка, связали нам сзади руки, и один солдат повел нас на веревке. Остальные вскочили на коней и помчались по дороге, предоставляя нам возможность вдоволь насладиться пылью, тучей взлетавшей из-под копыт. Во рту Домингуэса все еще торчала сигара, а из раны над глазом, которой я его наградил, текла кровь.

Я посмотрел через плечо. В дверях стояла Фернанда, пристально глядя нам вслед. Ее белое сомбреро ярким пятном выделялось на фоне испуганных мексиканских рож.

— Адью, американо, — крикнула она, — надеюсь, ты сдохнешь в тюрьме от лихорадки!

Была уже полночь, когда нас заперли в камере в тюрьме Темпапа. Когда дверь за нами заперли, Домингуэс подошел к деревянной скамье, стоявшей у задней стены камеры, и сел на нее. Я остался стоять около двери, глядя сквозь железную решетку на удалявшегося по коридору дежурного.

Когда он скрылся из виду, я повернулся и взглянул на Домингуэса. Он поставил одну ногу на скамейку и достал из кармана новую сигару. Так он сидел, спокойно покуривая, как будто с ним ничего не случилось.

Я подошел к нему.

— Ну, что? — спросил я.

Он взглянул на меня и засмеялся. Когда к нему поближе приглядишься, у него, оказывается, совсем не такая уж противная морда. Пожалуй, когда-то у него было даже очень доброе лицо, но, очевидно, что-то случившееся с ним в юности навсегда стерло это доброе выражение.

— Это был единственный способ, сеньор Хеллуп! — сказал он. — Здесь мы сможем спокойно поговорить. Если бы мы разговаривали на свободе, нас могли бы подслушать, подсмотреть. Кроме того, в настоящее время я не пользуюсь особой популярностью в здешних местах. Я рад, что вы поняли мое желание удалиться для беседы в тюрьму, только по-моему, не было никакой необходимости обзывать бедняжку Фернанду такими грубыми словами!

Я печально пожал плечами.

— Забудем это, — сказал я. — Просто это слово попало на язык, вот я и сказал. — Я подошел к двери и посмотрел в коридор. Все тихо. Я вернулся к нему.

— О'кей, — сказал я. — Предположим, говорить начнешь ты. И рассказывай все, Домингуэс, потому что чем больше ты расскажешь, тем больше получишь за это.

Он стряхнул пепел с сигары. Лунный свет пробивался сквозь решетку окна, расположенного на другой стороне камеры, озаряя наши лица.

Интересно, расскажет этот парень правду или нет?

ГЛАВА 2

ДУЭТ МАСТЕРОВ БЛЕФА

Уже три часа утра, а Педро все еще не заговорил.

За три песо я получил от часового гитару, бутылку текилы и пачку сигарет и удобно расположился в ожидании, пока этот парень наконец решит заговорить.

Я уже неоднократно имел возможность убедиться, что никогда не следует торопить мексиканца. Если они захотят говорить, они заговорят сами. А если они молчат, просто спокойно дожидайся, пока у них в голове не появится мысль об американских долларах, а такая мысль рано или поздно, но обязательно у них возникает. Милые мальчики, эти мексиканцы! А какие вежливые! Когда они перерезают тебе горло, они обязательно направляют твою душу к божьей матери, и хотя твоему горлу это отнюдь не помогает, все-таки они считают, что это весьма учтивый жест с их стороны.

Я сижу, прислонившись спиной к стене под окошком с железной решеткой. Лунный свет падает прямо на лицо Педро. Он лежит на скамейке у противоположной стены. Я все время слежу за ним, буквально не отвожу от его лица глаз, все жду, когда же он наконец заговорит.

Я взял на гитаре несколько тихих аккордов и начал потихоньку напевать, просто так, чтобы не задремать. Я импровизирую аккомпанемент к песенке, которую я пел когда-то одной дамочке в горах, когда мне случилось побывать там по работе. Отличная была девчонка! Все у нее было. Правда, немножко мала ростом, но зато какой характер! Помню, как она чуть не запустила в меня мясорубкой, когда ей показалось, что я слишком внимательно приглядывался к местной школьной учительнице. Любовь иногда может обернуться сущим адом. Но вы, вероятно, сами могли в этом убедиться.

Педро повернулся на бок и прислушивался к моему пению. Я пел:

Мы будем жевать резинку и песенки напевать, и будет времени вдоволь посмеяться и поболтать. Ты приди ко мне, милая бэби, ты увидишь, детка моя, нет другого в Мексике парня, что целует крепче, чем я.

Педро сказал, что ему нравится эта песня. Потом он обхватил голову руками и разразился такой кукарачей, что у меня только звон в ушах стоял. Парень может здорово петь, когда захочет!

Допев песенку, он положил гитару и повернулся ко мне. Он был теперь совсем серьезный.

— Сеньор Хеллуп, — сказал он. — Вы должны понять, что самый важный вопрос-это деньги. А вы почему-то ничего не сказали о деньгах! Скажу вам, как кабальеро кабальеро…

Я взял гитару и начал бренчать аккорды. Так, значит, парень начинает с денег. Отлично!

— Слушай, Педро, — сказал я ему. — Я вижу, мы с тобой разговариваем на одном языке. И я вижу, что ты умный парень. Ты забавно это организовал, чтобы нас посадили в тюрьму, где мы можем все спокойно обсудить. Лично я могу вполне тебе довериться. Но это только лично я. А вот ребята, на которых я работаю, они не такие доверчивые. Они ведь не знают, какой ты замечательный парень, Педро! Они хотят, чтобы ты сначала все рассказал, а потом уже может речь идти о деньгах. И поверь мне, как только ты расскажешь, ты немедленно получишь все, что тебе полагается. Понял меня?

Эти слова немного опечалили его.

— А деньги уже в Мексике? — спросил он. Я кивнул.

— Да! И я могу в любой день получить их для тебя. Но сначала мне нужны сведения.

Он снова повернулся на спину и уставился в потолок. Его мучила мысль о деньгах. Он закурил и старательно все обдумывал. Потом повернулся ко мне и начал:

— Я поверю вам, сеньор Хеллуп, — сказал он, — потому что я вижу, что вы настоящий кабальеро. Как только я увидел вас, я с первого взгляда понял: этот сеньор Хеллуп настоящий кабальеро! Я расскажу вам все, что я знаю. А потом мы организуем вам побег отсюда. Вы получите деньги, из которых дадите мне пять тысяч долларов, после чего я отвезу на то место и все вам покажу, сеньор.

— Да? — сказал я.

Я все еще пристально слежу за ним, но пока что ничего подозрительного не заметил.

— Что ж, это будет замечательно, — продолжал я. — Слушай, Педро, а каким образом ты попал в это дело?

Он спустил со скамейки ноги, повернулся и посмотрел на меня. Лицо у него было лукавое. Он сидит, положив руки на колени и слегка наклонившись вперед, и смотрит прямо мне в лицо с той слишком уж честной улыбочкой, которой улыбаются мексиканцы, когда собираются наплести тебе какую-нибудь чертовщину.

— Сеньор Хеллуп, — сказал он. — Вы видите, я смелый парень, очень смелый. Вы также видите, что я нравлюсь женщинам. Скромность не позволяет мне, сеньор Хеллуп, рассказать вам, сколько женщин покончили с собой из-за меня.

Я кивнул и подумал: вероятно, он действительно в своей жизни погубил не одну женщину. И еще я подумал: не найдется, пожалуй, ни одного парня в радиусе ста миль, который не воображал бы, что достаточно любой женщине только взглянуть на него, как она тут же теряет голову от любви.

Он продолжал:

— Некоторые неприятности из-за женщин, а также неудачное революционное восстание в округе Коагуила, с которым я был связан, заставили меня удалиться на некоторое время в уединенное местечко у подножия гор. И вот, когда я находился здесь, я встретился с сеньором Пеппером. Мне он сразу понравился. Он тоже кабальеро. Он живет в хижине у подножия горы и он так же, как вы, подыскивает ранчо для своих друзей из Нью-Йорка.

Я навострил уши. Значит, Пеппер заехал в такую даль. Интересно, зачем он туда помчался? Многое я бы отдал за то, чтобы повидаться с Пеппером.

— Однажды, когда Пеппер куда-то уехал, я зашел к нему в хижину, — продолжал Педро, — а так как я очень любопытный парень и интересуюсь абсолютно всем, я все у него осмотрел. При этом осмотре в одном из сапог Пеппера я нашел удостоверение личности, выданное ему Федеральным бюро расследований Соединенных Штатов Америки. Ага, подумал я, — продолжал Педро, — значит, сеньор Пеппер ведет здесь какую-то игру. Я подумал, какое интересное совпадение, что мы с ним оказались наедине в таком отдаленном месте. И я решил, что он это сделал нарочно, потому что хотел поговорить со мной, и что только его скромность помешала ему поставить меня в известность как о том, что он хочет поговорить со мной, так и о том, что он федеральный работник.

А я думал: ну, это ты, братец, врешь. Что-то не похоже на Пеппера, чтобы он запрятал свое удостоверение личности в сапог. Сапог — это именно то место, которое прежде всего обыскивают парни, привыкшие ездить верхом.

— Я дождался его возвращения, — продолжал Педро, — и когда он вошел в хижину, я отдал ему его удостоверение личности и сказал, что готов сообщить ему все, что мне известно, но за небольшое вознаграждение, скажем, за пять тысяч долларов, американских, конечно.

Он сказал, что поедет куда-то за деньгами, и по возвращении заплатит мне и будет рад выслушать меня. К сожалению, он так и не вернулся, и с тех пор я его ни разу не видел. Хороший он был человек, сеньор, смелый, а какой кабальеро…

— Я знаю, — сказал я. — И с тех пор его никто не видел. Он просто исчез с лица земли. Он кивнул.

— Точно, сеньор, вряд ли есть необходимость напоминать мне, что в настоящий момент в Мексике есть много людей, которые не особо благожелательно относятся к представителям американской федеральной службы, разгуливающим по этой стране и старающихся узнать вещи, в отношении которых некоторые люди предпочитали бы хранить секрет.

Он взглянул на меня и улыбнулся. Его взгляд напомнил мне взгляд удава, когда он рассматривает кролика перед тем, как его проглотить. В данном случае роль кролика, очевидно, принадлежала мне.

Он снова повернулся, закинул ногу на лавку, положил руку под голову и спокойно лежал на спине, разглядывая потолок.

— Я расскажу вам, сеньор Хеллуп, тоже самое, что я рассказал сеньору Пепперу. За две недели до того, как я встретился с Пеппером, т.е. примерно недель пять назад, сеньор, ко мне пришел один из моих друзей, Рамон де Пуэртас. Мой друг Рамон, которому отлично известно, что в настоящий момент мне не хотелось бы, чтобы мое местопребывание стало известно правительству этой страны или какому-нибудь полицейскому патрулю, предложил мне заработать немного денег. Он предложил мне взять на себя охрану одного старого джентльмена и его друга, которые живут на уединенной гасиенде у подножия Сьерра Мадре.

По словам моего друга Рамона, этот старый джентльмен был малость тронутый. Он ученый и проводил какие-то дурацкие эксперименты, которые, по его мнению, должны были облегчить работу по взрыванию скал в серебряных рудниках. Рамон сказал: старик очень богатый, денег у него вагон, и если у него не будет хорошей охраны, каким-нибудь бандитам, которых полно в этой местности, может прийти в голову идея ограбить или похитить его самого или кого-нибудь из его друзей. Поэтому он предложил мне подобрать трех-четырех парней и отправиться на гасиенду, чтобы нести службу охраны этого старого джентльмена.

Мне эта идея очень понравилась, сеньор. Я поехал на гасиенду. Встретил там очаровательного старого джентльмена по имени сеньор Джеймсон, с которым я договорился обо всем. По договору, я должен был с моими четырьмя друзьями по ночам охранять снаружи забор, окружающий гасиенду.

Жить мы должны были в маленьком домике с восточной стороны участка. Снабжение получали из гасиенды. За эту работу я и мои друзья должны были получать 150 мексиканских долларов в неделю.

Ну, вы сами понимаете, сеньор, что я очень обрадовался такому предложению. Местность эта пустынная, находится на значительном расстоянии от населенных пунктов. Значит, полицейский патруль, с которым мне нежелательно встречаться, редко, даже совсем туда не заглядывает.

Он замолчал, слегка повернулся, достал сигарету, закурил ее и сидел, глядя мне в лицо. А хороший актер этот Педро. По выражению его лица я догадался, что сейчас он подходит к самой сути.

— Все это случилось на третью ночь, сеньор, — сказал он. — В тот вечер к старику приехали несколько гостей. Я узнал об этом у служанок-индеанок, работавших на гасиенде.

Сначала приехала леди, потом джентльмен, только я не знал их имен. Вскоре после полуночи, сеньор, я стоял на часах и всматривался в пустыню и думал, какое тихое и спокойное место эта гасиенда. Тут я услышал из дома звуки граммофона. Потом смеялась леди. Я подумал, какая хорошая, мирная ночь.

В этот момент я услышал шум автомобиля и увидел, как по дороге, ведущей к воротам гасиенды, ехала машина. Я взял свое ружье и направился к машине, чтобы посмотреть, что это за визитер к нам пожаловал.

И вдруг на гасиенде раздался ужасный взрыв. Я бросился лицом на землю и начал молиться Мадонне, я подумал, как неудачно, что сеньор Джеймсон выбрал такую тихую ночь, чтобы взорваться от своих глупых экспериментов.

И тут я увидел, что от гасиенды бежал молодой человек, секретарь сеньора Джеймсона. Он подбежал к машине, за рулем которой сидела молодая и очень красивая леди, и объяснил красавице, какая ужасная катастрофа только что произошла. Вероятно, эта леди тоже приехала в гости.

Парень изобразил на своем лице печальную мину и развел руками.

— Как это все было ужасно, сеньор, — сказал он. — Половина гасиенды взорвалась, стену вырвало, а мебель разлетелась в куски. Очевидно, сеньор Джеймсон демонстрировал друзьям свое изобретение, и в это-то время все и произошло. Две служанки были убиты, так же, как и сеньор Джеймсон, леди и молодой человек. Только секретарю удалось спастись, потому что он вышел из дома, чтобы встретить вновь прибывшую молодую леди, которую ожидали гораздо раньше и которая должна благодарить всех святых за то, что она задержалась в пути, иначе и она была бы убита.

Педро потушил сигарету и потянулся.

— Мы похоронили их, сеньор, у восточной стены гасиенды. Сеньора Джеймсона невозможно было узнать. Его разорвало на куски. У молодого человека, приехавшего к нему в гости, оторвало голову. А слуг мы так и не могли найти, валялись только обрывки их одежды.

Все это очень печально, сеньор, потому что из-за этого я, как говорится, потерял довольствие. Вы сами понимаете, что у меня не было никакого желания сообщать о случившемся местному коменданту.

К сожалению, сеньор, на следующий вечер мне с моими друзьями пришлось сесть на коней и отправиться через пустыню обратно. Как красива иногда может быть жизнь, — сказал он и добавил с глубоким вздохом, — и как печальна. Сеньор, это все, что мне известно.

Он снова развалился на скамейке, подложил руки под голову и уставился в потолок.

Я полагаю, что теперь настала моя очередь разыгрывать свою роль.

— О'кей, Педро, — сказал я ему. — Но это почти ничего мне не сказало. Я узнал только, что старик, какая-то девушка и несколько парней погибли. А вот когда ты копался в руинах, ты нашел какие-то бумаги старика или еще что-нибудь?

— Ничего, сеньор! Абсолютно ничего! Все, что находилось на этой стороне гасиенды, все разлетелось в мелкие куски или сгорело. Я, конечно, старательно все обыскал, не осталось ли чего-нибудь ценного, но ничего не нашел.

Я закурил.

— Что ж, нельзя сказать, чтобы это была уж очень подробная информация за пять тысяч долларов, Педро? А? Как ты думаешь?

Он повернулся и посмотрел на меня.

— Сеньор, вы очень меня оскорбляете. У меня ни на минуту не было мысли, чтобы получить от вас деньги до того, как я отвезу вас на гасиенду и вы там все сами обыщите. А между прочим, это место не так то легко найти. Вы его никогда и не найдете, если не обратитесь к помощи опытного проводника, такого, как я, например. До этого места два дня пути. А положение в стране известно. Вам далеко не безопасно будет совершать такую поездку одному. Уверяю вас, учитывая все это, сумма, которую я прошу, не так-то уж велика. Я немного подумал.

— О'кей, — сказал я ему. — Допустим, мы с тобой договоримся. А каким же образом я выберусь из этого санатория?

— Ну, это будет не так трудно устроить, сеньор. Я знаю здешнего часового, это довольно сговорчивый парень. Если мы упомянем о деньгах, он охотно прислушается к нашей просьбе. Сеньор, вот мой план. Мы подождем до завтра, до второй половины дня, потому что утром сделать это нельзя, слишком много народу болтается около тюрьмы. А вот после полудня здесь никого не бывает. Значит, так. Когда к нам придет часовой, я поговорю с ним, и он так устроит, что когда он придет в камеру вечером, то дверь за собой не закроет. Вы уйдете, а я останусь тут в качестве заложника, пока вы с ним не расплатитесь. Это будет стоить очень недорого, ну, скажем, двести песо. Отлично? Значит, вы уйдете и достанете деньги, но только будьте осторожны, держитесь подальше от Темпа-па. А сколько времени пойдет на то, чтобы достать деньги?

— Деньги у меня в машине, — сказал я ему, — а машину я оставил в кустах с восточной стороны города. Я доберусь туда примерно за час. Но обратно мне тоже придется идти пешком, потому что машина у меня испорчена, карбюратор засорился, она не пройдет и ярда.

— Не беспокойтесь, сеньор, — сказал Педро. — Это все мелочи! Вам машина не потребуется. Когда вы достанете деньги, вы спокойно дождитесь ночи. Потом по окраине Темпапа пройдете по дороге, которая идет прямо мимо тюрьмы. В двух милях отсюда вы увидите пустынную дорогу, ведущую на север. Сверните на нее и дойдите до маленького домика. Эта белая каса расположена в долине Назас. Полицейский патруль редко туда заглядывает, кроме того, здешний стражник, вероятно, сообщит им о вашей щедрости.

В этом домике вы найдете сеньору Фернанду Мартинас. Помиритесь с ней! Объясните ей, что ваша грубость носила чисто театральный характер, что это часть нашего маленького плана, потому что я не хочу сердить эту леди, которую я очень люблю. К тому же у нее характер тигра.

Она доставит ваши деньги сюда, в тюрьму. Вы пришлите двести песо для стражника и триста песо для коменданта. Он снова лег. Видимо, он был очень доволен своим планом.

— После того, как я буду освобожден, — продолжал он, — я немедленно присоединяюсь к вам в доме Фернанды, и мы поедем с вами на гасиенду покойного Джеймсона.

Он улыбнулся мне широчайшей улыбкой.

— Ну, как сеньор? — спросил он. — Так дело войдет?

— Пойдет, Педро. Обещаю тебе, я никогда не забуду, как ты его провернул!

Он зевнул, растянулся на лавке и расположился спать. Я долго сидел, смотрел на него и курил. Через несколько минут парень уснул, как младенец.

А я решил все обдумать. Я что-то не могу сообразить: правду мне рассказал Педро или все выдумал? И я ничего не понял относительно взрыва у Джеймсона. Какой там взрыв?! Может быть, Педро считает, что мне известно гораздо больше, чем есть на самом деле? Мне сейчас нужно во что бы то ни стало как можно быстрее добраться до Пеппера.

Лунный свет падает через решетку на лицо Педро, отчего оно похоже на шахматную доску. Я задумался о Фернанде.

Да, вот это женщина! И почему это Педро, такой ничтожный, в сущности, парень, у которого за душой ничего нет, самый низкопробный бандит, и вдруг так крепко связан с красоткой Фернандой? И может быть, он прав, что у нее характер тигрицы, и может быть, именно это делает ее такой красивой!

Мне припомнилась одна бабенка из Чаттануги. Вот интересная была штучка! Ее даже нельзя было назвать хорошенькой до тех пор, пока она не замечала, что ты начинаешь слишком внимательно приглядываться к какой-нибудь другой девчонке.

Вот тогда она свирепела и делалась очень красивой. Только в такие моменты от тебя требовалась большая ловкость, нужно было уметь вовремя подпрыгнуть и увильнуть, чтобы она не попала в тебя каким-нибудь режущим предметом. А после того, как мне рассказали, что эта бэби однажды отрезала одному моряку правое ухо, бросив в него нож с дистанции в 10 ярдов , я вдруг вспомнил, что у меня в Нью-Йорке неотложное дело и умчался с ближайшим поездом.

Но если не считать метания ножей, это была отличная бабенка и очень добрая к животным.

Да, интересные создания, эти женщины. Я считаю, что если бы на свете не было женщин, не было бы необходимости в работниках моей профессии. Парень, который сказал только половину истины, одно дело, а другое — знать, как с ним поступить, когда найдешь!

Любая девчонка, если только у нее не абсолютно безнадежный мордоворот и если ее линии позволяют ей фотографироваться для рекламы в купальном костюме, такая девчонка готова нанести сокрушительный удар любому парню. И всякий раз, когда ты натыкаешься на целый букет неприятностей и преступлений, ты можешь спокойно ставить об заклад месячную зарплату, что обязательно на дне этого дела окажется очаровательная, с самым невинным личиком бэби, запрятавшая в чулок шестидюймовый ножичек, на случай, если ей вдруг захочется очистить яблочко.

Может быть, это является одним из объяснений дружбы Фернанды-Педро?

Я решил, что чем скорее мне удастся вырваться из этой тюрьмы, тем лучше для всех, кого это касается. Я ведь нахожусь в чужой стране и должен заботиться о себе сам, потому что, я полагаю, удостоверение, выданное мне Федеральным бюро расследований, нужно мне здесь столько же, сколько клубничный пломбир нужен отморозившему лицо эскимосу.

Вот так-то.

Я лег на пол и с удовольствием потянулся. В этой камере жара, как в аду летом. Я решил, что надо только уметь ждать и все пойдет своим чередом, даже то, что не хотелось бы некоторым ребятам.

Сквозь решетку светит яркое солнце. Пока я протирал глаза, отгоняя последний сон, я увидел, что Педро через прорезь в двери разговаривает со стражником. Он энергично размахивал руками и что-то очень быстро говорил.

Потом он подошел ко мне, улыбаясь во весь рот.

— Я все устроил, сеньор Хеллуп, — сказал он. — Все будет отлично! Сегодня ровно в пять часов вечера стражник зайдет в нам, а дверь камеры оставит открытой. Пока он будет разговаривать со мной, вы выскользнете из камеры и пойдете направо вдоль прохода до конца, а там повернете налево. Этот коридор приведет вас к боковой двери тюрьмы. Выйдя, быстро бегите, обогните тюрьму и дальше по дорожке, которая ведет в кабачок, откуда нас с вами взяли. За кабачком начинается лесок и по крайней мере дюжина мест, в которых вы можете спрятаться до ночи, потому что, вы сами понимаете, они должны будут сделать вид, что ищут вас. Как только наступит ночь, вы сделайте все, что я говорил вам раньше.

— Хорошо, Педро, — сказал я ему. — Отличная работа! Он вернулся на скамейку и начал бренчать на гитаре. Кажется, мне начинает нравиться этот парень, Педро. Во всяком случае он обладает чувством юмора.

В это время пришел стражник и принес какую-то вонючую жидкость, которую он назвал кофе. Мы выпили его, после чего я попросил Педро разбудить меня, когда придет срок разыгрывать этот колоссальный акт побега из тюрьмы.

Потом я лег на пол и снова уснул, потому что я неоднократно убеждался, что когда тебе больше нечего делать, лучшее занятие это сон, тем более что это ни копейки не стоит. Так сказать, бесплатное развлечение.

Я проснулся и некоторое время лежал, не открывая глаз и не двигаясь. Я думал, что же произойдет с Лемми Коушном, когда начнется эта потеха.

Через несколько минут ко мне подошел Педро.

— Вставайте, сеньор, — сказал он. — Через минуту сюда придет стражник. Приготовьтесь и сделайте все, о чем мы с вами договаривались. Все будет в порядке.

— О'кей, — сказал я.

Я встряхнулся и сел на скамейку. Через минуту услышал, как по коридору шел стражник. Он подошел к двери и начал ее отпирать.

— Ну, давайте, сеньор, — прошептал Педро. — Время пришло. Все должно выглядеть, как побег.

Открылась дверь, вошел часовой и направился к Педро, оставив дверь открытой.

Но я не клюнул на их удочку! Я прыгнул на часового и дал ему правой такой удар в челюсть, от которого даже торпедный катер раскололся бы пополам. Он упал, а я нагнулся и отстегнул от его ремня кобуру.

Педро вытаращенными глазами смотрел на меня.

— Сеньор, — начал он, — сеньор…

— Ну ты, заткнись, подонок, — сказал я ему. — Ты думаешь, я поверил твоим волшебным сказкам, которые ты рассказал мне на сон грядущий о том, как я уйду отсюда? Ты хотел разыграть со мной тот же номер, что и с Лэрьятом? Только у тебя ничего не выйдет на сей раз!

Я прыгнул к Педро и изо всей силы ударил его по затылку рукояткой револьвера. Он свалился, как подкошенный. Я схватил у часового ключи, вышел из камеры, захлопнул за собой дверь и положил ключи себе в карман.

Я стою в коридоре. Педро велел мне бежать направо, потом налево. Отлично! Именно этого-то я как раз и не сделаю! Я знаю, они меня ждут сейчас у того выхода, и не с букетами цветов в руках.

Потому я и повернул налево и тихо на резиновых подошвах прошел по коридору. В конце этого коридора находится комната охраны. Около окна стоит топчан, на котором они спят по ночам. Я залез на топчан, открыл окно и выбрался из помещения тюрьмы.

Я оказался на маленьком дворике с левой стороны тюрьмы. Направо от меня калитка в стене. Я уверенной походкой направился к ней, крепко сжимая в руке револьвер, на случай, если кто-нибудь что-нибудь затеет.

Вдали, впереди здания тюрьмы, слышны какие-то крики.

Я вышел через калитку и побежал по дороге. Пробежал ярдов сто и оглянулся. Парень, стоявший на часах с левой стороны стены, прицелился в меня из ружья. Я отпрыгнул в сторону на секунду раньше, чем он спустил курок. Когда он выстрелил, я бросился на землю и стал, в свою очередь, прицеливаться в него. Парень решил лучше спрятаться в тюремном дворе.

Я встал и бросился бежать дальше. Как же быстро может бежать человек, когда захочет!

Через некоторое время я повернул налево и пошел по тропинке через кустарник. Минут через десять я очутился у подножия горы к востоку от Темпапа, а кабачок остался позади меня справа.

Может быть, я гораздо лучше знаю местность, чем это предполагал Педро…

Я шел еще некоторое время, потом нагнулся за кактусами и прислушался.

Кое-что услышал. Я понял, что произошло. Парни, которые ожидали меня, шумели с той стороны тюрьмы, куда я должен был выйти по указанию Педро. И сейчас они побегут туда, где, как я говорил Педро, стоит моя машина, т. е. с восточной стороны города.

Только они там ничего не найдут, потому что машину-то я оставил на северной стороне, причем она на полном ходу, никакой карбюратор не засорился.

Я немного посидел, отдохнул и начал пробираться на север. У меня пока еще не было определенных планов, но одно было совершенно ясно: нужно дождаться ночи. Откровенно говоря, я очень люблю темноту, особенно когда того и гляди какой-нибудь парень всадит в тебя пулю просто так, посмотреть, как ты будешь корчиться.

Через некоторое время я добрался до оврага, где оставил машину. Я открыл капот и вытащил оттуда ящик с инструментами. Он у меня с двойным дном. Из ящика я достал свой люгер и кварту виски. Выпил и развалился в кактусах примерно в ста ярдах от машины, зажав между коленями люгер, на случай, если какой-нибудь слишком любопытный парень окажется поблизости.

Я решил немножко поспать, потому что мне это было совершенно необходимо в связи с предстоящими событиями.

ГЛАВА 3

ПРЕЛЕСТНАЯ МАТРОНА

Я проснулся в 11 часов.

Светила луна, отбрасывая причудливые тени от кактусов и иудиного дерева. Да, мексиканская пустыня представляет собой довольно любопытное зрелище ночью, прямо-таки в дрожь бросает.

Я закурил сигарету и задумался о Пеппере. Я думаю, что было бы очень полезно для всех, если бы мы знали, на что именно наткнулся Пеппер. В чем тут дело?

Вы, вероятно, уже поняли, что Пеппер колоссальный парень. Отличный агент ФБР, а сердце у него, как у двух львов. К тому же он очень красивый парень, и девчонки прямо-таки пачками влюбляются в него. Этот парень слишком умен и хитер, чтобы просто так, без всяких к тому оснований, исчезнуть с лица земли, если только, конечно, никто его не подстрелил.

Я располагал только информацией: Пеппер работал в округе Аризона. Оттуда он позвонил нашему старшему агенту и сообщил, что он напал на след очень интересного дела и что для этого ему необходимо перебраться через границу. Дело важное, прямо до чертиков, и действительно срочное. Для того, чтобы все распутать, ему потребуется две или три недели, после чего он пришлет подробный отчет. А сейчас у него нет времени сообщать какие бы то ни было подробности, у него буквально горит под ногами.

Из чего я заключаю, что, каково бы ни было дело, которое привело Пеппера в хижину, куда его доставил Домингуэс, началось оно с нашей стороны границы. Но ведь даже у них в Мексике есть телеграф и телефон, он мог бы связаться с нами.

А когда старший агент не получил от парня ни одной весточки, он начал беспокоиться, и они послали меня. Сейчас мне очень хотелось бы знать, что произошло там, а что пустая брехня.

А интересную историю он рассказал, и, по-моему, вряд ли у Домингуэса хватило бы ума сочинить ее, вероятно, какая-то доля правды в его рассказе есть.

Мои мысли перешли к Домингуэсу. Как говорится, ясно, как апельсин, два обстоятельства. Первое, Домингуэс знал, что я приехал в Мексику для того, чтобы узнать все относительно Пеппера. Он сразу догадался об этом, как только официант рассказал ему, что я спрашиваю о Домингуэсе и о той дамочке. Все остальное просто инсценировка. Домингуэс пообещал полицейскому несколько долларов за то, чтобы отправить меня в тюрьму. Потом они собирались разыграть со мной старый номер.

Если бы они просто убили меня, то правительству Соединенных Штатов это, может быть, и не понравилось. Поэтому они арестовали меня за скандал в таверне, а по мексиканским законам, если арестованный попытается убежать, стража имеет право стрелять в него.

Это доказывает, что у Домингуэса есть голова на плечах, раз ему пришла такая великолепная идея запихнуть меня в тюрьму, чтобы потом убить меня при попытке к бегству.

И вот почему я думаю, что все рассказанное мне вчера Педро, правда. Зачем ему утруждать себя придумыванием всякой лжи, если он считал, что не успею я, выбравшись из тюрьмы, сделать и десяти шагов, как меня нагрузят таким количеством свинца, как будто я фабрика по производству пушечных ядер.

Ну, что же мне теперь делать? Я лежал, покуривая, с расстегнутым воротником рубашки, потому что, верьте мне, было так гнусно и жарко, что пот буквально ручьями лился по спине.

Я думаю, что можно сейчас сделать две вещи: я могу сесть в машину и поехать с максимальной скоростью в ближайший городишко, зайти там к начальнику полиции и предъявить ему мое удостоверение личности. После этого мне придется провести маленькое объяснение, почему именно один из агентов Федерального бюро расследований под именем мистера Хеллупа работает в одном из мексиканских округов, не поставив об этом в известность мексиканские правительственные органы. Вы согласитесь со мной, что получится довольно некрасивая картина.

А каков же второй путь? Сказать вам по совести, я сам его не вижу, потому что, мне кажется, если я буду продолжать заниматься этим делом, у меня есть все шансы в самое ближайшее время досыта начиниться свинцом, а хотите — верьте мне, хотите нет, я не такой парень, который жаждет поскорее превратиться в покойника.

Интересно, что произошло в тюрьме, после того как я оттуда удрал? Возможно, Педро говорил правду о том, что во второй половине дня оттуда уходят почти все работники. Тогда, значит, Педро и часовой все еще сидят запертыми в камере.

Возможно, они разорвали себе от крика глотки и никто их не слышит, если только парень, стоявший у ворот тюрьмы, тот, который целился в меня, не участвует с ними в заговоре.

Хотя вряд ли часовой, которого я запер в камере, рассказал о наших планах кому бы то ни было, потому что в этом случае ему пришлось бы поделиться деньгами, а мексиканцы не любят делить добычу.

Нет, пожалуй, парню, стоявшему у ворот, ничего не говорили, он и так сам, по долгу службы, должен был, увидев, как я выбегаю из тюрьмы, стрелять в меня. А может быть, ему все-таки было все известно? И он пошел в тюрьму и увидел, что Педро и тот парень заперты в нашей камере?

Кстати, я, кажется, положил ключи в карман? Совершенно верно. Значит, если комендант, у которого дубликаты ключей, не придет в тюрьму до завтрашнего дня, как об этом говорил Педро, они все еще сидят, голубчики, под замком. Вот потеха-то!

Ну что ж, надо принимать какое-то решение. Пожалуй, я буду делать то, чего Педро от меня совсем не ожидает. Вы, вероятно, уже поняли сами, что я наговорил ему целый ворох всякой чепухи.

Во-первых, сказал ему, что оставил машину там, где никогда ее не оставлял. Потом я ему наврал, что в машине засорился карбюратор. И он всему этому поверил. И, вероятно, Педро считает, что как только я выбрался из тюрьмы, я быстренько пошагал из тюрьмы пешочком в город, где я буду в безопасности.

Что же, это очень хорошо. Он постарается перехватить меня на пути. И если только ему удастся выбраться из тюрьмы, он немедленно вскочит на коня и помчится догонять Лемми Коушна, чтобы вручить ему где-нибудь в лесочке пару визитных карточек, выпущенных из дула револьвера.

И вот каков мой план: Педро рассказал мне, где находится дом Фернанды. Он рассказал мне это, будучи уверен, что я никогда не смогу туда попасть. И потому именно в этом месте, то есть в доме Фернанды, он меньше всего будет меня искать.

И именно потому я сейчас к ней отправлюсь, потому что если Фернанда не виделась с Педро с тех пор, как я расстался с ним в тюрьме, может быть, мне удастся выудить у этой бабенки какие-нибудь сведения.

Я встал, стряхнул с себя пыль и подумал: что за черт, почему мне всегда поручают такую работу? Все-таки я не теряю надежды когда-нибудь получить приятное задание где-нибудь в Нью-Йорке или в другом таком месте, где дамы — настоящие дамы и все такое прочее.

Я подошел к машине и засорил карбюратор. Если я сам не собираюсь пользоваться ею, пусть и никто ею не пользуется.

С того места, где я сижу, спрятавшись за кактусами, мне хорошо виден этот домик. Маленькое одноэтажное здание, приютившееся с левой стороны дороги, идущей на север страны. Дворик окружен белой изгородью, и кто-то разбил красивую дорожку от ворот к входной двери. При лунном свете получается эффектная картина.

Из моего укрытия также видно, что в одной из комнат, которая смотрит на дорогу, горит свет. Окно выходит на веранду.

Домик хорошенький, в испанском стиле, и стоит он в одиночестве. По крайней мере, на расстоянии двух-трех миль с обеих сторон нет ни одного здания. Может быть, хозяйка этой виллы разыгрывает из себя Грету Гарбо, проводящую свои дни в уединении.

Теперь, добравшись сюда, я уже не так уверен в правильности своего решения. Откуда мне знать, что Домингуэс не сидит сейчас в этой хате со стаканом виски в одной руке и с пушкой в другой в надежде, что я вот-вот заявлюсь?

Но, с другой стороны, маловероятно, чтобы он сюда пришел. Как я уже говорил раньше, по-видимому, этот парень находится сейчас в засаде в полной уверенности, что я топаю пешочком ему навстречу.

Жара, как в аду! Я встал, постоял немного, обмахиваясь шляпой, потом достал из кармана люгер и запихнул его за пазуху, потому что уж если кто-нибудь сейчас и захочет завязать со мной перестрелку, то первым все-таки выстрелю я.

Я потихоньку направился к дому, все время держась в тени кустов и кактусов. Подошел с задней стороны дома, перелез через забор и пополз. Время от времени я прислушивался. Ничего не слышно. Постоял там чутьчуть и решил, что поскольку в передней комнате горит свет, значит в доме кто-то еще не спит.

Если бы там было несколько человек, был бы слышен разговор, но было тихо, и, значит, Фернанда одна. О'кей. Отсюда мы и начнем.

Тем же путем я вернулся обратно в кусты, где раньше прятался, потом пошел в сад через ворота и по дорожке дошел до дверей дома. Хорошая дверь, дубовая, с железным орнаментом, в испанском стиле.

Постучал, и минуты через две послышались чьи-то шаги. Дверь открылась, и на пороге стояла индейская девушка.

— Слушайте-ка, — сказал я, — что, сеньора Фернанда дома?

Она кивнула, уставившись на меня вытаращенными глазами.

— А у нее никого нет? — спросил я. Она покачала головой.

— О'кей, — сказал я. — Ну-ка, пойди в дом и скажи сеньоре, что пришел сеньор Хеллуп и хочет поговорить с ней.

Девушка ушла, накинув на дверь цепочку. Минуты через две она вернулась и впустила меня.

Я зашел и очутился в красивом четырехугольном холле. По стенам развешаны мексиканские покрывала и тому подобные вещи, вообще обстановочка о'кей. В это время из двери направо входит Фернанда и улыбается.

Я уже говорил вам, ребята, раньше, что эта дамочка красавица, но я вам не сказал и половины до чего она хороша.

На ней было домашнее черное платье, все кружевное, и мантилья. Славная дамочка! На все сто! Она улыбалась мне чуть заметной улыбочкой.

— Милости просим, сеньор Хеллуп, — сказала она. — Я вас ожидала.

Улыбка сбежала с ее лица и оно сделалось печальным. Я начал быстро соображать насчет этой Фернанды.

Я уже говорил вам раньше: мне непонятно, почему такая дама, у которой есть все, что полагается, почему она путается с таким парнем, как Домингуэс? Сейчас мне в голову пришла эта же мысль.

Может быть, Домингуэс располагает какими-нибудь порочащими ее сведениями? Очень часто подобные дамочки имеют в своем прошлом довольно темные пятнышки.

И тут я подумал: не исключена возможность, что я могу рассчитывать на какой-то шанс у Фернанды. Я положил на стол шляпу и пошел за ней. Длинная комната, расположенная во всю длину домика. Чертовски хорошая мебель, все старое, добротное, в испанском стиле. Ни одной вещи от Гранд Рапиде. Классное местечко.

Она подвинула к окну, выходящему на веранду, кресло и столик и жестом пригласила меня сесть. Потом подошла к буфету и налила мне виски. Я слышал, как звенели кусочки льда, и подумал, как этой дамочке удается здесь, в такой жаре, получать лед?

Я с удовольствием увидел, что в ее руках была бутылка виски любимого сорта. Я все время смотрел на нее, пока она наливала. Надо признаться: она одна из тех дамочек, на которых приятно смотреть. Двигается она легко и мягко, как кошка. В черном кружевном платье, сквозь которое просвечивали ее белые руки, она выглядела на миллион. Потом я подумал, что, пожалуй, мне лучше сосредоточиться на предстоящей работе, и тут вдруг обнаружил, что у меня нет никакого плана действий.

Все еще улыбаясь, она подошла ко мне и поставила стакан на столик.

— Я ожидала вас немножко раньше, сеньор Хеллуп, — сказала она. — Педро известил меня, что вы придете, но только это должно было произойти немного раньше. Что-нибудь случилось?

Я взял стакан и начал отхлебывать виски маленькими глоточками, просто чтобы потянуть время и придумать что-нибудь.

Вероятно, Педро прислал ей весточку после того, как он поговорил с часовыми, и до того, как я убежал из тюрьмы, а после моего побега у нее никаких известий из тюрьмы не было. А может быть, она вообще врет относительно того, что Педро ее предупредил.

И вдруг меня осенила мысль, как мне следует разыграть все дело. Я рискну и сделаю то, чего от меня никто не ожидает. Может быть, я отвешу этой дамочке немного правды, но разбавлю ее такой порцией вранья, что получится нужная смесь.

— Слушайте, Фернанда, — сказал я. — Я буду с вами откровенен. Мне не хочется, чтобы такая красавица впуталась в какую-нибудь историю, из которой потом трудно будет выбраться. Понимаете?

Она смотрит на меня все еще с той же улыбочкой и ротик ее слегка полуоткрыт. Я ведь говорил вам, кажется, ребята, что у этой куколки очаровательные зубки? Они сверкают, как жемчуг.

— Есть весьма серьезные причины, почему я опоздал, Фернанда, — продолжал я. — Сегодня днем я удрал из тюрьмы. Только не в том направлении, где меня ожидали парни с оружием. О'кей, я пошел к своей машине и затратил часа полтора на то, чтобы найти телеграф.

Я следил за ней, как кошка за мышью. По-моему, веки у нее слегка дрогнули.

— Так вот, — продолжал я, — поскольку в настоящее время техасским копам известно все о том, что здесь происходит и где я нахожусь, я думаю, что мы с вами можем откровенно поговорить.

Она встает, идет к буфету и возвращается оттуда с пачкой сигарет. Потом подает мне сигарету, дает прикурить, закуривает сама и возвращается на свое место.

— Сеньор Хеллуп, — говорит она спокойно. — Поверьте мне, ваши слова являются для меня загадкой. Я ничего не понимаю, о чем вы говорите.

— Не понимаете? — спросил я. — С какого времени вы знаете Домингуэса?

Она пожала плечами.

— Я познакомилась с ним не очень давно. Очевидно, вы сами могли убедиться, что Педро — дикарь. Он всегда берет то, что хочет, и редко спрашивает на это разрешение у кого бы то ни было.

Я встретила его месяца три назад и с тех пор пыталась два или три раза порвать… ну, скажем, наши дружеские отношения. Но на это он не соглашается.

К тому же Педро очень мало волнует, если ему придется ответить еще за один маленький проступок вроде моей внезапной смерти, которая произойдет в случае, если я не соглашусь выполнить его волю.

Я кивнул. Может быть, она говорит правду. Может быть, именно так и обстоят дела.

— Да, — сказал я. — Надо полагать, его так же мало взволнует, если кто-нибудь вдруг пристрелит и меня. Да, Фернанда?

Она пожала плечами.

— Если вы действительно телеграфировали в Техас, тогда вам не угрожает никакая опасность. Я думаю, Педро не будет таким дураком, чтобы нарываться на неприятности крупного масштаба.

Она откинулась на спинку кресла, закинула руки за голову и смотрит на меня. Я уже неоднократно пытался объяснить вам, ребята, что сексаппил Фернанды на самом высшем уровне, и когда она так сидела и смотрела на меня широко открытыми глазами, она напомнила мне одну девчонку из одного местечка, где мне пришлось побывать как-то по делу.

Я подумал: может быть, эта Фернанда не такая уж плохая женщина и согласится помочь мне в работе. В конце концов должен же я хоть кому-нибудь доверять здесь, потому что пока я только тем и занимаюсь, что делаю круги, пытаясь поймать сам себя.

Она встает, подходит ко мне и берет пустой стакан. При этом она так близко нагнулась, что до меня донесся аромат ее духов. И должен вам сказать, это еще тот аромат! Знаете, такой тонкий, вызывающий истому. Им пользуются умные бабенки, чтобы вызвать у вас желание схватить их в объятия… Но к чему эти разговоры сейчас? Может быть, вы сами когда-нибудь испытывали подобные же чувства.

Она подошла к буфету и налила мне еще стакан. Я встал и сел на ручку ее кресла, пристально глядя ей в глаза.

— Слушайте, Фернанда, — сказал я. — Понимаете ли, я попал тут в одну историю и мне нужна чья-нибудь помощь, я должен кому-то довериться, и вот я выбрал вас для этой цели, но только поймите меня правильно, бэби, не вздумайте вбить себе в очаровательную головку мысль, что вам удастся обмануть меня, потому что даже если по вашей милости меня убьют, все равно к вам из могилы будет являться Лемми Коушн и бить вас по самым больным местам. Понимаете?

Она поставила на столик свой стакан, глаза у нее буквально выкатились на лоб.

— Святая Мадонна, — прошептала она, — Лемми Коушн… Она судорожно глотнула. Я улыбнулся ей.

— Да. Разве вы что-нибудь слышали обо мне? Она кивнула.

— Сеньор, — сказала она. — Год назад я была в Эрмосильо. Я там пела в кафе и много слышала о вас. Мне рассказывали о деле Мадрале. Рассказывали, как вы убили Гуарчо, как вы провезли через пустыню Нансена, через его собственную страну, на глазах его соотечественников, и никто ничего не заметил.

Я тогда сказала себе: если святые будут жалостливы ко мне, я обязательно когда-нибудь встречусь с таким человеком, как вы. И вот теперь вы здесь, в моей комнате, курите мои сигареты и собираетесь выпить виски, которое я с гордостью вам налила. Мадонна, что за мужчина!

Я молчал. И какого черта я мог ей сказать? Если бы я знал, как начать, я бы уже давно что-нибудь брякнул.

Она подошла ко мне, поставила на столик вино, потом сделала шаг назад и церемонно поклонилась мне, как будто я сиамский король или еще что-нибудь в этом роде.

Потом нежным голосом пролепетала ту чертовщину, какую они всегда брешут вам здесь, в Мексике, если вы, придете в их дом.

— Сеньор Коушн, — сказала она, — этот дом ваш и все, что в нем, тоже ваше.

Она смотрит мне прямо в глаза, стоит от меня на расстоянии полшага. И не знаю, как это случилось, прежде чем я успел что-нибудь сообразить, эта дамочка оказалась у меня в объятиях, и я целовал ее как герой кинокартины в любовной сцене, когда ему сказали, что репетиция окончена и съемки начались.

В то же время внутренний голос твердил мне, чтобы я не очень-то увлекался этим делом, а был начеку, хотя это не так-то легко, когда у тебя полна охапка такой очаровательной женщины.

Потом она слегка вскрикнула и попыталась вырваться. Я понял, в чем дело. Она наткнулась на мой люгер, который я спрятал за пазухой. Я вытащил его и положил на столик рядом со стаканами.

— О'кей, Фернанда, — сказал я. — Все это очень мило, и, может быть, когда мы закончим наши деловые переговоры, мы опять вернемся к этому чудесному занятию, а пока садись-ка на этот стул и слушай меня внимательно.

Она ничего не ответила. Просто пошла и села. Она смотрела на меня, как та маленькая девочка из Ист-Сайда, где мне в прошлом году пришлось побывать, смотрела на портрет Кларка Гейбла.

— Вот в чем дело, — сказал я ей. — Есть такой парень по имени Пеппер, это специальный агент Федерального бюро расследований. Этот парень работает в округе Аризона, о'кей. Так вот, однажды он позвонил старшему агенту и сказал, что напал на след одного тепленького дельца, что для этого ему нужно поехать в Мексику и что он считает, что все расследование займет у него недели две-три, не больше. С тех пор о нем ничего не слышали. Поэтому меня и послали разыскивать Пеппера.

Я болтался в этих краях, пока наконец одна женщина не сказала, что видела парня, похожего на Пеппера, он шел вместе с Домингуэсом. Она также сказала, что была тогда и ты, и назвала мне твое имя. Поэтому я приехал сюда и узнал, что ты находишься в Темпапа и поешь в какой-то косоглазой таверне.

Я поразмыслил и решил, что если ты находишься здесь, значит, и Домингуэс здесь. И я оказался прав. Потом меня решил разыграть Домингуэс. Он затащил меня с собой в тюрьму, якобы потому, что это единственное место, где мы можем спокойно обо всем поговорить.

Потому ему пришла в голову мысль: подкупить часового, чтобы он выпустил сначала меня, потом его, но я понял, что он хотел сделать так, чтобы меня убили «при попытке к бегству». И тут я тоже оказался прав.

О'кей. Когда мы сидели с ним в тюрьме, он рассказал мне, что охранял одного парня по имени Джеймсон на гасиенде у подножия Сьерра Мадре. Он вообще много чего наговорил, например о взрыве, о том, что туда приезжала какая-то дама, но немного опоздала и поэтому не взлетела на воздух вместе с этим парнем.

Так вот. В назначенное время я убежал из тюрьмы, но не таким путем, который предложил мне Педро. Я всыпал как следует часовому и стукнул по башке Педро. До этого я рассказал ему, что у меня сломалась машина. Поэтому теперь он думает, что я шагаю пешком, и как только выберется из тюрьмы, он бросится мне вдогонку, чтобы помешать мне рассказать там все, что я узнал от него.

О'кей. И вот теперь я здесь и не знаю, что делать дальше.

Фернанда все еще сидит в своем кресле и смотрит на меня таким взглядом, как будто я самое лучшее, что она видела на своем веку. Сидит она, скрестив руки, и надо вам сказать, я еще раз убедился, что это классная дамочка, испанка на все сто процентов, ни одной капли индейской крови.

— Лемми, — говорит она, — я скажу тебе правду. Я дружила с Домингуэсом потому, что мне это было необходимо. У меня был муж, меня заставили выйти за него, когда я была еще совсем молодая. А он очень плохой человек, он превратил мою жизнь в ад. При первой же возможности я удрала от него. Но он поймал меня и вернул обратно. Тогда я подумала о Домингуэсе, которого все боятся, потому что он убийца.

Я заплатила Домингуэсу столько, сколько он запросил, чтобы он помог мне убежать. Я знала, что муж побоится преследовать меня, когда узнает, что я ушла с Педро. И я была права.

Но между мной и Педро никогда ничего не было. Вообще ни один мужчина никогда в жизни ничего для меня не значил до этого момента. А теперь я люблю тебя.

Она встает, подходит ко мне, прижимает свой очаровательный ротик к моему и награждает таким поцелуем, от которого мог бы проснуться сам Рип Ван Винкль. Потом она возвращается на свое место и садится. Все движения этой красотки спокойны, грациозны и обдуманны.

— Я мало что знаю о Пеппере, — продолжала она. — Знаю только, что Домингуэс уехал куда-то с молодым человеком, американцем. Больше ничего. Но Педро рассказывал мне о гасиенде, которая находится у подножия Сьерра Мадре, на расстоянии примерно однодневного пути отсюда.

Она встает, берет мой стакан и идет к буфету. Я заметил, что на сей раз она себе виски не наливала, просто лед с лимоном. Предусмотрительная дама.

— Педро прислал мне из тюрьмы письмо. Он сказал, что сегодня ночью он ко мне сюда придет. Ноя думаю, что ты прав, Педро, конечно, помчался за тобой, чтобы убить тебя. Он не может ни в коем случае допустить, чтобы ты приехал в Сен-Луи и все рассказал.

Она принесла мне стакан, а сама вернулась обратно к буфету и осталась там в тени.

— Слушай, Лемми, — сказала она. — Если Педро помчался за тобой по дороге в Сен-Луи, он прекратит погоню примерно к этому времени. Он поймет, что тебе удалось удрать, и тогда он приедет сюда. Возможно, он подумает, что ты так безрассудно храбр, что поедешь на гасиенду один, тогда и он поедет туда вслед за тобой. Но сначала остановится у меня, чтобы немного отдохнуть. А на гасиенду он поедет обязательно, потому что теперь ему во что бы то ни стало необходимо убить тебя.

Поэтому, если ты хочешь поехать туда один, надо это сделать немедленно. Если сюда приедет Педро, я сделаю все, чтобы задержать его и дать тебе время доехать до гасиенды, сделать все, что тебе нужно, и уехать оттуда. Но только ни в коем случае не оставайся потом в Мексике, возвращайся к себе обратно.

— А как насчет тебя? — спросил я. Она пожала плечами.

— Может быть, когда ты вернешься в Нью-Йорк, я пришлю тебе весточку, и даже приеду к тебе. Ну, как тебе нравится такая перспектива?

Я улыбнулся.

— Что ж, давай попробуем, О'кей, Фернанда, — сказал я. — Я поступлю так, как ты советуешь. Поеду сейчас на гасиенду, все там осмотрю и, может быть, смоюсь из Мексики, а может быть, и нет. Может быть, я еще вернусь к тебе и мы продолжим нашу беседу.

Я встал и направился к веранде. Вдруг я услышал какое-то движение позади себя. Я повернулся.

Она шла ко мне с суровым выражением лица. Сначала я удивился, почему она такая строгая, а потом увидел в ее руке маленький черный автоматический пистолет.

— Ты дурак, — сказала она. — Значит, ты поверил мне. Бравый, умный Лемми Коушн оказался таким дураком, что его смогла провести женщина. Ну, иди, становись спиной к стене.

Я встал. Не могу передать, какими словами я себя ругал. Это я-то… и дал провести себя какой-то паршивой бабенке. И что, черт возьми, она собирается делать?

Я стою, прислонившись к стене, около буфета, лицом к веранде. Она медленно подходит и останавливается ярдах в двух от меня. Я чувствую, как у меня по спине струится пот.

— Я сейчас тебя убью, сеньор Коушн, — сказала она. — В какое место ты предпочитаешь получить пулю? В голову? В живот? В спину??? Говорят, если выстрелить в живот, человек долго мучается, прежде чем умрет. Может быть, вы все-таки скажете мне, что вы выбираете?

Все это она говорила с дьявольской улыбкой на губах.

Мозг мой лихорадочно работал, но я никак не мог придумать способ выкарабкаться из западни. Где-то в голове у меня мелькнула мысль: а почему, собственно, я доверился этой женщине? Вообще-то я редко ошибаюсь в женщинах. Почему же я поверил этой?

Потом я снова начал обзывать себя последними словами. Интересно, что скажут в Федеральном бюро, когда узнают, что был такой осел Коушн, который позволил красивой бабенке убить себя где-то в Мексике, бабенке, которая разыгрывала с ним старый номер и заставила его выложить на стол револьвер.

Она подошла еще ближе. Она смотрит мне в лицо, и пистолет не шелохнется в ее руке.

— О'кей, бэби, — сказал я. — Я был ослом, стреляй! Куда тебе нравится, для меня это теперь не имеет никакого значения. Но позволь мне сказать тебе одно: федеральные мальчики непременно разыщут тебя. Будь спокойна. Это так же верно, как то, что ты сейчас держишь в руке пистолет. Может быть, это произойдет в этом году, может быть, в будущем, но ты свое получишь! Обязательно получишь.

— Ах, как это интересно, — сказала она. — Ну, адью, сеньор Коушн!

Я увидел, что пальчики ее уже прикоснулись к курку. У меня даже мороз по коже пробежал, но я взял себя в руки. Ну, что ж… Вот и все…

Она нажала на курок, и вдруг крышка автомата раскрылась и оттуда выскочила сигарета. Чуть не умирая от смеха, она предложила эту сигарету мне.

Я стоял у стены с видом величайшего в мире, просто классического олуха, только что оторвавшегося от мамашиного фартучка. Мне даже нисколько не стало лучше, когда она подошла ко мне вплотную и обняла меня за шею. Я чувствовал, что она вот-вот лопнет от смеха. Эта дамочка умеет красиво разыгрывать роль!

Потом я все понял и тоже начал смеяться. Вы должны согласиться, что у этой бабенки колоссальное чувство юмора.

Я взял сигарету, она поднесла спичку.

— Лемми, — сказала она после небольшой паузы. — Мне теперь совершенно ясно: ты нуждаешься, чтобы за тобой кто-нибудь присмотрел. Я беру это на себя, а ты должен меня слушаться. Вот мой план. Сейчас я приготовлю тебе еды, а ты в дальнем конце двора найдешь коня. Оседлай его и возвращайся сюда за едой, я дам тебе бутылку воды. Потом ты вот по этой дороге будешь все время держаться прямо на север. У подножия горы ты найдешь гасиенду. Самое позднее, ты будешь там завтра вечером. Если Педро придет сюда, а, по-моему, он должен примчаться, я его обману, пошлю в другую сторону.

Когда ты там все сделаешь, возвращайся сюда. Я буду тебя ждать.

Она положила голову мне на плечо и смотрела на меня своими очаровательными глазками, сверкавшими, как звезды.

— А теперь скажи мне до свидания, только как следует скажи!

Я схватил ее. Уверяю вас, ребята, эта девочка на все сто процентов соответствует тому, что предписано докторами.

Потом она оторвалась от меня и смылась.

Я вышел на веранду и направился по тропинке к конюшне. Я надеялся, что сумею оседлать лошадь и приготовиться к дороге раньше, чем она придумает такое, что задержит меня здесь и полностью вышибет у меня все мысли о работе.

Одни ребята родятся счастливчиками, другие — нет. Что касается меня, я принадлежу к породе счастливчиков.

Я оседлал лошадь и оглянулся. На веранде стояла Фернанда и махала рукой.

Где-то вдали в пустыне меня ждет гасиенда. Я подумал: жизнь может быть гораздо хуже, чем она есть сейчас.

Во всяком случае парень, который сказал, что нельзя мешать служебные дела с любовью, был не совсем нормальным.

Вот так-то.

ГЛАВА 4

ПРОЩАЙ, ПЕППЕР!

Когда я увидел, в каком месте расположена гасиенда, меня чуть не хватил удар, потому что тот, кто ее строил, должно быть, уж совсем спятил. Всю дорогу я надеялся, что, когда доберусь до этой проклятой гасиенды, меня там будет ждать тень, прохлада, вода. Но оказалось, что гасиенда расположена прямо посередине пустыни, и никого и ничего поблизости.

С того места, где я стою, мне хорошо виден забор, о котором говорил Педро, а немного выше, на подъеме, стоит гасиенда.

При лунном свете эта белая хата представляет собой жуткое зрелище, как город-приведение, о котором я в свое время читал в сказках. Правая сторона гасиенды полностью разрушена, а левая о'кей. Может, взрыв был совсем уж не такой силы, как говорил Педро.

Я привязал лошадь к воротам и вошел. Кругом так тихо, что, кажется, можно эту тишину резать ножом.

Я чертовски устал. Мне совсем не нравится охота в мексиканской пустыне. И какой в этом смысл?

Когда я подошел поближе к гасиенде, я увидел с левой стороны у забора избушку, в которой жил Педро со своими парнями, когда они несли здесь службу охраны. От ворот шла дорожка, обсаженная гигантскими кактусами, грязным кустарником и засохшими деревьями. Видно, какой-то псих пытался придать чертову логову классный вид, Меня это только рассмешило — с таким же успехом он мог попытаться вымостить асбестом дно ада.

И хотел бы я узнать, что тут делал этот парень Джеймсон, да еще с какой-то дамочкой, да с секретарем, и еще черт знает с кем!

Я подошел к гасиенде. Деревянный портик, а по бокам посажено два тополя, ну, знаете, вся эта мексиканская ерунда.

Я толкнул дверь ногой и вошел. И верите вы мне или нет, но никто даже не побеспокоился забрать мебель. Холл обставлен, как полагается, только на всем лежит огромный слой пыли. Очевидно, со времени взрыва здесь никого не было, потому что на пыльном полу нет никаких следов. Да, это именно такое местечко, которое может бросить тебя в дрожь, если только вообще вы этому подвержены.

Справа и слева от холла находятся комнаты. Я заглянул в них. Мебель полностью сохранилась, и на всем такой же толстый слой пыли.

Я прошел по коридору к задней стене дома, к месту взрыва. По дороге в темноте задел какой-то предмет, оказавшийся граммофонным ящиком. Может быть, кто-то взлетел на воздух именно в тот момент, когда заводил его.